Десять Кругов Различения

Пролог: Смерть

Он стоял на тротуаре и смотрел, как его тело корчится под колесами грузовика. Бедренная кость торчала из разорванного бедра, кровь растекалась по асфальту темной лужей, смешиваясь с дождевой водой. Он смотрел на это с любопытством препаратора. Интересно, сердце остановится сразу или сначала отключится мозг?

В правой руке — стаканчик с кофе. Тот самый, который он купил за минуту до смерти. Он поднес его к губам, сделал глоток. Жидкость отдавала ржавчиной и формалином. Он выплюнул.

— Гражданин...

Голос возник из фонарного столба справа. Столб был серый, с облупившейся краской, и говорил он голосом уставшего чиновника.

— Ваши документы не в порядке. Пройдите в зону первичного приема. Окно один. Хорошего дня.

Мир качнулся, и он обнаружил себя стоящим в конце очереди.

В очереди к окну под номером один.

Он вздохнул по привычке — и боль отозвалась. Она пришла с ним. Ноющая, тупая, знакомая. Он шагнул вперед.

---

Круг первый: Окна

Очередь двигалась. Он считал шаги. На сорок седьмом человек впереди исчез — просто перестал быть, и очередь сомкнулась. На сто втором исчез еще один. Никто не оборачивался.

Люди стояли плечом к плечу. Он протянул руку, коснулся спины впереди стоящего мужчины — тепло. Посмотрел на свою грудь. Холод. Чужая спина была теплой. Своя грудь — ледяной. Он убрал руку.

Документы, которые он держал, пахли тиной. Не бумагой — стоячей водой, какой пахнут пруды в августе, когда цветут. Он поднес их к лицу, втянул запах, и из глубины выплыло: детство, разбитое стекло на дне пруда, палец, порезанный о край, кровь, расплывающаяся в воде. Мать тогда долго ругалась, прижигала рану йодом. Ему было восемь.

Края документов ветшали на глазах, осыпались бурой трухой. Чернила сползали в кляксы, стекали по запястью, впитывались в рукав.

На четыреста семьдесят третьем шаге он добрался до окна. За стеклом сидела женщина. Лет тридцати, темные волосы собраны в пучок, на безымянном пальце — бледная полоска кожи там, где когда-то было кольцо. Она смотрела чуть выше его левого плеча.

— Ваши документы не в формате. Вам нужен штамп допуска. Окно двести двадцать Б, пятая секция. Потом сюда.

— Тяжело здесь сидеть? — спросил он.

Она моргнула. Взгляд дернулся, на секунду опустился на него.

— Не считаю, — сказала она тихо.

— Я считаю. Четыреста семьдесят три шага до вас. Сто сорок семь до предыдущего окна. Через триста лет буду знать этот коридор лучше, чем свою квартиру.

Она посмотрела на свои руки. Под ногтями — въевшаяся серая пыль.

— Меня Мария зовут, — сказала она.

— Я запомню.

Он развернулся и пошел к окну двести двадцать Б.

---

Очередь к окну двести двадцать Б была длиннее. Она змеилась через серые коридоры, поднималась по эскалаторам, которые никуда не вели, спускалась в подземные переходы. Он втиснулся между мужчиной, который пах гарью, и женщиной, которая не пахла ничем.

— Давно стоите? — спросил он мужчину.

Тот поднял глаза. В них была не боль, не страх — только выжженная усталость.

— Я не помню. Сгорел на работе. Литейный цех, пятьсот градусов. Успел подумать: как же больно будет. А потом понял — не больно. Просто темно.

Он исчез. Очередь сомкнулась. Женщина, которая не пахла ничем, даже не повернула головы.

На тысяча сто сорок пятом шагу он добрался до окна. За стеклом сидел мужчина. Кожа на лице была испещрена цифрами — вены проступали синими чернилами, артерии — красными.

— Штамп, — сказал мужчина, не глядя.

Печать ткнулась в ладонь. Жар вполз под кожу, пополз вверх по руке, к плечу. Там встретился с болью в спине. Соприкоснулся — и не слился. Две температуры, два ритма.

— Спасибо, — сказал он.

Мужчина поднял глаза.

— Давно никто не благодарил.

— А это ваше? — он кивнул на цифры.

— Мое. Каждая цифра — день, когда я ошибся. Тысячи дней. При жизни не видел. А здесь проявились.

— Помогает?

— Помогает знать, что ты виноват. Остальное — нет.

Он кивнул и пошел назад.

---

В очереди к окну один он дышал неглубоко, чтобы боль оставалась в центре. На сороковом подходе Мария вдруг посмотрела на него и замерла.

— Вы опять?

— Я никуда не уходил.

Она вгляделась в его лицо.

— Вы пахнете тиной. Как мой муж. Он тоже стоял в этой очереди. Давно.

— И где он?

— Прошел дальше. Не знаю куда. Но он пах так же. Я запомнила.

Он посмотрел на ее палец — бледную полоску.

— Кольцо исчезло, когда я поняла, что он не вернется, — сказала она.

— А вы?

— А что я? Это мое окно. Мое место. Я отсюда не уйду.

— Даже если захотите?

Она помолчала.

— Иногда хочется. Когда кто-то спрашивает, как меня зовут.

Он кивнул и пошел к следующему окну. На этот раз он знал, что вернется.

---

Круг второй: Приборы

Коридор выплюнул его в гул. Зал был полон техники. Стиральные машины, холодильники, плиты, унитазы. Она работала. Именно это было невыносимо.

Мужчина перед унитазом садился, делал дело, вставал, тянулся к смыву — унитаз издавал "пффф" и смывался за секунду до того, как рука касалась кнопки. Мужчина садился снова. Лицо серое, глубокие морщины вокруг рта. Он двигался медленно, как человек, который делает это миллионный раз.

Женщина с зубной щеткой — щетка вибрировала, выбивая зубы, разбрызгивая кровь, стоило вынуть — зубы оказывались целы.

Парень с чайником — закипало, он тянулся, струя кипятка била в пах. Парень орал, падал, вставал, шел к плите.

Он стоял и смотрел. Потом подошел к чайнику, отодвинул парня, как надоевшую мебель. Надо понять, как это работает.

Он поставил чайник, налил воду, включил. Ждал. Чайник закипел, засвистел. Он не потянулся. Стоял и смотрел. Чайник свистел долго, потом замолк. Вода остыла. Он включил снова. На седьмой раз чайник дернулся, и струя ударила ему в спину. Точно в поясницу.

Кипяток прожег одежду, впитался в кожу. Боль была мгновенной. И она не легла рядом с остальными — она вросла в них, вплелась в уже существующую ткань.

Он отошел, ощупывая спину. Кожа вздувалась пузырями. Он надавил — пузырь лопнул. Под ней была розовая плоть.

Подошел мужчина с унитаза.

— Зачем ты это делаешь?

— Изучаю, когда ударит. Если я знаю когда — я жду, а не боюсь.

Мужчина посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты не из здешних. Здешние уже не изучают. Здешние только делают.

— А ты?

— Делаю. Тысячу лет. Или две. Сбился со счета.

— И не надоело?

Мужчина пожал плечами.

— А что еще делать?

Он пошел по залу, садясь на стулья, провоцируя приборы, запоминая. Через некоторое время у него было больше двадцати новых видов боли. Но одну закономерность он так и не смог предсказать — микроволновка ударила током, когда он просто проходил мимо. Три минуты он лежал на полу, дергаясь в судорогах, прежде чем смог встать.

Выход он нашел за холодильником, который не гудел, просто стоял. Толкнул дверцу — внутри пахло сырым мясом. Запах был тяжелым, густым. Он шагнул внутрь.

---

Круг третий: Мастерская

Запах мяса сменился запахом скипидара и лака. Вокруг — мольберты с чистыми холстами, глина, краски, уголь. У стены — рояль.

Он подошел к холсту, взял уголь. Рука легла и начала рисовать сама. Анна. Дочь. Не лицо — ее рука в его руке, маленькая, теплая. Тот последний день, когда она еще могла держать.

Из углов, где стены сходились во тьму, донеслось дыхание. Множественное, ритмичное, синхронное. Кто-то смотрел.

Он рисовал, чувствуя взгляд. Линии на холсте двигались, пульсировали, рука дочери сжимала его пальцы. Когда он поставил последний штрих, дыхание стало громче, и рисунок умер. Линии застыли, рука стала плоской, мертвой.

— Кто вы? — спросил он в темноту.

Голоса пришли из тьмы — обрывками, хором, невнятно:

— Мы... смотрим... всегда... на каждого...

— Чего хотите?

— Хотим... смотреть... наша работа...

Он взял другой холст. Нарисовал унитаз. Тот самый. Рисунок умер.

Он швырнул уголь.

— Работа у них. Вечно у всех работа.

Он подошел к глине, взял кусок, начал мять вслепую. Пальцы сами находили форму. Когда открыл глаза — на столе лежала фигурка человека. Скорчившегося, сжавшегося в комок.

Тишина.

Он лепил дальше. Мужчина с унитаза, Мария, женщина с щеткой, мужчина с цифрами. Фигурки заполнили стол, потом пол.

Когда глина кончилась, из углов поползла тьма. Коснулась фигурок — они не менялись. Тьма отступала, сжималась, бледнела.

— Почему они живут? — спросил голос из темноты.

— Не знаю. Наверное, я их слепил, а не нарисовал.

Тьма исчезла. В стене проявилась дверь. Белая, без ручки. Он толкнул — открылась.

---

Круг четвертый: Белое

За дверью не было ничего. Не черного, не серого — именно ничего. Не было верха и низа. Не было тепла и холода. Даже темноты не было — темнота это тоже что-то.

Потом пришел звук. Сначала далекий, потом все ближе. Пульс, усиленный в миллион раз. Сердце билось где-то в несуществующем теле, и каждый удар отдавался грохотом.

Он попытался успокоить сердце — не смог. К пульсу добавилось дыхание. Шум крови. Он висел в центре какофонии, созданной его телом.

Он закричал — не услышал крика.

Он попытался вспомнить боль в спине — там, где должна была быть боль, была пустота. Тело исчезло. Он остался один в бесконечном шуме.

Он метался. Пытался плыть. Пытался спрятаться. Шум был везде.

Потом — голоса. Чужие, обрывками:

— ...злой... больной вами...
— ...иначе нельзя...
— Lord, help my poor soul...

Он не понимал слов. Но понимал одно: все они были. Им было больно. Значит, они еще есть.

Он перестал метаться. Просто висел в шуме. Слушал. И в этом шуме начал различать ритм. Свой собственный. Тот, что всегда был с ним.

Ритм вел. Сквозь пустоту. Сквозь шум. Сквозь самого себя.

Потом пришло ощущение поверхности под ногами.

Он открыл глаза — и увидел дверь.

---

Круг пятый: Мягкие

Упал на что-то теплое, пахнущее пылью и ванилью. Открыл глаза — груда игрушек. Плюшевые медведи, зайцы, куклы. Тысячи стеклянных глаз, в которых горел тусклый свет.

Потянулись к нему. Первое прикосновение — палец провалился в живот медведя. Медведь пискнул, из дыры посыпались опилки. Второе — у куклы отломилась рука. Третье — заяц рассыпался.

Они лезли, ломались, пищали, плакали. Он отбивался, сбрасывал их — они лезли снова. На место каждого разбитого приползали двое новых.

Он понял: им нужна его вера. Чтобы ожить по-настоящему. А он не мог в них поверить. Он видел только ткань, опилки, пустоту.

Он вспомнил Анну. Ту, что умерла в три года. Он держал её на руках, когда она задыхалась, и ничего не мог сделать. После её смерти он перестал плакать. Совсем. Слез не было — была только пустота. Которая потом стала болью в спине.

Он перестал отбиваться. Просто стоял, пока они лезли и ломались. Один за другим. Сотни. Тысячи.

Потом — тишина.

Он поднял голову. Игрушки расступились. В центре круга стоял медведь. Старый, вытертый, с одним глазом. Подошел, поднялся на задние лапы, положил передние ему на грудь. Посмотрел в глаза.

Он медленно поднял руку, положил медведю на голову. Ладонь легла на вытертый мех, под ним угадывался твердый череп. Он не надавил. Просто держал.

Медведь стоял. Не ломался.

Потом моргнул единственным глазом, сполз и, ковыляя, ушел в темноту.

Игрушки расступились, открывая проход. В конце была дверь.

---

Круг шестой: Зал

Белый кафель, белый свет, металлические столы. На столах люди, опутанные проводами. Провода уходили в стены, в потолок, в пол.

Навстречу вышел человек в белом халате. Глаза — слишком светлые, почти белые. Кожа без пор, как у куклы.

— Подключаем, — сказал он.

— К чему?

— Ко всем.

Он лег на стол. К телу прикрепили электроды — холодные, липкие. Потом разряд прошел по позвоночнику, расходясь волнами.

Человек нажал на пульте. И в него хлынуло.

Боль была не одна. Тысячи. Женщина — гниющие зубы. Мужчина — перекрученные кишки. Ребенок — жжение в глазах. Старик — каменные легкие. Все сразу. Тысячи болей, спрессованных в один бесконечный аккорд.

Он закричал — крик утонул в этом аккорде.

Собственная боль исчезла, потерялась. Он отчаянно пытался её найти — вокруг было только чужое страдание.

Он перестал искать. Открылся потоку.

Чужая боль текла через него, и постепенно он начал различать структуру. Не как симфонию — как ткань. Плотную, многослойную. Гладкая боль ожогов. Рваная — ран. Тупая — опухолей.

Когда разряд отключили, он полежал еще, привыкая к тишине. Чужая боль ушла, осталась своя. Но теперь в ней был отзвук всех тех тысяч. Она стала глубже.

Человек в белом смотрел на него.

— Редкий случай. Вы не отторгли чужую боль. Вы ее впитали.

— А вы? — спросил он. — Вы что чувствуете?

Человек посмотрел на свои руки. Чистые, без отметин.

— Ничего. Я ничего не чувствую. Поэтому я здесь.

— Где здесь?

— В аду для тех, кто не может чувствовать. Я включаю и выключаю чужую боль. Сам не чувствую ничего. Это моя пытка.

Он кивнул и пошел к двери.

---

Круг седьмой: Коридор

Длинный коридор. Вдоль стен двери — тысячи. На каждой табличка: «Она», «Правда», «Никогда».

Он шел, читая. Перед дверью «Она» ручка была теплой, сухой. Он стоял долго, глядя на надпись. Кто она? Анна? Жена? Мария? Он не знал. Отошел.

Двери кончились, начались развилки. На одной из них стоял человек. Смотрел то на одну дверь, то на другую. Глаза вылезли из орбит, лицо серое.

— Какую выбрать? — спросил он, не глядя. — Левая: никогда не узнаю, что в правой. Правая: узнаю всё, но не смогу рассказать. Какую?

— А зачем выбирать?

Человек посмотрел на него.

— Чтобы выйти.

— А если не выбирать?

— Как это?

— Просто сесть и ждать.

Человек закричал и бросился к правой двери. Распахнул — оттуда хлынул свет. Потом свет погас, человек исчез.

Он сел на пол, спиной к развилке. Закрыл глаза. Боль в спине — холодный пол, жесткая стена. Ноги гудят. Он сосредоточился на этом гудении.

За спиной было тихо.

Когда открыл глаза, развилка исчезла. Вместо неё — одна дверь. Без таблички. Он толкнул — открылась.

---

Круг восьмой: Мост

Узкий каменный мост без перил. Под мостом — ничего. По ту сторону — арка, за ней свет.

На мосту люди. Шли гуськом, медленно. Некоторые падали в ничто — без звука.

Он встал в очередь. Перед ним женщина тряслась так сильно, что мост вибрировал.

— Чего боитесь? — спросил он.

— Упасть.

— А если не бояться?

Она обернулась. Лицо старое, глаза молодые, полные ужаса.

— Как это — не бояться? Там же ничего.

— Там ничего. Не больно.

— Но страшно.

— Я тоже боялся. Когда дочь умирала. Страшно было. Она все равно умерла.

Она посмотрела на него долго. Потом кивнула, отвернулась и пошла дальше. Шла ровнее.

На середине моста из ничто поднялись руки. Тысячи рук, хватающих за ноги. Холодные, скользкие, они шептали его имя, узнавали, звали.

— Иван... Иди к нам... Иван...

Он остановился. Руки облепили по колено, по пояс, по грудь.

— Нет.

Руки тянули сильнее. Боль в спине разрывала. Кусок плоти на ноге оторвался, утонул внизу. Он стоял.

— Нет.

Руки тянули. Он стоял. Боль росла, заполняла всё.

— Нет.

Руки тянули долго. Потом ослабили хватку. Потом разжались. Им стало скучно — он не кормил их страхом.

Он пошел дальше, хромая. Дошел до арки, шагнул в свет.

---

Круг девятый: Квартира

Свет рассеялся. Он стоял в своей квартире. Старая, земная: продавленный диван, засохший цветок на подоконнике, книги на полке. Запах кофе и пыли.

Из кухни вышла женщина. Молодая, темноволосая, в халате.

— Ты вернулся.

Он смотрел и знал, что это фальшь. Но устал так, что выбрал поверить.

— Да.

Она шагнула к нему. Он обнял. Тело теплое, пахло знакомо — дешевым шампунем.

— Есть хочешь?

— Хочу.

На столе ужин: жареная картошка, соленые огурцы, водка. Он выпил — водка обожгла горло. Просто водка.

— Ты где был?

— Далеко.

— Тяжело?

— Тяжело.

Она кивнула. Ели молча.

— У меня дочь была, — сказал он вдруг. — Анна. Умерла в три года.

Она замерла с вилкой в руке.

— Я никогда никому не рассказывал. А здесь — рассказываю.

— Почему?

— Потому что ты ненастоящая. Настоящим страшно рассказывать. А тебе — нет.

Она положила вилку.

— Я знаю, что ненастоящая. Но мне всё равно важно.

— Что?

— Что ты видишь во мне человека. Даже такого.

После ужина она легла. Он лег рядом. Она прижалась, задышала ровно.

— Ты исчезнешь утром?

— Да.

— Я знаю.

— Как меня зовут? — спросила она.

— Не знаю. Ты не говорила.

— Придумай.

Он подумал.

— Анна.

Она кивнула и закрыла глаза.

Утром он проснулся один. Простынь холодная. На столе — влажное пятно от ее руки. Холодное.

За окном — стена. Кирпичная, грязная. Квартира — коробка, встроенная в никуда.

В дверях спальни стояла дверь. Железная, с номером "10".

Он открыл.

---

Круг десятый: Комната

Темнота. Луч света выхватывал металлический стул. На стуле сидел человек. Лица не видно.

— Садись, — сказал человек.

Голос был его собственным.

Он не сел. Подошел ближе.

— Сядь.

— Нет.

Человек наклонился вперед. Его лицо. Точно такое же. Только глаза другие. Усталые.

— Я знаю о тебе всё. Каждую мысль, каждый стыд. Я здесь, чтобы пытать тебя этим.

— Например?

Двойник моргнул.

— В шестнадцать ты убил человека. Должника отца. Нож вошел мягко, ты запомнил это ощущение.

Боль в спине отозвалась. Острая, колющая. Давно забытое воспоминание вдруг стало физическим.

— Ты не пришел на похороны матери. Сказал, что занят. Врал.

Вторая вспышка, ниже.

— Когда дочь умирала, ты думал не о ней. Ты думал: как же я теперь буду жить.

Третья. Четвертая. Пятая.

Двойник говорил, перечислял. Каждое слово входило гвоздем в позвоночник.

Он стоял, сжимая зубы. Боль заполняла всё.

Потом двойник замолчал.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

— А ты? — он посмотрел на двойника. — Что ты чувствуешь?

Двойник молчал.

— Ты делаешь это вечность. Каждому говоришь то, что он боится услышать. А кто говорит тебе?

Двойник опустил голову.

— Никто.

— Тогда зачем ты это делаешь?

— Затем, что я должен. Если я не буду пытать, я перестану быть.

— А ты хочешь быть?

Двойник долго молчал. Потом медленно сполз со стула, сел на пол.

— Не знаю, — сказал он. — Я не думал об этом. Я только делал.

Он сел рядом. Они сидели плечом к плечу, два одинаковых человека.

— Как тебя зовут?

— У меня нет имени. Я твоя тень.

— А если я назову?

Двойник посмотрел на него.

— Иван, — сказал он. — Меня зовут Иван.

Двойник кивнул.

— Больно? — спросил Иван.

— Да.

— Мне тоже. Всегда.

— Тогда давай вместе.

Они сидели, прижавшись плечами. Комната таяла. Стул таял. Свет таял.

Потом пол исчез. Они падали в пустоту, все еще прижавшись друг к другу. Боль была общей. Она пульсировала в ритм двум сердцам.

---

Потом пустота дрогнула.

Сначала — поверхность под спиной. Холодный пол. Потом — тяжесть тела. Потом — звук. Тиканье часов. Потом — свет. Сквозь веки — серый, предрассветный.

Он открыл глаза.

Лежал на полу в своей квартире. Рядом — Иван. Они лежали, глядя в потолок. За окном — не стена. Полоса неба, светлеющая.

Иван повернул голову.

— И что теперь?

— Не знаю. Может, жить.

— А боль?

— Останется. Она всегда остается.

Иван кивнул.

— Встанешь?

— Сейчас.

Он полежал еще немного. Потом сел. Иван сел рядом.

За окном светало.

Он пах тиной. Запах шел изнутри. Боль теперь была не только его.

---

Эпилог

Через много лет, в другом городе, он сидел в кабинете врача. Рентгеновские снимки лежали на столе.

— У вас хроническое заболевание, — говорил врач. — Дегенеративные изменения. Как вы живете с такой болью?

Он смотрел на снимки. На свои позвонки. На тени.

— Привык.

Врач выписал рецепт. Он взял бумажку, положил в карман.

— Доктор, — спросил он у двери. — А вы верите, что боль может быть не только вашей?

Врач поднял брови.

— В смысле?

— Чувствовать чужую боль. Как свою.

— Это эмпатия.

— Нет. Буквально. Физически.

Врач посмотрел на него с беспокойством.

— Вам к психиатру.

— Не нужно. Я просто спросил.

Он вышел на улицу. Город шумел. Он постоял на крыльце, глубоко вздохнул. Боль в спине отозвалась привычным гулом.

Рядом стоял мужчина. Лет сорока, в потертой куртке, с лицом, изрезанным морщинами.

— Иван?

Мужчина кивнул.

— Ты пахнешь, — сказал Иван. — Я тебя за три квартала учуял.

— Идем?

— Куда?

— Не знаю. Просто идем.

Они пошли через дорогу. Боль в спине пульсировала в ритм шагам. Рядом, чуть сбоку, в такт ей пульсировала другая.

За их спинами светало.