Контра

Отец Никифор оказался «контрой». Афоня видел, как батюшку увезли в город два чужих дядьки, неместных. Один сердитый, другой весёлый. Весёлый всё удивлялся, что на тринадцатом году революции в Загорье живут, как при царе – в Бога веруют да поповы басни слушают.

В Бога верили уже не все загорьевцы. Из тех, кто сохранил веру, многие побаивались её обнаружить. Но к отцу Никифору прислушивались. Без его благословения ни сеять, ни жать не начинали. И когда докатилось до Загорья колхозное движение, приходили к батюшке за советом.

Отец Никифор никого от вступления в колхоз не отговаривал. Напротив, говорил, что хозяйство лучше вести сообща. Своего имущества для пользы других не жалеть. К чужому относиться бережно, как к своему собственному. Однако пожилой священник высказывал опасения, как бы не постигла организаторов загорьевского колхоза участь строителей вавилонской башни.

Ведь если колхозная жизнь будет строиться наперекор церковной, то ничего хорошего из этой стройки не выйдет. Если от Бога отвернуться, то откуда благодать-то получать? Только Господь соединяет людей. Там, где Он, царит любовь. А там, где властвует над душами людскими ненависть, поселяются бесы.

Ненависть (будь она классовая или какая ещё) – ненадёжный фундамент. На таком основании нельзя построить прочного здания. Нужно объединяться во имя любви к Богу и ближнему, а не выискивать повсюду врагов. Помогать друг дружке надо.
Жизнь-то какая тяжёлая настала: то болезни, то голод, то военные стычки. Германец, слава Богу, до Загорья не дошёл. За то в Гражданскую войну несколько раз по селу прокатывались то красные, то белые волны. И каждая волна оставляла разрушения. Каждая уносила души человеческие.

Теперь вот новая напасть – раскулачивание. В кулаках, как правило, оказывались те, кто храм усердно посещал и в колхоз записываться не торопился. А с кулаками разговор у властей короткий: изъятие имущества и высылка в неизвестность.

Раскулачить отца Никифора было невозможно. Ни хозяйства, ни жилища своего. Старый церковный дом давно изъят у священника под избу-читальню. Там избач Коля Балабол по вечерам патефон для комсомольцев крутит.

Пастыря, изгнанного из дома, в котором тот прожил тридцать лет, приютила Афонина бабушка. Хотела уступить ему всю хатку, а сама переселиться в баньку. Но отец Никифор переименовал баньку в келью и облюбовал её. Сказал, что вдовцу и такого жилища за глаза хватит.

Он постоянно утеснял себя, уменьшал потребности, словно заглушая чувство вины перед покойной супругой. Тиф сразил первым его. Сам виноват. Смалодушничал, струсил, согрешил – перестал спешить к умирающим, боясь заразиться. И заразился, когда эпидемия, казалось бы, прошла стороной. Батюшка с матушкой были последними в Загорье, кто болел тифом. В том, что отец Никифор пошёл на поправку, немалая заслуга супруги, окружившей мужа заботой на первом этапе болезни. Он ей не успел отплатить тем же. Матушка угасла стремительно.

 Дети священника рассеялись по миру. Сыновья духовную семинарию закончили, но призвания к пастырскому служению не расслышали. Один в медики подался, другой – в педагоги. После революции очутились они по разные стороны баррикад.

Тот, который медик, лечил белых и с ними покинул Россию. Прислал потом отцу письмо из Сербии. Дошло чудесным образом.

Педагога мобилизовали в Красную Армию. Только успел сообщить, что воюет под началом самого Троцкого, и пропал. Больше о нём  ни слуху, ни духу.

Единственная дочь (маленькая копия матушки) вышла замуж за будущего священника и разделила с ним все невзгоды. Зять принял сан перед самой революцией и недолго прослужил на приходе. Сейчас отбывает уже вторую ссылку в Архангельском крае. Верная молодая матушка мыкается с ним. Там и внуки отца Никифора. Старший – ровесник Афони.

Афоня, когда ему становилось особенно одиноко, мечтал: вот приедет с севера внук батюшки и будет ему с кем дружить. А то в церкви или взрослые все, или старики, или мелюзга. Ни одного одногодки. Всех ровесников Колька Балабол переманил к себе в избу патефоном. Правда, Танька осталась. Но с Танькой особо не подружишь. С ней ни по деревьям полазить, ни побороться. Только и остаётся молиться. А молиться можно и со взрослыми. Они всё равно больше молитв знают.

Но и взрослые растерялись, когда пришлые дяденьки вывели отца Никифора из баньки. Какой молитвой молиться, чтобы оставили батюшку в покое?  Набрались храбрости, спрашивают: за что отца Никифора увозят?

«Известно за что», - ухмыльнулся тот, который весёлый. Открыл первую конфискованную при обыске у батюшки книгу, ткнул пальцем: «Вот оно доказательство! Царю небесный… И искать долго не надо. Контра!».

«Царей на небеса он возносит, - буркнул тот, который сердитый. – Скоро и сам вознесётся».

И в Загорье в этот миг воцарилась гробовая тишина. Ни лая собак, ни квохтанья курей, ни дыхания жизни. Вечер обернулся ночью без сумеречных прелюдий. Заскрипевшая повозка надорвала беззвучие и увезла арестованного священника во тьму, окружившую село.

Горстку отважных прихожан, топтавшихся у опустевшей баньки, сковал животный страх. Замер и отрок Афанасий. Но острым мальчишечьим зрением он разглядел в темноте руки отца Никифора, застывшие в жесте, благословляющем свою осиротевшую паству.

«Да воскреснет Бог и расточатся врази-и-и Его. И да бежат от лица Его ненавидящие Его…», - запел тоненький голосок, словно бы летевший не с земли на небо, а в обратном направлении. Он вернул в Загорье звуки и движения.

Это пела Таня, плача и улыбаясь почему-то одновременно…

Танину семью раскулачили через неделю.

2025г.