Сумбур

«She's a rebel
She's a saint
She's salt of the earth
And she's dangerous…»

Странно, что вступления у песни то и нет. Сразу начинается со слов. Хотя нет, хоть совсем маленький, но аккорд в самом начале все-таки есть.

«…She's a rebel
Vigilante
Missing link on the brink
Of destruction…»

Какой же все-таки похожий кусок... Нет, целые три строчки другие. Но ноты то те же самые!.. Черт, почему мне приходится задавать глупые вопросы? Все забыть! Меня не интересуют недостатки! Надо просто все забыть...

«…From Chicago to Toronto
She's the one that they
Call old whatsername…»

Полезшим в голову вопросам я преградил путь, максимально напрягшись и попытавшись сделаться как можно меньше, как губка, выжимающая из себя воду. Зачесалось ухо. Черт, нет, только не это… Я стиснул зубы, через силу улыбнулся, и начал покачиваться в ритм, как пережрав таблеток, пытаясь вторить слегка развязной интонации певца. Хотя ощущения были такими же, как и от настоящих таблеток. Я повторял себе: «Нет, никакое ухо у меня не чешется. У меня вообще нет ушей. Я просто сижу в неудобном кресле и качаюсь из стороны в сторону в довольно быстрый такт музыки, наслаждаясь ею изо всех сил.»

«…She's the symbol
of resistance
and she's holding on my
heart like a hand grenade»

«Держит сердце, как гранату…» Я никогда не любил стихи, мне они с детства казались чем-то совершенно глупым и непонятным. Меня все за это упрекали. Все, кроме папы. Ему, кажется, было все равно… Забыть об отце! Есть только сильная рука, которое держит мое сердце. Крепко, прямо сжимает, но в то же время очень осторожно, чтобы оно не упало, или не повредилось… Этот поэтический образ сразу мне отчетливо представился, в отличие от многих тысяч других образов, которые навязывались мне с телевизора и книжек. Теперь нет никаких телевизоров и книжек, есть только черный фон, и белая рука, до крови сжимающая мое сердце… Воспаряя, я дергался под музыку все энергичнее. Окружавшие меня человеческие фигуры заметно напряглись, вытащили руки из карманов. Я попытался сделать как можно более дружелюбный вид, и посмотрел каждой фигуре на то место, где должны быть глаза. Это было самым большим, что я мог вообще сделать в такой весьма плачевной ситуации.

«Is she dreaming
what I'm thinking
Is she the mother of all bombs
gonna detonate!»

Я вспомнил маму. Вспомнил, как лет в шесть смотрел с ней детские «учебные фильмы», сделанные по заказу министерства обороны. Это была редкостная мультипликационная бредятина про угрозу коммунизма, где какие-то стрёмные солдафоны в шубах, сидя в больших дирижаблях, лопатами сбрасывали динамит на кукурузные поля. Внизу носился какой-то качёк в военной форме, ловил каждый заряд, и зашвыривал его назад в дирижабль. Потом тот самый качёк, сияя белоснежными зубами, говорил какую-то нелепицу, из которой я понял и запомнил только слово «коммунизм». Мультик был скучный и совершенно несмешной, что с тех пор каждый раз как мама меня звала смотреть очередную серию про Бравого капрала Джо (кажется, так называлась эта фигня), я убегал из дома к друзьям из соседнего переулка. Потом, когда я возвращался минут через сорок, мама с заплаканными глазами давала мне тарелку чечевичного супа, и садилась передо мной за стол, не особо убедительно упрекая меня в моих побегах. Почему она плакала, я понял только сейчас, сидя в этой куполообразной комнате с цитатами из Библии на стенах. Она хотела воспитать гражданина, который неустанно следовал самым глупым прихотям правительства, не осмеливаясь как бы то ни было их оценивать. Папа был совсем не таким. Когда мама была еще жива, он пьяным ей и мне рассказывал про своих ирландских родственников, которые воевали тогда за Северную Ирландию. Хотя это он называл это войной, и не просто войной, а Священной Войной, но на войну это было похоже очень мало – ведь не было ни масштабных битв, ни полководцев. Были только взрывы машин, убийства полицейских, а потом долгие судебные разбирательства, и так по кругу. Я запомнил это хорошо, ведь из его хмельных разговоров я понимал немного, но побольше того, что рассказывал капрал Джо, чтоб его. Мама всегда хотела увести меня из комнаты, когда папа начинал свои стенания по былому, но либо я подслушивал за дверью, либо сам папа притаскивал меня к себе на колени, и, дыша перегаром, рассказывал, как бы он хотел здесь так же резать головы «продажным фашистским свиньям», как и его родные за океаном, а мама беспомощно сидела и смотрела на нас обоих. Слова «мама» и «бомба» никак не могли быть для меня связаны вместе, возник мыслительный парадокс, и мои невротические подергивания прекратились, а лицо застыло с дурацкой ухмылкой, убрать которую не хватало сил.

«Is she trouble
like I'm trouble
make it a double
twist of fate
or a melody…»

Поворот судьбы… как же меня сюда занесло, судьбой-то? Почему я не сижу дома с дочерью, а здесь, на деревянной табуретке со стальными кольцами на запястьях? Я не мог вспомнить. Я не хотел вспоминать. Это была ошибка, и не в том смысле, что это был плохой поступок, а в том что ошибкой было вообще браться за наведение порядка. Сизиф бы мог похвастаться передо мной своей продуктивностью. Тот чернокожий ублюдок, озаренный ярким пламенем и неожиданно сам появился пред глазами. Он кричал и махал руками, пытаясь сбить огонь. Я хотел отогнать мысль о нем, опять погрузиться в музыку, но мое лицо и тело свело судорогой, и я никак не мог сопротивляться накатывающим воспоминаниям и чувствам. А песня продолжалась, но звучала она где-то совсем далеко, я упускал ее детали и даже мелодию…

«…that she sings the revolution
the dawning of our lives
she brings this liberation
that I just can't define.
Nothing comes to mind!»

Надо было спокойно досматривать этого треклятого капрала Джо. Надо было, зажав уши, сидеть в своей комнате, когда папа городил всякую нелепицу. Надо было просто обратиться в полицию, когда я взял на руки мертвое и обмякшее тело моей девочки, и именно полиции сказать номер того «Лексуса», что ее убил, а не записывать его Вилли, который дал мне адрес хозяина этой машины. Где теперь сам Вилли я даже не знаю, я видел его в последний раз именно тогда, когда я пришел к нему с тем самым номером… черт, что за символы там были? А, неважно. Но его точно должны были повязать. Он всегда был неудачником.
Именно его ребенка я и удочерил. Я не мог смотреть, как мой лучший друг плачет в обнимку с орущим младенцем над фотографией прекрасной женщины, которая была его женой, убитой шальной пулей во время ограбления магазина. Его могли выгнать с работы как отца-одиночку, а работа автоинспектора, надо сказать, не самая пыльная, и потерять ее он очень не хотел. Вилли всегда был рядом со мной – в переулке, когда мы вместе прогуливали просмотр капрала Джо, я был рядом с ним на его свадьбе, он был рядом со мной в его каморке автоинспектора, когда он пробивал тот самый номер по базе, заливаясь слезами. И здесь я не мог его оставить в беде – я решил оформить девочку на себя. Он колебался неделю, но когда он почувствовал полную несовместимость своей работы с отцовством, он решился на этот смелый шаг. Мне, с моим непостоянным заработком было не сильно, но все же проще. Работа у меня была домашняя, я переводил письма и статьи с европейских языков, поэтому каждую минуту я был рядом, а ее родной отец навещал ее каждый раз, как освобождался. И теперь она мертва. Ей не исполнилось и десяти лет.

«She sings the revolution
the dawning of our lives
she brings this liberation
that I just can't define.
Nothing comes to mind!»

Песни я уже не слышал совершенно. Конец был близок, а на шкале было уже больше половины. Теперь песня мне была неинтересна. Я сжал кулаки. В тот день я перебрал тысячу вариантов экзекуции – от работающего тостера в полную ванную до старого доброго ирландского взрыва. Но я не знал ничего о его доме – только адрес, который я мог сказать таксисту. Судя по всему, это была приличных размеров жилище в дорогом трехвартирном доме. Понятное дело, владелец оранжевого «Лексуса» просто не мог позволить себе ничего дешевле. Одна безумная идея сменяла другую, и, как это всегда бывает, одна из них все-таки найдет путь на вершину, среди отверженных других, и всегда будет выставляться как главенствующая и приоритетная. Бутылка с зажигательной смесью. Проще не придумаешь – сварганить ее можно из подручных материалов, быстро, недорого, надежно. А еще и сочетание со старой доброй традицией, пришедшей еще из средневековья – убивать без крови.
С папой мы часто собирали такие бутылки, и кидали их на скалы у берега реки. Потом мама меня ругала шепотом, чтобы папа не услышал. Последнюю в своей жизни я собрал в тот день, когда она умерла от инфаркта. Мое детское воображение почему-то быстро составило цепочку «действие-противодействие», в которой фигурировали и бутылки, и побеги от мультфильмов, и чечевичный суп со слезами, и запах перегара, рассказывающий о похождениях бравых ирландцев. С тех пор с отцом я практически не разговаривал. На его похороны я тоже не пришел.
Когда все было готово и должным образом упаковано, я решил напоследок включить радио. Я не знаю почему я это сделал. Может, потому что так и не купил дочке плейер, который она так у меня просила, и из-за отсутствия которого она могла слушать музыку только по радио. Там играла та самая песня, под которую девочка прыгала по всей комнате, безумно повторяя слова. Я не очень понимал, что ей могло в этой музыке нравиться, но я был не против – я сам всегда любил попрыгать под музыку моего детства, и отказывать в этом удовольствии практически родному человеку очень не хотелось. Когда я услышал знакомые ноты, я прямо с сумкой в темной комнате сел на пол, и дослушал ее до конца. Под конец, когда диджей сказал, что это была за песня, я запомнил его слова до этого самого момента.

«She's a rebel
She's a saint
She's salt of the earth
And she's dangerous»

Слова начали повторяться. Я знал, что новых уже не будет. Песня очень короткая, всего две минуты. За точно такие же две минуты я решил, как именно мерзавец будет гореть. Я видел его фотографию в водительском досье, поэтому его я не мог бы спутать ни с кем. Именно в это же мгновение он вышел из подъезда – какая удача! Я быстро замахнулся и кинул бутылку в верхний косяк двери. Она звонко разбилась и жидкость залила выходящего мужчину с ног до головы. На вид ему было лет тридцать, он был чернокожим. Но на тот момент для меня это был дьявол, ниггер и просто скользкий ублюдок, который мало того что убил ребенка, так еще и улизнул от ответственности. Я знал, обладатели «Лексуса» ни за что не будут сидеть в тюрьме, или гореть на электрическом стуле, а мне, простому переводчику с ирландскими корнями, было бы мало тех жалких нескольких тысяч долларов, что он выплатил бы в качестве «компенсации».

«She's a rebel
Vigilante
Missing link on the brink
Of destruction»

Он размахивал руками и кричал, умолял о помощи. Он катался по земле, но впитавшаяся в одежду жидкость потухать не хотела. Я никуда не убегал. Я стоял и смотрел, как вершится правосудие. Буквально через десять секунд собралась толпа, сразу поднялся вопль, несколько молодцов меня приложили к земле. Но мне было уже все равно. Те самые десять секунд были очень маленькой, но все же «компенсацией» за маленькую девочку, безжалостно брошенную умирать посреди улицы.
Я особо не интересовался, но по мелькавшим вокруг меня на суде туманным фразам мне стало понятно, что тот человек умер от ожогов. Что было для него лучше – мучительная смерть или страшная калечность – это решил Бог. Я же сам согрешил, приняв решение о его судьбе. Я действительно сожалею о содеянном. Каким бы подонком не был бы тот мужчина – я не имел права устраивать ничего подобного. Теперь здесь, на электрическом стуле, униженный во всех газетах, обвиненный в педофилии, убийстве, разжигании межрасовой розни и самосуде, сидит совершенно не тот человек, что поднимал с асфальта труп девочки и кидал бутылку с зажигательной смесью в человека. Там был отчаявшийся, мечущийся в своих проблемах, загнанный жизнью червь. Только близость смерти так меняет человека, только в моем положении можно осознать всю ничтожность тех попыток исправить положение вещей.

«She's a rebel
She's a saint
She's salt of the earth
And she's dangerous»

Зачем убивать, когда можно жить в мире и согласии с природой? Может, это была случайность, а я зачем-то взял и поджег его. Мне бы это не понравилось. Если бы меня не казнили сейчас, в собственное наказание я бы поселился на скалах, или в пустыне, стал бы выращивать чертополох в песке и есть его:

- П… п… пожалуйста… пр.. простите…

«She's a rebel
Vigilante
Missing link on the brink
Of destruction»

НЕТ!!! Стоп, что я такое несу? Буквально на прошлой неделе я готов был резать глотки каждому провинившемуся, такое самоедство? Я что, совсем с башкой не дружу?!!
Выходившие слова остановились, а на лице появилась злорадная гримаса, и я глянул на свидетелей казни, как на полных идиотов.

«She's a rebel, She's a rebel, She's a rebel, And she's dangerous»

Так, спокойно, это просто психоз. Это истерика. Надо расслабиться. Где музыка? Трам-пам-пам.

«She's a rebel, She's a rebel, She's a rebel, And she's dangerous»

Три финальных аккорда… все. Песня кончилась. Черт, как же она звучала-то? Эх, еще бы раз послушать, но нет, нельзя. У меня отбирают наушники. Из хриплого динамика на потолке доносится оглушительно громкий голос:
- Была исполнена последняя воля обвиняемого – прослушать песню группы Green Day, «She’s Rebel». У обвиняемого есть какие-нибудь вопросы или претензии?

Какие у меня могли быть вопросы… Все что я хотел – так это прослушать еще раз ту самую песню, под которую любила беситься дочурка, ту самую, которую я услышал по радио в тот самый день, просто прослушать песню еще раз, не думая о собственном предназначении на этой планете, а о дочери моего лучшего друга детства, Вилли. О том, какая она была милая, красивая, добрая, с русыми волосами и голубыми лентами в них. О том, как она облизывала пустой рожок из под только что ею же съеденного шоколадного мороженого. О том, как она оглушительно визжала на американских горках. О том, как я ее ругал за слишком громкую музыку. Я ни разу не вспомнил о ней во время песни. Я думал только о себе. Какой же я говнюк.
- Нет.

А Вилли? Где он сейчас? Его уже раз тридцать должны были допросить, ведь у него же еще официальная должность, а с ними всегда строже.
- Привести приговор в исполнение.

Вот одна из фигур зашевелилась. Что мне сейчас думать? Что? Анджела, маленькая моя, я иду к тебе! Нет, не так… Черт, а это больно? Надо было бы поинтересоваться. Мама, прости меня, но я ненавижу капрала Джо! Папа, прости, я не пришел на твои похороны потому что было много важных дел… а, да что я вру сам себе! Да еще и нашел время врать! Я забил на него ради этой мулатки. Вот, номер того Лексуса выглядел как ESOX7. Черт, вот черт. ЧЕРТ!

Рубильник опустился.