Барская ласка

Контент 18+ Если вам меньше,покиньте страницу


И тут его прорвало. Всё барское воспитание, вся выдержка — к чёрту, в тартарары. Он рванул её к себе, опрокинул на смятые простыни, и руки его, ещё минуту назад беспомощно комкавшие бархат, вцепились в неё с хищной, первобытной жадностью.

Косы — боже, какие косы! Смоляные, тяжёлые, они змеями вились по подушке, стекали через край постели, и в их вороньей черноте тонули пальцы. Он рвал их, наматывал на кулак, запрокидывая её голову, чтобы видеть эти глаза — глаза бесёнка, насмешливые, горящие, с золочёными крапинками в глубине. Она смеялась, скалила ровные, как жемчуг, зубы, и от этого смеха у барина мутился рассудок.

Он рванул сарафан — тонкий лён затрещал, обнажая тело. Грудь выкатилась тугая, полновесная, четвёртого, видать, номера, с тёмными, спелыми вишнями сосков, уже затвердевшими от возбуждения. Барин впился в них ртом, жадно, по-щенячьи, сосал, кусал, а руками уже шарил дальше, ниже, туда, где начинался этот сказочный провал талии и вздымался крутой, широченный зад — ядрёный, крестьянский, от которого у любого мужика руки зачешутся.

Он перевернул её, не глядя, навалился сверху, раздвигая коленом её бёдра. И там, в розовом полумраке плоти, уже ждала его копна — буйные, курчавые заросли, влажные от первого желания. Барин зарычал — и вошёл.

Вошел сразу, целиком, до упора, пробивая эту тесноту, эту влажную, горячую плоть, что сжалась вокруг него, как рука. Она вскрикнула — не то от боли, не то от радости, — и выгнулась навстречу, обхватив его ногами за пояс.

И началось.

Он вбивал в неё, как сваю, как одержимый. Каждый удар отдавался в нём самом сладкой, тягучей болью. Он смотрел, как ходит под ним это необъятное, белое тело, как взлетают и опадают груди, как трясётся этот роскошный зад, и чувствовал, что ещё немного — и разорвётся сердце. А она стонала.

Стонала громко, не стесняясь, на весь дом. Не по-барски, тоненько и жеманно, а по-простому, по-портовому, как те девки, что провожают корабли. Сочно, хрипловато, с матерными выкриками, от которых у барина кровь в жилах закипала и член становился чугунным. Слова, каких он отродясь не слышал в гостиных, летели из её алого рта, перемежаясь с хриплым, рваным дыханием.

Он уже не трахал её — он насиловал самою жизнь, вколачивал в эту плоть всю свою тоску, всю барскую блажь, всё, что копилось годами в душном особняке. А она принимала. Принимала и требовала ещё, сжимая его в себе так, что звёзды из глаз сыпались.

Кончил он внезапно, как выстрелил. Вцепившись зубами ей в плечо, чтобы не заорать на всю округу, он излился в неё глубоко, горячо, долго-долго, чувствуя, как последняя капля жизни уходит из него в это тугой, податливый низ.

Он рухнул рядом, мокрый, обессиленный, ловя ртом воздух.

Она лежала, раскинув руки, и тяжело дышала. Груди её вздымались, меж ними струился пот. В распахнутых глазах, обращённых в потолок, плясали бесенята.

— Ну, барин... — выдохнула она наконец, и голос её был низким, хриплым, как виолончель. — Уважил...

Барин молчал. Только гладил её по крутому, влажному бедру и думал, что всё в этой жизни — тлен и суета, а вот это, вот это, может, и есть единственная правда на земле.