Барские забавы на выезде

Контент 18+ Если вам меньше,покиньте страницу

Барские забавы на выезде.

Усадьба встрепенулась спозаранку. Барин выходил на крыльцо — свежий, выбритый, в сюртуке тонкого сукна, с тросточкой, которой он похлопывал по лакированному голенищу. Тройка вороных нетерпеливо перебирала копытами, кучер Степан натягивал вожжи.

— К соседу, стало быть? — спросила Оксана, выходя вслед. В рубахе до пят, простоволосая, сонная, но в глазах уже прыгали те самые бесенята.

Барин обернулся, окинул её взглядом — от тяжёлой косы до босых пяток — и согласно кивнул.

— Жди к вечеру. А ежели задержусь... ты тут без меня не балуй.

Она усмехнулась, сверкнув жемчужными зубами, и спрятала усмешку в рукав.

Барин вскочил в коляску, и тройка понеслась — пыль столбом, ветер в уши, колокольчик заливается.


Сцена вторая: У соседа

В соседской усадьбе, сказывали, порядки заграничные: то ли немецкий дух, то ли французский разврат, а может, и вовсе чертовщина какая. Говорили, сосед из самого Петербурга выписывал книжки с картинками, где люди узлами вязаны, и девок своих порол не для острастки, а для удовольствия.

Барин наш стучался в ворота с лёгким сердцем и тяжёлым низом.

Встретили хлебосольно: в гостиной уже дымился пунш, на диванах возлежали девицы — все как на подбор, ядрёные, румяные, с толстыми косами и глазами маслеными. Сосед, сухопарый, с седыми бакенбардами и беспокойными глазами, хлопал барина по плечу:

— А-а, голубчик! Заждались. У нас нынче вечер обещается быть... пикантным. Весь сюрприз, батенька, весь сюрприз!

Барин огляделся. Среди девиц узнал Оксану — ту самую, что провожала его утром. Вот бестия! Перебралась раньше хозяина.

— Это ж моя... — начал было барин.

— А теперь наша, — перебил сосед, подмигивая. — Не жадничай. Нынче всё общее.

Сцена третья: Шибари

Завели во флигель, где свечи горели красным, а на стенах висели верёвки — пеньковые, шёлковые, всякие.

Оксану раздели догола. Она стояла гордо, подбоченясь, груди торчком, лоно чёрной копной, глаза горят. Сосед сам вязать взялся — ловко так, по-заморски, со знанием дела.

Верёвка пошла по телу — сначала крест-накрест по груди, сдавливая так, что соски взбухли, посинели, налились тёмной кровью. Оксана охнула, но смолчала, только губу закусила. Потом верёвка спустилась ниже — стянула талию, прошлась по крутым бёдрам, занырнула между ног, в самую плоть, проходя через лоно грубой пенькой.

Барин наш сидел в кресле, наблюдал и чувствовал, как штаны становятся тесны. Другие девицы — Маша и Глафира — стояли рядом, тоже голые, и с любопытством косились на подругу.

Когда верёвка затянулась окончательно — так, что Оксана стояла, как спелый плод в сетке, и каждое движение отдавалось дрожью в стянутой плоти, — сосед подвёл её к барину.

— Любуйся. А хочешь — потрогай. Только осторожно: верёвка трётся, чувствительность нынче особенная.

Барин протянул руку, провёл по натянутой груди, по верёвке, что впилась в нежную кожу. Оксана вздрогнула, закусила губу, но не от боли — от сладкого, тягучего томления, что разливалось понизу.

— Ну как? — спросил сосед.

— Офигеть, — выдохнул барин, вспоминая словечко из другого времени.


Сцена четвёртая: Порка

А после устроили игру. В соседней комнате стояла скамья — низкая, обитая бархатом, с ремнями по углам.

Первой положили Машу. Белотелую, мягкую, с широким задом и русыми косами, размётанными по доске. Привязали за запястья и щиколотки — так, что задница вздёрнулась вверх, открывая всё: и розовые складки лона, и тёмную звёздочку сзади.

Сосед взял в руки плётку — тонкую, ременную, с расщеплённым кончиком.

— Считай, Маша. До двадцати. Кто собьётся — сначала.

Первый удар — хлёсткий, звонкий. На белой ягодице вспухла алая полоса. Маша взвизгнула, дёрнулась, но ремни держали крепко.

— Раз! — выкрикнула она сквозь слёзы.

Второй, третий, четвёртый. Сосед работал со знанием дела — бил по очереди то по одной ягодице, то по другой, спускаясь ниже, к самому бедру, захватывая нежную кожу под ягодицами.

Маша выла, считала, сбивалась, начинала сначала. Задница её горела алым, полосы вздувались, перекрещивались, покрывая кожу причудливым узором.

На пятнадцатом ударе она уже не считала — только стонала, выгибалась, тёрлась лоном о бархат скамьи, ища хоть какого-то облегчения.

— Продолжать? — спросил сосед, взглянув на барина.

Тот кивнул, не в силах оторвать взгляда от этого зрелища.

Добили до тридцати. Маша обмякла, повисла на ремнях, мокрая, разгорячённая, пахнущая кровью и возбуждением.

Очередь Глафиры настала. Эта была другая — тонкая, гибкая, с маленькими острыми грудями и узкими бёдрами. Сосед решил пороть её иначе — положил животом на стол, головой вниз, и привязал ноги к ножкам, широко разведя в стороны.

Теперь открыто было всё: и худенькая спина с выступающими позвонками, и узкая щель лона, едва прикрытая светлым пушком, и задница — маленькая, но круглая, как два яблочка.

Били плёткой по-другому — чаще, мельче, осыпая ударами всю спину, спускаясь к ягодицам и бёдрам.

Глафира не кричала — только постанывала тонко, по-щенячьи, и дёргалась каждым ударом. Но в этих дёрганьях, в том, как она непроизвольно сжимала и разжимала лоно, видно было — ей нравится. Нравится до помутнения, до сладкой боли внизу живота.

Барин не выдержал — подошёл, встал на колени, зарылся лицом в эту истекающую влагой плоть. Глафира застонала громче, задвигала задом, насаживаясь на его язык, и в такт ударам плётки принимала новую ласку.

Сосед ухмыльнулся, кивнул — и удары посыпались чаще, а Глафира уже не просто стонала — кричала, выла, билась в ремнях, пока не зашлась в долгом, судорожном оргазме, сжимая голову барина бёдрами так, что он чуть не задохнулся.

Финал

Ночь стояла над усадьбой. В окнах флигеля горели свечи, и тени плясали на стёклах диковинный танец.

Барин наш сидел в кресле, расслабленный, опустошённый, счастливый. На коленях у него лежала Оксана, всё ещё в верёвках, и мурлыкала, как кошка. Маша и Глафира примостились у ног, разгорячённые, краснозадые, благодарно заглядывая в глаза.

Сосед разливал по бокалам шампанское.

— Ну как, голубчик? Хороша новомодная забава?

Барин молчал. Только гладил верёвки на теле Оксаны и думал: "Дожил. Дожил до такого счастья. И за что мне это?"

А за окном светало. И где-то далеко-далеко, в другом веке, просыпались люди, которые никогда не узнают, что такое настоящая, дикая, первобытная жизнь.