Тайна проклятого каравана

Персонажи романа, хотя и имеют своих реальных прототипов и в прошлом, и в настоящем, но, тем не менее, являются плодом авторского воображения. То же справедливо и в отношении описываемых событий. Да простят меня коллеги-историки…


Пролог

Люди шли друг за другом двумя нестройными шеренгами по высохшей, пожелтевшей, мертвой от зноя степи. Свирепое солнце безжалостно обжигало их голые спины и плечи, разрисованные замысловатыми символами. Лица были угрюмы и сосредоточены. Под смуглой кожей перекатывались литые мышцы.

С огромной осторожностию на растянутой шкуре какого-то чудовищного зверя они несли недвижное тело пожилого мужчины в богатом облачении. Его отороченная мехом одежда была искусно расшита множеством блестящих мелочей. Грудь украшали затейливо переплетенные нити с нанизанными на них разного размера нефритовыми и бирюзовыми бусинами, медными колечками, литыми бронзовыми бляшками. Округлые подвески и спиралевидные кольца были в ушах, охватывали шею и руки…

Следом вели под уздцы низкорослого коренастого коня в дорогой сбруе. Чеканили шаг вооруженные до зубов суровые воины. Шли женщины. Глиняные горшки в их руках источали запах свежеприготовленной еды. Тащили привязанную за веревку овцу, которая испуганно блеяла и упиралась.
Два здоровяка вели под руки длинноволосую молодую женщину с опухшим от слез бледным лицом. Она время от времени предпринимала слабые попытки высвободиться, спотыкалась, повисала на руках своих стражей, и тогда ее тащили волоком, как и овцу.

Возглавлял печальную процессию приземистый жилистый старик со свалявшимися в колтуны грязными волосами и безумным взглядом бездонных черных глаз, лихорадочно блестевших на раскрашенном охрой морщинистом лице. На его меховой шапке устрашающе топорщились оленьи рога, на тощей шее болталось ожерелье из кабаньих клыков. Медвежья шкура на костлявом торсе была подвязана широким кожаным поясом, на котором позвякивали металлические побрякушки.
Он шел как будто вслепую, ощупывая дорогу своим тяжелым посохом, принюхиваясь и прислушиваясь, каким-то тайным чувством воспринимая лишь одному ему доступные знаки.

Степь сменилась пологими увалами сопок с выступающими кое-где из-под дерна красноватыми плитами скал, а люди всё шли, и казалось, этому шествию никогда уже не будет конца, как вдруг старик остановился и закрыл глаза. Ткнул посохом в землю возле кучи странных плоских камней, что-то пробормотал на непонятном языке. Неторопливо снял со спины большой кожаный мешок, вынул бубен и несколько раз слегка ударил в него. Спутники почтительно и в полном молчании расступились. Великий Шаман нашел. Нашел то священное место, где будет упокоен Большой Вождь, и дух его сможет покинуть ветхий телесный сосуд, чтобы уйти в мир предков.
Шаман, подпрыгивая и подергиваясь, двинулся по кругу. Теперь он бил в бубен непрерывно, и звуки становились всё громче и громче. Нечленораздельное бормотание сменилось визгливыми завываниями – шаман пел, обращаясь к душе покойного и уговаривая ее отправиться в потусторонний мир. Дорога непроста и очень опасна, изобилует многочисленными врагами, которые того и ждут, чтобы перехватить и уничтожить ее. Но он, Великий Шаман, обещает быть надежным проводником, призовет на помощь «хороших» духов, умилостивит «плохих», обойдет все опасности и ловушки, и доставит доверившуюся ему душу в целости и сохранности.

Душа никак не хотела покидать этот мир, всячески противилась и не поддавалась на уговоры. Шаман не сдавался. Теряя терпение, пытался приказывать и угрожать. Потом вдруг требовательные и жесткие выкрики прекращались, уступая место обращению вкрадчивому и льстивому. С ловкостью и неутомимостью юноши он безостановочно кружил в странном танце, кланяясь и приседая, судорожно мотая головой, пока не упал, обессилев, на выжженную солнцем траву. Дело было сделано: душа согласилась покинуть мир живых.

Родичам покойного понадобилось немало времени, чтобы выкопать обширную глубокую яму, спустить вниз и расставить вертикально вдоль ее стенок плоские камни так, чтобы их верхние края выступали над поверхностью земли. Получилось какое-то подобие каменного ящика. В него со всеми возможными почестями было опущено тело Большого Вождя. Следом отправился верный конь, чью душу Шаман освободил одним точным движением острого кинжала, и целый арсенал оружия: короткий лук, кинжалы, мечи, боевой топор и боевой молот – всё то, без чего настоящий воин никак не сможет обойтись в загробной жизни. Там же оказались изящные резные вещицы из белого нефрита и мамонтовой кости, раковины каури, бронзовые, золотые, серебряные безделушки, фигурки людей и животных – привыкший к роскоши Большой Вождь ни в чем не должен нуждаться. Отдельно, в огороженном углу поместились массивные бронзовые котлы и чаши, деревянные и глиняные сосуды, горшки с едой, овца превратившаяся в гору мяса…

Вождь не будет в обиде на живых. Осталась самая малость – и его душа сможет отправиться в нелегкий путь…

Солнце садилось за дальнюю сопку, окрашивая происходящее кроваво-красным светом. Длинная рваная тень неотрывно следовала за исступленно метавшимся вокруг разверстой могилы Шаманом. Его хриплые вопли перекрывали не смолкавший ни на мгновение гулкий рев бубна, перемещались из стороны в сторону, доносились одновременно и с неба, и из-под земли. Это собирались к нему отовсюду духи-помощники, дабы сопроводить Большого Вождя в долину Вечной Жизни.

К краю ямы подвели длинноволосую женщину. На ее измученном лице застыло выражение ужаса. Она уже не сопротивлялась и была похожа на тряпичную куклу, которая упадет, как только лишится поддержки. Ее отпустили и слегка подтолкнули в спину. Но вместо того, чтобы свалиться вниз, она вдруг качнулась совсем в другую сторону и кинулась бежать. Отчаянное желание жить придало силы. Она неслась по степи быстрее лани. Никто не кинулся вдогонку. Только один из воинов по знаку Шамана поднял лук и натянул тетиву. Стрела со свистом рассекла воздух. Беглянка как будто наткнулась на невидимую преграду, неловко взмахнула руками и осела на землю, скорчившись от боли.

Глупая женщина! Едва всё не испортила!
 
Ее притащили обратно и столкнули в яму. Не проронившая до сих пор ни единого стона, она с трудом перекатилась на колени, потом рывком выпрямилась, истекая кровью, и воздев руки к небу, закричала жутким срывающимся голосом. Люди содрогнулись от страшных проклятий. Невесть откуда набежавшие тучи поглотили последние багровые лучи заходящего солнца. Полыхнула молния, внезапный раскат грома разорвал небосвод надвое. Женщина замолчала на полуслове и лицом вниз упала на землю...


Часть I
Прошлое и его тени

****
Глобальные житейские перемены подкрались к Лёльке, как это водится, совершенно незаметно посреди невеселых размышлений о бренности бытия. Оказались они в облике непосредственной начальницы, впрочем, появление Любовь Михалны было как раз вполне закономерным и всегда ожидаемым, но от этого не становилось менее неприятным.
– Лёлик! – резкий окрик заставил вздрогнуть, выдвинутая с полки коробка брякнулась на ноги, по полу рассыпалась всякая мелочевка, – Какого ляда ты здесь копаешься? Господи!!! Опять! Ну сколько уже можно? Наградил Господь сотрудничками! Шел бы ты уже экскурсии что ли водить. Ну не место тебе в фондах! Понимаешь?
Переминаясь ушибленными ногами, он слушал возмущенную начальницу без особых обид, даже не пытаясь возразить. Ну, хоть косоруким не назвала. И на том спасибо.
– … разлил на документы, сосуд для сакэ в ящик с орденами запихал – два года искали, статуэтку расколошматил, вирус в базу запустил – вся работа отдела псу под хвост… Господи-и-и-и-и… Я с ума с тобой сойду! Ты вчера в металле заявку выполнял? Во всех шкафах всё перевернул, кучей вывалил, дверь не закрыл… Что мне с тобой делать, а?

Последний вопрос был задан таким жалобным тоном и с таким несчастным выражением лица, что молодому человеку стало даже жалко свирепую начальницу. Тоже жизнь у тетки не сахар. Только у всех свои проблемы: кому хлеб черствый, кому жемчуга мелкие… Вот и у него, у Лёлика… Почти четверть века уже прожил, пятый год в музее, а всё младшим научным… Мальчик на побегушках… Аспирантура заканчивается, диссер, по идее, уже надо защищать. Так ведь даже конь не валялся. А без ученой степени так и сидеть тебе, Олег Николаевич, в мэнээсах в фондовских подвалах и получать две копейки зарплаты да подзатыльники от начальства в качестве премии.
– … полдня не был на работе. Сколько я могу прикрывать твое отсутствие? Если плохо себя чувствуешь – бери больничный и лечись. Мне падёж на рабочем месте не нужен…

Вот заноза! Напомнила. Действительно, плохо… Болезнь то накатывает, то отступает. С ней можно сосуществовать – свыкнуться, притерпеться, принять как объективную реальность. Просто уходить на дно, предощущая приступ, исчезать безо всяких объяснений и появляться потом без оправданий и извинений. Из-за этого он даже прослыл большим оригиналом среди женской части коллектива.

Хуже, когда захлестывает ощущение собственной никчемности и виноватости во всех мировых бедах. Вот уж тогда и начинается «что такое невезет и как с ним бороться»… Ну да… Разлил кофе на бумаги этого чокнутого коллекционера, визжал он еще потом, как резаный… Ёжика живого оформил на основное хранение… Ну, перепутал бланки, с кем не бывает. Пришлось потом акты составлять о списании. Сосуд для сакэ?.. А-а-а… Ну да. Такая вазочка небольшенькая. А нефиг было десять заданий одновременно выдавать. Выставку они строили… Носились как чумные в последний день перед открытием… Вот и дверь вчера не закрыл. Хотя, стоп… А ведь закрывал… Выполнял заявку. Все номера оказались в одном шкафу – во втором слева. В другие даже не заглядывал. Сложил всё в одну коробку. Очень тяжело было тащить. Выволок из хранилища. Потом замкнул дверь. Совершенно точно – замкнул!!! И опечатал!!!
Лёлька озадаченно снял очки, покопался в карманах в поисках платка.

– Лёля! Ты меня слышишь? Ау-у? Подавай иногда гудки, чтобы я знала, что ты здесь!.. Тебе позвонят, и все вопросы вы оговорите напрямую, потому что меня ты поймешь опять не так, как надо…
– Кто позвонит? – не найдя платка, Олег вернул очки на их законное место и сфокусировал взгляд на начальнице. Та обреченно вздохнула.
– Повторяю еще раз для особо одаренных. Звонили с телевидения. Им нужен интересный человек в утренний прямой эфир. Я дала твой номер. С тобой точно не соскучатся. Администратор свяжется и объяснит, когда, чего, зачем и почему. Придумай, чего-нить необычного. Ферштейн? И это… Если плохо себя чувствуешь, катись домой. Скажу, что с дарителями работаешь, – Любовь Михална развернулась и рванула к выходу, бормоча ругательства в адрес Лёльки, экспозиционеров, директора, министерства культуры и президента. И уже от двери донеслось: – Не вздумай им про ёжика рассказывать!..

Дверь захлопнулась. Воспитательный процесс, кажется, закончился. Дался им всем этот ёжик… Впрочем, за «интересного человека» можно и простить. Олег расплылся в улыбке, потом изобразил ногами какое-то странное па, потом подпрыгнул, вскинув вверх правую руку со сжатым кулаком «Но пасаран!». Под ногой что-то хрустнуло. Упс! Одной единицей хранения в фондах музея стало меньше.

Механически собирая с пола оставшиеся в живых рассыпанные шпилечки, заколочки, брошечки, он уже обдумывал, что будет рассказывать телевизионщикам. И как. И как при этом смотреть. Немного снисходительно. И улыбаться. Да, эдак с высоты своего научного опыта… Проснувшееся самолюбие приятно трепыхалось, расправляя пушистые крылья. Но одна тревожная мысль не давала покоя.

Закрыв хранилище, покрутив в руках связку ключей и немного поразмыслив, Лёлька двинулся не к лестнице, а в противоположный конец коридора. Вот и последняя дверь. Вчера он с таким трудом замыкал ее, пытаясь одной рукой удержать тяжеленную коробку. Он не мог забыть. Определенно не мог… Так, вставляем ключ, подтягиваем на себя, два оборота направо, толкаем дверь ногой, одновременно перешагивая через порог. Темно. Душно… Левой рукой нащупываем выключатель. Вспыхивает свет.

Олег застыл на пороге, ошарашено оглядывая маленькую комнатку, сплошь заставленную металлическими шкафами. Все двери нараспашку. Когда-то аккуратно расставленные на полках предметы передвинуты и перемешаны, кое-где скинуты на пол. Раритеты буддийской коллекции свалены в одну кучу с чугунками и капканами. Перехватило дыхание. В мозгу пульсом билось «Это не я! Это не мог быть я!» И какая-то чужая и страшная сущность из глубины сознания ехидно отвечала: «А кто ж, родной, если не ты? Ты это! Ты! Ты во всем виноват!»

Вот теперь ему действительно плохо. Надо идти домой. Домой. Спрятаться ото всех. Может быть, еще и пронесет. Может быть, обойдется. Но сейчас – домой. Ну, на раз-два… Вышел, закрыл дверь, по лестнице, теперь в кабинет, повесил ключи, отметился в журнале, забрал ветровку и сумку с ноутом. Всем пока! Улыбка вышла совсем кривой, ну да ладно. Всё. На выход.

На улице весело шлепал дождь. Лёлик на секунду задержался на крыльце музея, подставив лицо теплым частым каплям. Потом, не торопясь, то останавливаясь, то меняя направление, двинулся в сторону пешеходного перехода, размышляя о своих скорбных делах и не замечая бегущих по тротуару людей. Не глядя по сторонам, шагнул на зебру. Какая-то машина, взвизгнув тормозами, резко сманеврировала, и проскочив мимо, обдала его волной грязной воды. На заднем стекле красовался восклицательный знак в желтом квадрате и кокетливо улыбалась мультяшная очаровашка на фоне надписи «блондинка за рулем».

- …!!! …!!! Тупая… курица! Коза крашеная! Где права купила?..

****
… Идиот! Придурок! Судорожно вцепившись в руль мокрыми от пережитого страха ладошками, Марийка мысленно перекрестилась. Стоял ведь на тротуаре до последнего… Как будто специально ждал, чтобы шагнуть прямо под колеса. И именно ей, Марийке. Хорошо еще, что заметила издалека, неладное заподозрила и скорость сбросила. Хотя, и так, не больше сорока шла. Страшно больше-то… Второй день самостоятельно за рулем.

Глянула в зеркало заднего вида: хорошо она его… качественно так… Недотепа! Раз-з-з-зява! Откуда только такие берутся? Недоволен… Возмущается… Скажи спасибо, родной, всё могло быть намного хуже. Для нас обоих.

Марийка несколько раз глубоко вдохнула, сосредотачиваясь на дороге, попыталась унять дрожь в коленках и нажала на педаль газа.

****
В студии оказалось нестерпимо жарко. Огромные прожектора слепили резким белым светом. Рубашка сразу же прилипла к спине, на лбу выступила испарина, перед глазами поплыли радужные круги, во рту пересохло, к горлу подступил комок. В ушах звенело, и звуки доносились, как сквозь толстый слой ваты. К тому же, сидеть на мягком низком диване было не очень удобно: коленки сразу оказались где-то возле ушей. Откинуться на спинку тоже не получалось – мешала коробочка, которую ему прицепили на пояс брюк, от нее под рубашкой шел тонкий проводок к воротнику, где зафиксировали крошечный микрофончик. Все это ужасно стесняло… Никак не давали расслабиться и нацеленные на него несколько камер на высоких треногах.

Двое ведущих, похоже, наоборот чувствовали себя абсолютно непринужденно. Блондинка сидела на том же диване, изящно выпрямив спину и грациозно скрестив длинные ножки, и цепким внимательным взглядом рассматривала гостя. К ее огромному удивлению им оказался тот чудик, что чуть было не угодил под машину. Ну это ж надо! Из 800 тысяч жителей Города Анька умудрилась пригласить именно этого… Катастрофа ходячая. Уже успел облиться кофе, опрокинуть стул, рассыпать бумаги, снести с ног шефа, запутаться в проводах… Нет, ну это ж надо было! Надо ж было Аньке именно его сюда зазвать! Типичный ботаник и мямля. Только бы заикаться не начал.

Дойдя до мысли «Ой, веселуха ща начнется. Господи, ну в чем я так сильно согрешила? За что мне?», Марийка обреченно вздохнула.

Усатый плотный дядька с кислой физиономией чуть поодаль взгромоздился на высокий табурет. Откуда-то из темноты выскочила кругленькая невысокая девушка – администратор по гостям – промокнула салфеткой Лёлькин вспотевший лоб и скороговоркой повторила уже выданные Марийкой инструкции: в камеру не смотреть, смотреть на того ведущего, с которым разговариваешь, слушать вопросы и когда скажут закругляться, закругляться сразу же.

– После рекламы начинаем! – загремело откуда-то сверху, – Минутная готовность. Анна! Поправь гостю микрофон! Хорошо! Свободна! Марья, не сиди букой! Улыбаемся! Поехали!
– С вами программа «Утро доброе»! И мы – ведущие Виктор и Марьяна… – заученно начал дядька, достаточно правдоподобно изобразив на лице выражение безграничного счастья – А поговорить мы сегодня предлагаем о таинственном и загадочном…
– В гостях в нашей студии, – подхватила Марийка, – очень интересный человек, который профессионально занимается разгадыванием тайн прошлого. Олег Николаевич, в жизни полно загадок, Вы согласны со мной?
– Вы абсолютно правы, – Лёлик вдруг почувствовал себя легко и свободно. – Только мы предпочитаем их не замечать. Жить, знаете ли, как-то спокойнее…
– Не будите спящую собаку?
– Вот-вот! Иногда лучше, чтобы тайна так и осталась тайной.
– А какая последняя тайна в Вашей личной коллекции?
– Ну, надеюсь, не последняя, – Олег улыбнулся. – Будут и другие… Вы что-нибудь слышали о Проклятом караване?
Марийка пожала плечами, Виктор встрепенулся:
– Это который исчез где-то в горах? Э-э-э-э… Сто лет назад?
– Он самый. Только не сто, а уже больше двухсот. Купеческий караван шел из Заозёрья с пограничного торга. Дело привычное: везли чай, ткани, бумагу, фарфор, пряности, предметы роскоши. Необычно было то, что с этим же караваном были отправлены в Губернский Город несколько десятков пудов казенного серебра с Энских заводов. Последний большой привал был на пограничной заставе. Потом караван прошел через несколько почтовых станций. И исчез…
– Но подождите… Почтовые станции располагались друг от друга на расстоянии дневного перехода. Значит, и место исчезновения можно установить достаточно точно?
– Если б в реальности все было так, тогда да… «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги…» На самом деле, как бы власти ни старались устроить вдоль тракта почтовые станции, результатов особых не было. Никто не хотел добровольно переселяться к черту на кулички. Ведь почтовая станция – это автономное хозяйство на полном самообеспечении. Смотритель должен был содержать лошадей, поддерживать в исправном состоянии постоялый двор, хозяйственные постройки, саму дорогу, обеспечивать пропитанием проезжающих… Периодически пытались расселять на высокогорных участках тракта отставных солдат, они оттуда с такой же периодичностью бежали. В общем, искать пропавший караван тогда было абсолютно нереально. Разве может горстка казаков и солдат, даже с помощью местных охотников, прочесать сотни квадратных километров тайги, обследовать десятки перевалов и ущелий? Следственную комиссию, конечно, создали. Но ее работа свелась, в основном, к составлению всяческих бумаг. Были допрошены кое-какие люди: причастные, а по большей части непричастные к делу, – разосланы запросы в различные инстанции, все бумаги аккуратно подшиты и через какое-то время отправлены в архив…
– Вы хотите сказать, что следственное дело сохранилось до наших дней?
– Да, – Олег кивнул и одновременно развел руками. – Хотя уже сам этот факт вызывает удивление: Большой пожар в конце XIX века уничтожил практически весь губернский архив.
– А почему «проклятый»? – вклинилась в разговор Марийка.
– Ну, про Летучего Голландца, Вы, наверное, слышали… – Марийка кивнула. – Так вот тут примерно то же самое. Никаких материальных останков так и не нашли, но в районе перевала Чертова Скала путники время от времени стали слышать ржание лошадей, голоса людей, видеть отблески костров и даже запах дыма ощущали, – Олег помолчал, потом округлил глаза и, трагически понизив голос, добавил: – Там до сих пор туристов пугает призрак в истлевшем камзоле и простреленной треуголке…
Марийка ойкнула и тут же рассмеялась, устыдившись своей доверчивости:
– Ну это вы уже сказки рассказываете!
– Ничуть… Привидение в камзоле – это, конечно, туристский фольклор. Но свидетельские показания о происходившей там чертовщине документально зафиксированы… И вот еще что… В фондах нашего музея хранится некий предмет, переданный нам в начале ХХ века одним купцом, чьи предки спокон веку занимались китайской торговлей. По легенде, эта вещь – из того каравана…– Лёлик, неудобно изогнувшись, вытащил из кармана джинсов серый крафтовый пакет и вытряхнул из него на ладонь тяжелый потемневший от времени медальон с обрывком цепи, сплошь покрытый какими-то непонятными знаками…

****
В неровном свете свечей лежащий на ладони змеевик  тускло блеснул. От лихих людей, и от лютого зверья, и от морских зело великих страстей, и от мыслей тяжких берёг он своего хозяина. Теперь вот новая напасть… Привычно перебирая пальцами массивный гайтан , берггешворен  молчаливо спрашивал… нет не совета, и не ответа на мучившие его вопросы. Одобрения и поддержки ждал... Решение уже было принято. Правильное или нет – Господь рассудит. Но в сложившихся обстоятельствах единственно возможное… Грузно поднялся со скамьи, сделал несколько шагов туда-сюда по тесной горнице, оттягивая важный разговор, остановился у крохотного оконца, наблюдая, как по слюдяным пластинкам, едва пропускавшим белесо-серый утренний свет, стекают мелкие дождевые капли. Не по-летнему студеный дождь моросил уже который день, еще более усугубляя душевное смятение. Зябко передернув могучими плечами, обернулся к сидящему за столом человеку в офицерском мундире:
– Велел бы ты што ли, ваше высокородие, печи истопить. Впору доху  надевать…
– Да будет тебе ереститься , Михайло Афонасич, – отмахнулся тот. – Не о том гребтится . По делу говори.
– Э-э-э-э… – мелькнула и утонула в широкой бороде одобрительная улыбка. – Совсем осибирячился, Василь Иваныч? А по делу… – берггешворен сжал в кулаке змеевик. – Снаряжай караван, вашскородие...
Его высокородие Василий Иванович Суров, пехотный бригадир, волею своей служилой судьбы оказавшийся начальником Энских среброплавильных заводов, получил практически неограниченную власть над одним из самых отдаленных краев империи, был волен награждать, наказывать и миловать, производить в чины, он не подчинялся местному губернатору и был подотчетен одному только Сенату. До бога высоко, до царя далеко. Он и был здесь и царем, и богом. Вершил судьбы и насаждал справедливость в меру своего разумения. Уже в первые годы службы в Заозёрье самым решительным образом пресек произвол чиновников, завел штатные должности лекаря и аптекаря, взял под свое покровительство толковых рудознатцев и горных мастеров, построил новые большие заводы и способствовал поиску руд.
Выплавка серебра возросла в разы. Расположенный у чёрта на куличках Заозёрский Энский горный округ стал одним из крупнейших в России, поставляя ежегодно в государеву казну сотни пудов серебра высочайшей пробы.

Одно только было неподвластно всемогущему бригадиру – дикие сибирские просторы с их бездорожьем и необузданными стихиями.

Энские заводы находились на самой границе империи, отгороженные от большого мира суровым и бездонным Великим Озером. Местные мореходы, преисполненные священного ужаса, по нему не плавали и не ходили. По нему, «попрося у бога милости, перебегали за способным ветром». Никто не пускался в путь, не имея на борту хотя бы двухнедельного запаса провианта на случай полного штиля. Точно также никто не был застрахован от ураганных ветров: ни плоскодонные купеческие дощаники, более похожие на плавучие утюги, ни стройные и изящные казенные галиоты, построенные по последнему слову судостроительной науки. Ни одна навигация не обходилась без потерь.

– «Козьма Святоградец» третьего лета выброшен на берег, да так, что и починить неуповательно. Дале «Борис и Глеб» пришел в негодность – просто развалился от старости. В прошлом годе «Адриана и Наталью» сорвало с якорей и разбило и скалы, – Суров, болезненно сморщившись, потер пальцами левый висок. – И вот нынче… Казенный бот с хлебным провиантом и боеприпасами затонул в виду берега, да тот купеческий дощаник, что в казну выкуплен, разбился. А купца Игумнова судно хоть и с пробитым днищем, но с божией помощью причалило, токмо по осмотру оказалось, шпангоуты переломаны и киль надломлен, и, по мнению служителей, к плаванью впредь не годится… Как изурочил  кто, порчу навел… – Бригадир тряхнул промеморией , полученной с нарочным нынешней ночью, помолчал. – А не опасно? Сухопутьем-то? Не фунт чаю ведь повезем. Слышал я про вашу дорогу…

Берггешворен усмехнулся:
– Да уж, дорога… По воде не получится – не на чем. Морестав  не раньше половины декабря – ждать полгода, пока зимник наладится, нам не с руки. А насчет того, что опасно… Так не опаснее, чем водою. Снаряжать караван надо, ваше высокородие, другого выхода нет…
Всего только одна сухопутная дорога длиной более семисот верст связывала Заозёрье с Губернским Городом и через него с Большой Землёй. Поддерживать ее в рабочем состоянии было крайне трудно, ибо непростой рельеф и непредсказуемый климат чрезвычайно осложнялись слабой населенностью местности. И если по степям и лесам Заозёрья для перевозки тяжелых грузов можно было, по крайней мере, использовать подводы, то после того, как в районе последней пограничной заставы дорога сворачивала к северу и резко уходила вверх, в труднодоступные Приозёрские горы, она превращалась во вьючную тропу. Проходившая через головокружительной высоты перевалы и глубокие ущелья с крутыми склонами, через студеные ревущие реки, вечную мерзлоту ледников, каменистые осыпи и топи высокогорных болот, она мало годилась для передвижения караванов и использовалась крайне редко, в основном в межсезонье, когда невозможны были ни навигация, ни зимний путь по льду Озера. Либо же в случае крайней нужды. Такой, как сейчас.
Особо ценный груз, представлявший государев интерес, каковым и являлось серебро Заозёрских заводов, конечно, надлежало перевозить с максимально возможной скоростию, безо всяких задержек и остановок в пути, дабы обеспечить безопасность. Но, несмотря на все поспешности, скорость гужевых караванов даже по хорошей дороге вряд ли могла превысить 100 верст в сутки. А в хребтах Заозёрских гор и вовсе получалось за сутки верст 20-30 – сколько может преодолеть пеший человек на пределе своих возможностей.

– …У нас нонче почитай полтыщи пудов с лишком выплавлено. Своими силами навряд ли справимся. Объявить надо, не сыщется ли желающих взять подряд на доставку. А для охраны казаков приставить поболе. И вот еще что: с приграничного торга купчины товары повезут в Губернский Город – составим с ними кумпанейство. Чем больше народу соберется…

За дверью послышались быстрые шаги и торопливые, срывающиеся на крик голоса. Берггешворен осекся, вопросительно глянув на бригадира Сурова. Тот бросил, наконец, злополучную промеморию в кучу остальных бумаг на столе и раздраженно обернулся. В покои стремительно ворвался вестовой, с епанчи  его ручейками стекала вода, сапоги оставляли на полу грязные следы.
– Вашескородие! – скороговоркой начал он, одной рукой срывая с головы промокшую шляпу, а другой вытаскивая из-за пазухи такой же промокший бумажный пакет. – Срочное донесение от обер-бергмейстера Лодыгина! Беда у нас, вашскородие! Колодники бежали!

– Будет те гаркать , варнак ! Чай не впервой бегут, – Суров опять поморщился, потом насторожился. – Лодыгин? Это Чарский завод? Дай бумагу! – Торопливо сломав печати и развернув пакет, погрузился в чтение, всё более и более мрачнея.
Писал Лодыгин, что де опасный секретный арестант обще с двумя другими, что с ним в одном каземате заключены были, отодрав доску у казенки  и, отперев гвоздем замки на стенной цепи и кандалах, бежали. Что де еще до побега уверял показанный арестант, что указ о Петре III, императоре, якобы он умре, писан ложно, а он де действительно Петр III, император, о чем многих людей склонял и приводил в свою волю. Почему и тамошняя Чарская контора приступить к производству сего дела смелости не имеет и просит де он, Лодыгин, дабы для поимки означенного арестанта посланы были во все Энские команды строгие приказы с предписанием о возможно скорых розысках…

****
– Точно вам говорю: в деревню идти надобно. Кум у меня там живет. На дорогу хлеба да одёжу добру справит, да тропами звериными выведет стороною казачьих разъездов к тунгусам, – тощий оборванный бродяга растянулся на траве, блаженно щурясь от проглянувшего сквозь марево  неяркого и нежаркого солнышка. Припасенные когда-то неизвестными беглецами в балагане  сухари оказались как нельзя кстати. Вместе с сытостью пришел покой и уверенность в благополучном исходе всего этого дерзкого предприятия. – Князь их по обещанью своему нас не выдаст. А там уж кумекайте: в Расею ли ворочаться, куда кому случай допустит, в Китайское ли государство податься, воля ваша…

Двое товарищей его, таких же изможденных и болезных всё еще жевали прогорклые, заплесневелые сухари, запивая ледяной ключевой водой, и вяло отмахивались от надоедливого гнуса.

– Господь с тобой, батюшка! – густым басом отозвался один, который постарше. – Пошто нам к бусурманам в Китаи-то идти? Душу християнскую губить…
– Дошлый  ты, аднака… – перебил его второй. – А и в Расею как? Сгинешь по дороге. Брат мой сродный говорил, ежели бежать, то на Килгу – на звериный, або рыбный промысел. Там де хоть до смерти жить можно… А то разве поскитаться по тайге, пока тепло и харчей лесных – ягод да грибов – в достатке, а там и обратно на рудник. С каторги ходу нету. Жизь такая наша. Каторжная…
– Соберет князь команды своей тунгусов, – не особо слушая собеседников, продолжал первый, – и что я буду повелевать, туда и повезет. Я же как есть подлинный император, аще с божией помощью освобожусь, подданных своих ничем не оставлю и покажу милость: освобожу от заводских работ и чем ни есть награжу…
– Поместье у меня большое, заведение знатное: деревня в семи кирпичах построена, рогатого скота петух да курица, – ехидно засмеялся тот, который помоложе, – а медной посуды крест да пуговица. Жил я в богатстве, пиво варил да к китайской Пасхе. Аж семь дней. Да наварил сорок бочек жижи да жижи, а сорок бочек воды да воды. Хлеба разного пошло семь зерен ячменю да три ростка солоду, а хмель позади избы рос. Проголодался я, добрый молодец, и свинья по двору ходит такая жирная, что идет, а кости стучат как в мешке. Хотел я отрезать от нее жиру кусок, да ножика не нашел, так и спать лег …

Тот, который называл себя императором, попытался было остановить поток бестолковщины, но потом махнул рукой и полез в тесный балаган. Старший бродяга укоризненно глянул на молодого рассказчика.
– Ахти-и-и-и… – фыркнул тот, – да эт еще не сказка, а присказка, сказка-то вся впереди. Дали мне кафтан, я надел, иду путем-дорогою, а ворона летит да кричит: синь да хорош, а я думал: скинь да положь. Скинул, положил под кустик, пришел назавтра, только место знать, а кафтана нет и не видать…

Такие нескладушки-неладушки могли тянуться бесконечно, пока хватало терпения у слушателей, а уж сказителю фантазии было не занимать: прибаутки и приговорки никогда не повторялись, и сюжеты каждый раз были разными. Но разглагольствования эти были делом столь же привычным, как и вездесущая мошкара, и слушатели быстро задремали. Заметив это, молодой бродяга замолчал, некоторое время подумал, заглянул в балаган – спит. Потом, не особо церемонясь, двинул острым локтем под ребра своего соседа. Тот сдавленно ойкнул.

– Ш-ш-ш-ш-ш… – толкнул его еще раз, помягче. – Скажи-ка мне, отец, кто он таков человек бывал? – кивок в сторону спящего. – Доподлинно ль император? Чудно всё то, сумнительно…
Старый бродяга зевнул, потянулся, потер ушибленный бок, запустил грязную пятерню в клокастую бороду…
– Дык хто б знал… Бают, распоп  Евдоким признал его за государя. Да из ссылочных один, Трофим, кажись, сказывал, дескать в бытность ево во услужении у грузинского царевича, который де тогда в Москве жил, видал Петра Феодоровича. Да Кузьма-приписной , что на Большом Заводе при печи руду плавит, уверял, что видел государя в Питербурхе, в Тайной канцелярии , и что наш… – опять кивок в сторону спящего, – на лицо таков же, как и император.
– Чудны дела твои, Господи… – вздохнул молодой, – как же он попал-то сюды?
– В Воронежской губернии, грят, бывши в обличьи солдата для осмотра тамошних полков, был пойман и послан в каторгу, не поверя, што он великой человек. А я так чаю, – бродяга понизил голос, – не иначе как по приказу императрицы  в каторгу-то его… Дюже мешал ейным боярам – хрестьян хотел избавить от ига барского. Многие у нас к нему приходили. Из заводских служителей, да из хрестьян, да из казаков. Князья тунгусские и взаправду приезжали – братья Алексей да Степан. Подношения ему оставляли – и деньгами, и провиянтом. Приказывали, какая ему нужда в пропитании и одёже будет, присылал бы к ним нарочных, с коими де оне и будут присылать к нему всё потребное для него… Адъютант его высокородия приходил, оставлял три двоегривеника милостины…

Опять спряталось солнце, заморосил дождь. Похолодало. Беглые каторжники, прижавшись друг к другу, и прикрывшись одной на двоих драной дерюгой, найденной давеча на заброшенной заимке, вели свой неспешный разговор, вспоминая всё новые удивительные случаи, связанные со столь высокой, страшно сказать, царственной персоной. Персона же спала в тесном шалаше под дырявой наспех сооруженной крышей из травы и веток, свернувшись от холода калачиком, постанывая и всхлипывая… Наконец, когда совсем завечерело, его без особого пиетета подергали за ногу:
– Вставай, ваше величество! Пора идти к твоему куму. Дорогу-то знаешь? Хотя, откуда…

Спящий вяло отмахнулся, нехотя возвращаясь из сладких сновидений в жестокое бытие. Там, за гранью реальности осталась родная Слобожанщина . Светлые леса и жирный чернозем пашен, благоуханные сады, широкие степи, щедрые пасеки. Там стояли в ряд чистенькие маленькие хатки-мазанки с соломенными крышами. Там размахивали крыльями ветряные мельницы, и кланялся длинной шеей журавель над колодцем. А главное – солнце! Благодатное, животворящее, родное…

Усилием воли открыл глаза. Черный страшный лес качает макушками сосен. К лазу в балаган подступает злая, полная опасностей темнота. Шепчет, подвывает, запугивает. Остаться в ней одному – смерти подобно, и тот, который называл себя императором, поспешно выбрался наружу. Двое других уже ждали, готовые тронуться в путь. Мелкий моросящий дождь шуршал листьями, и рваная насквозь мокрая каторжная одежонка совсем не спасала от его леденящих объятий.

Перекинувшись парой фраз, двинулись, едва разбирая тропу, путаясь ногами в высокой траве, спотыкаясь о кочки и корни деревьев, оскальзывая на раскисшей глине дыроватыми ичигами. Уставшие, голодные, закоченевшие люди, движимые одним только безнадежным отчаянием.

****
– Побеги с каторги были делом обыденным и привычным, – Лёлька оседлал любимого конька, и теперь остановить его было совершенно невозможно. Тем более, что слушатели внимали ему благоговейно, что называется, раскрыв рот. – В беглых числились даже не десятки – сотни человек. И количество их стремительно увеличивалось с наступлением теплых весенних дней. Не довольствуясь одним только подножным кормом, они добывали пропитание грабежами и разбоями вплоть до наступления осенних заморозков, после чего давали себя поймать и водворялись обратно на каторжные работы. А на вопрос, зачем было бежать, всё равно ведь поймают, отвечали: «Дык, вашбродь, енерал Кукушкин позвал». Был и иной вариант: сами приходили сдаваться на другой, отдаленный от прежнего, рудник, сказываясь Непомнящими родства да Бесфамильными и под этими прозваниями продолжали свою каторжную жизнь. Ровно до весенней оттепели, когда опять беспокойный «генерал Кукушкин» сманивал на волю, и волна побегов  вновь захлестывала каторжное Заозёрье.

Бежали, как правило, огулом – компанией из нескольких человек, предварительно позаботившись о запасе провианта и теплой одежды, связав караульных и прихватив с собой ружья и порох. Тогда поимка их редко обходилась без перестрелки с убитыми и ранеными с обеих сторон.

Некоторая часть беглецов исхитрялась-таки покинуть суровое Заозёрье. По рекам доходили до самого Озера и пытались переплыть его на краденых рыбацких дощаниках. Иногда – успешно, а чаще – находили свое последнее пристанище в бездонных глубинах.

Другой варнацкий путь вел по горам вокруг Великого Озера, и был при этом не менее опасным и непредсказуемым. «Худенький беглый лучше доброй козы» – говорили местные туземцы, прицеливаясь из кремнёвки или натягивая тетиву лука.
Отношение местных жителей к каторжникам вообще было неоднозначным. Одно дело, когда они в кандалах и под крепким караулом. Таких называют несчастненькими, жалостливые городские барышни подают им милостыню, восхищаясь собственным великодушием и вытирая кружевными платочками слёзы умиления. Другое дело – каторжник беглый. Это хищный зверь, голодный и опасный. Его боятся и ненавидят. В глухих селениях крестьяне выставляли на ночь на крыльцо какую-никакую провизию: крынку молока, краюху хлеба. Но не столько из жалости, сколько в надежде умилостивить незваных ночных гостей. Не считалась зазорной и охота на горбачей – так называли бродяг с котомками на спинах. «С козули снимешь одну шкуру, а с беглого две или три – полушубок, азям  и рубаху», да и содержимым котомки поживиться не брезговали.

Вот и получалось, что до Большой Земли добирались очень немногие. Но такие были. Случалось, их отлавливали в окрестностях Губернского Города, где они занимались делом для них привычным – грабежом и разбоем – и дальше по Московскому тракту. После примерного наказания «оборотни» отсылались – «оборачивались» – назад в Энские заводы в вечную каторгу, откуда при первой же возможности снова бежали…

– Всё-таки беглые каторжники? – подвел итог Виктор.
Лёлик пожал плечами:
– На мой взгляд, это единственно логичное объяснение. История, конечно, мистическая, но мы ведь с вами рационалисты…
– Ой, мальчики, а ведь где-то в горах до сих пор лежат несметные сокровища! – Марийкины глаза загорелись в предвкушении необычайного приключения.
– Тебе бы только куда-нибудь вляпаться!
– Ну-у-у-у-у… Олег, не слушайте его! Он скучный прагматик.

Время эфира давно закончилось, все трое вышли из студии, уже раз пять попрощались, но никак не могли закончить захвативший их разговор. И только когда пухленькая Анечка привела следующего гостя, торопливо обменялись визитками и разошлись.

Лёлька включил телефон и вприпрыжку побежал вниз по лестнице. Тут же посыпались пропущенные вызовы. Ого! Пять звонков за раз!!! Вот она – слава!!! Шесть… Семь… Девять… Еще два… Еще… О-ё… Пожалуй, тут что-то другое. Так, четыре от Любовь Михалны, два с незнакомого номера, три от зама по науке, восемь от директора. Не иначе случилось чего… Вот и эсэмэсок куча. «Лёлик перезвони», «Лёлик срочно позвони», «Позвони, как освободишься», «Лёля ты где?», «У нас ЧП, срочно приезжай». И прям крик души «ТЫ ГДЕЕЕЕЕЕ?????»

Да здесь он, здесь… Бегом спустился до первого этажа, там запутался в стеклянных дверях и, найдя, наконец, нужную, понесся по коридору, соображая кому первому позвонить, чтобы огрести поменьше оплеух. Под неодобрительным взглядом охранника проскочил турникет и только на крыльце вспомнил про оставленную куртку. Пришлось вернуться… Набрал номер. Телефон сразу же разразился взволнованной скороговоркой:
- Ой, Лёличек! У нас такое! Такое!.. Жуть кошмарная! Тебя все ищут! Приезжай скорей! У нас… Ой, боже ж ты мой… Лёличек, ты в порядке?

Мн-да… идея позвонить старенькой Людмиле Петровне была не самой лучшей. Бессмысленные причитания сыпались, как горох из дырявого мешка, и понять можно было только одно: случилось что-то ну о-о-о-очень плохое. Собрался уже отключиться и вдруг услышал растерянное:
– Лёличек, у нас чертовщина какая-то… Похоже, ограбление…

****
– Итак, Олег Николаевич, Вы утверждаете, что никаких ценностей не пропало?
– Из тех материалов, с которыми работал лично я, ничего.
Понадобилось полдня, чтобы царившему в кабинете хаосу придать хоть какую-то видимость упорядоченности. И теперь Лёлик, Людмила Петровна и практикантка Оленька, сверяясь с документами, озадаченно перебирали разложенный по коробкам хлам.
– У нас тоже всё на месте, – отчиталась за двоих Людмила Петровна. Оленька кивнула.
– Техника? – не унимался дотошный следователь.
Олег отрицательно покачал головой: компьютеры, принтеры, дорогостоящие профессиональные сканеры, фотоаппараты, – всё оставалось на своих местах.
– Что хранилось в сейфе?
– Последнее время ничего. Обычно мы держим в нем предметы, которые имеют большую материальную ценность. Ну, вот, когда что-то покупаем у коллекционеров. Это занимает всегда много времени. Пока согласуем с администрацией цену, пока оформим документы, пока деньги перечислят. Бывает, на последнем этапе казначейство заворачивает платежки, и начинается всё сначала. Потом еще нужно время, чтобы оформить на хранение. И только после всего этого предмет отправляется в хранилище. Еще если на временное хранение принимаем. До выставки, пока витрины не замонтированы, ценные вещи в нашем сейфе лежат. И после того, как выставку закроют, пока хозяин не заберет… Ну еще бывает, если сотрудники что-то ценное приносят из хранилища для работы. Насколько я знаю, уже несколько недель сейф стоит пустым, – Олег перевел дух, Людмила Петровна и Оленька согласно закивали головами – да, так всё и есть, пустым...
– Документы? – не отставал человек в погонах.
 – Все папки с фондовской документацией на месте. Из них ничего не изъято – мы проверили, – отчиталась Оленька.
– Тогда что?
Вопрос повис в воздухе.
– Ваши личные вещи?
Оленька ткнула пальчиком в сваленную на одном из столов гору из косметики и дамских романов. Людмила Петровна по очереди выдвинула ящики своего стола. Один оказался набит лекарствами, во втором хранилась подшивка «Вестника ЗОЖ» и молоток. В столе Лёлика обнаружился засохший бутерброд, наушники, один шерстяной носок, какой-то непонятный мусор и чашка, в которой помимо десятка использованных чайных пакетиков плавали островки плесени.
– Папка с бумагами… Записные книжки… Диски… Флешки… Я их не нашел. Вроде бы, были… Наверное…
– Так, наверное? Или все-таки были?
– Я… Я не помню. Может быть, домой унес… – предположение, что целью неизвестных грабителей были его, рядового младшего научного, записи, показалось настолько абсурдным, что Лёлик ухватился за первое более-менее разумное объяснение.
– Что за бумаги? Финансовые документы? Номера счетов? Пин-коды?
Лёлька хихикнул:
– Аха. Явки. Пароли… А я – сын подпольного миллионера. Или не: агент иностранной разведки. Во! – хотел добавить еще чего-нибудь ядовитого, но осекся, поймав замученный взгляд немолодого капитана. – Черновики, заметки к статьям, выписки, ксерокопии архивных документов, каталожные карточки… Всё. Ну, еще адреса, телефоны, имейлы – контакты, в общем, разные…
– Кому оно могло понадобиться?
– Никому. О том и речь.
Капитан задумчиво побарабанил пальцами по столешнице.
– Значит, вопрос «зачем» остается открытым. Может тогда кто-нибудь прояснит вопрос «как»? Как злоумышленники смогли проникнуть в кабинет?
– Ключи на вахте. Сторож спит в своей каморке в другом крыле здания. Сигнализация не работает. Так что, очень просто.
– Почему не работает? Давно?
– Да уж с месяц, наверное… А почему… Кто ж ее знает. Сломалась… Вообще, это к директору надо…
– Ой, мальчики-девочки, – встрепенулась Людмила Петровна, – уже больше месяца. Больше. Помните? Помните, да? Ну, когда у нас льва украли? Прямо из витрины!  С выставки! Сигнализация не сработала. Вот с тех пор и не работает!
– Льва?
– Ну, фигурка такая, – пояснил Лёлик. – Статуэтка. Собачка Фу.
– Так лев или собака? – запутался капитан.
– Лев!
– Собака! – оба ответа прозвучали почти одновременно.
– Вообще-то, лев, – согласился Лёлик. – Только это не лев, а собака. Хотя, на самом деле, лев… Ну, как бы объяснить… Вы же знаете, что буддизм к нам пришел из Китая, в Китай – из Тибета, в Тибет – из Индии. А там львы считались священными животными, небесными охранниками Будды…
Капитан прикрыл глаза, подавив в себе горячее желание пристукнуть и этого зануду-очкарика, и заполошную старушку. Лёлька тем временем продолжал:
– В Китае же львов никогда не водилось. Поэтому там их стали называть собаками. Имя Будды произносилось как «Фо», потом трансформировалось в «Фу». Так и получилось, что изображается лев, а считается, что собака. Священная собака Будды…
– Тогда тревожной кнопкой охранное агентство вызвали. Ребята приехали, а этот… ну, вор, в общем, в туалете закрылся, – воспользовавшись паузой, затараторила Людмила Петровна. – Они пока дверь выломали, он уже через окно убежал. Они и милицию вызывали сами. Вроде бы поймали его потом. Только льва так и не нашли.
– Значит, месяц назад…
– Больше месяца!
– …больше месяца назад из музея были похищены ценности. Я так полагаю, ваш этот лев, который собака, имеет немалую материальную ценность?
– Ну да. Как любой антиквариат, несмотря на то, что из какого-то самого простого сплава сделан. Да еще по фен-шую считается мощным защитным талисманом и…
– Фен-шуёвые заморочки мы пока обсуждать не станем… Сегодня опять у вас что-то искали…
Лёлькино сердце ёкнуло и подпрыгнуло прямо к горлу. В висках застучало. Он помедлил, но потом все-таки решился:
– Не только сегодня. Позавчера – нет, третьего дня – тоже. В хранилище металла. Что-то искали…
– И вы все даже предположить не можете, кто?
– Начальство считает, что я, – обреченно признался Лёлик.
– Ой, знаете, он у нас такой рассеянный, такой неорганизованный… – попыталась вклиниться Людмила Петровна, но капитан, не отрывая тяжелого взгляда от молодого человека, жестом велел ей остановиться.
– А это не так?
Лёлик отрицательно помотал головой:
– Это не я.
– Лёличек – мальчик болезненный. Бабушка его, моя давняя приятельница, так за него беспокоится, так беспокоится, просила приглядывать… – тарахтела старушка. Оленька заинтересованно слушала.
– Ну да кто ж еще-то? – это уже Любовь Михална материализовалась. Стояла в дверном проеме, привалившись к косяку, с видом грозного судии, И когда только успела подкрасться… – Окромя вреда, никакой от него пользы! Раздолбай!
Капитан устало потер лицо руками.
– Милые дамы, вы бы не могли заняться какими-нибудь другими своими делами? Если мне понадобятся ваши комментарии, я приглашу…
Любовь Михална фыркнула, Людмила Петровна обижено поджала губы, Оленька дернула плечами, и все трое вышли в коридор. Лёлька мысленно поаплодировал: ай, служилый, ай, молодец, хорошо послал!
– Так, сынок… А теперь рассказывай всё по порядку. И начни с того, где ты был сегодня ночью?
– Това-а-а-арищ капитан! Я, конечно, раздолбай. И провалы в памяти у меня случаются. Но чтоб такое сотворить… Это ж надо быть совсем ку-ку-с… – покрутил пальцем у виска. – Ну ладно-ладно… Дома был. То есть не совсем дома. Я с родителями живу в пригороде. Но часто у Изольды остаюсь. Вот и вчера тоже. И позавчера…
– Подружка? – понимающая улыбка никак не вязалась с жестким взглядом внимательных серых глаз.
– Бабушка!!! Изольда Казимировна Терентьева – это моя бабушка.
– Кроме нее кто-нибудь может подтвердить?
– Да мне за ночь дважды скорую пришлось вызывать. В одиннадцать и без минут два. А потом она еще подруг вызвонила. Попрощаться. Помирать собралась. До утра прощались. А в шесть за мной машина пришла… Ну, наши, наверное, уже рассказали про утренний эфир? Так вот, когда я уезжал, эти калоши еще у нас сидели. Третью бутылку вермута докушивали.
– Что, и впрямь помирала?
– Ага. Щасссс. Сколько себя помню, помирает. Каждый раз, когда кто-нибудь из подданных посмеет ослушаться. Великая артистка в ней пропала – такие спектакли закатывает… Ну, да к делу это не относится.

Лёлик похлопал белесыми ресницами. Утреннее напряжение отпустило и усталость накрыла с головой жарким тяжелым одеялом. Хотелось уже побыстрее закончить этот бессмысленный разговор. Как подруг зовут? Э-э-э-э… Алевтина Авросимовна и Анжелика Феоктистовна. Нет, он не издевается. Лет за семьдесят, наверное. Ну, может, по паспорту она и не Анжелика, но все ее так зовут. Нет, фамилий не помнит, и где живут, не знает – надо у бабки спрашивать. Адрес? Да, конечно… Телефон… Нет, на работу его взяли без бабкиной протекции. Это уже потом выяснилось, что с Людмилой Петровной они когда-то сто лет назад знакомы были. Нет, ни с какой коммерческой деятельностью работа отдела не связана. Это у рекламщиков… Нет, к финансам тоже никакого отношения… Нет, посторонние к ним в фонды не ходят. Не положено по инструкции. Это у экспозиционеров проходной двор… Нет, в коллективе конфликтов не было. Ну как не было… Скажем так, всё в штатном режиме. Ничего экстраординарного… У него лично? Нет, врагов у него нет. Нет… Нет, конечно… Нет… Нет… Нет… Да, он не очень хорошо себя чувствует… Вчера? Да, вчера он был на работе. С девяти и до… ну, часов до семи, наверное – посмотрите в журнале на вахте, там время сдачи ключей фиксируется. Да уходил он последним. Да, всё было в порядке. Нет, никого посторонних в помещении музея не видел…
Разговор тянулся целую вечность. Тяжелая апатия сменялась глухим раздражением. Волнами накатывала усталость, пронзительно болела голова, мутило, дрожали руки. Капитан раз за разом повторял одни и те же вопросы в тщетной надежде услышать что-то новое. Потом долго и неторопливо оформлял протокол. И, наконец, собрав бумаги в папку, попрощался, одарив Лёльку напоследок задумчивым тяжелым взглядом.

«Как рублем подарил…» – Лёлька закрыл глаза, откинувшись назад, прислонился к стенке шкафа. И провалился в темноту…

****
Темнота была живая. Она двигалась, вздыхала, что-то шептала на ухо, гладила по лицу мягкой ладошкой, баюкала, укачивала, отгоняла боль и тревогу. «Не уходи… Не оставляй меня. Мне здесь плохо. Я не хочу здесь… Забери меня…» – Лёлька протянул к ней руки, но теплая ласковая сущность вдруг обернулась мерзким вонючим чудовищем с когтистыми лапами. Железной хваткой вцепилась в плечо, пару раз тряхнула, а потом залепила звонкую оплеуху.

Лёлик подскочил. Перед ним на краешке стола сидел Горыныч – музейский художник.
– Сдурел????
– Ты… эта… спишь штоль? – в нос шибанула очередная волна ядреного перегарного духа.
 – А ты меня будил, чтобы спросить, не сплю ли я?
Горыныч издал короткий смешок, больше похожий на хрюканье. Икнул. Почесал сизый нос измазанными краской пальцами:
– Тут эта… народ говорит, начальство на тебя хулиганку повесить хочет. Наше бабьё и ментам на тебя настучало. А я так думаю, не ты это…
– Ну, спасибо! Утешил! Без тебя знаю, что не я!
– Тьфу, зараза! Да дослушай, чё скажу! Был тут кто-то ночью! Зуб даю!
– Что, опять в своей кондейке квасил?
– Фи, молодой человек! Посредственность всегда готова оскорбить творческую личность… Но от Вас я такого не ожидал. Никак нет-с, не ожидал…
– Ну, ладно, извини. Не хотел обидеть, извини… Так что тут было-то?
– Ну, в общем, вдохновение на меня снизошло. Писал допоздна в мастерской. Без ложной скромности должен сказать, это будет шедевр! – Горыныч, запрокинул голову и поскреб щетинистый подбородок. Художником он был, действительно, талантливым. Но, к сожалению, как всякий талантливый человек, имел свои маленькие слабости. – Ну вот, оторвался я от холста уже далеко за полночь. Устал, знаешь ли… Ну, принял немного, чтобы расслабиться. Не подумал, как домой-то заявлюсь поддатый – Ирина Сергевна, голубушка, огорчится…

Лёлька хмыкнул – «голубушка Ирина Сергеевна» была раза в три крупнее своего тщедушного супруга, имела крутой нрав и пудовые кулаки, которые в состоянии огорчения, не раздумывая, пускала в ход. Вот и оставался Горыныч частенько ночевать в своей каморке, что в маленьком тупичке в аккурат напротив железной двери в отдел фондов.

– Значит, выпил я еще немного за удачный почин, – горынычево «немного» означало, что он, в общем-то, мог держаться на ногах, хотя и с некоторым напрягом. – Только прилег, чу! кто-то идет по коридору. Не сторож. Шаги чужие. Да эдак ногами шшир… – шшир… – шшир… Как и не человек вовсе. Каюсь, струхнул я малёхо. Схватил резак – ну, для самообороны. Думаю, бежать надо, а то прямо здесь меня и… того, в общем. А и как выйти-то? Он же меня увидит. Я на четвереньки. Резак по полу стучит – я его в зубы. Выползаю тихонечко. А там – никого. Только слышно: шир… – шир… Привидение, не иначе!
– Тьфу на тебя!!! – разозлился Лёлька. – Чего ты мне голову морочишь!!!
– Да ты будешь слушать, мать твою??? – рявкнул Горыныч. – В коридоре-то темно, свет только из окна падает, я сразу и не заметил, что возле вашей двери стоит кто-то. Потом эдак – щелк! Видно, замок отпер. Дверь чуть приоткрылась и тень в нее – шмыг! Ну, я посидел на полу – тишина. Думаю, мож, примерещилось? Обратно заполз. Ну, допил, что у меня там оставалось. Чтобы стресс снять. Точно, думаю, примерещилось. Дверь, на всякий случай ящиками придавил, да и спать лег. А утром-то просыпаюсь: вона чо!
– А почему решил, что не я это был?
– А ты на себя посмотри! Хоть и тощий, да вон длинный какой – верста коломенская! В дверь заходишь – прям под самую притолоку головой. Тот тоже худой был. Только совсем мелкий. Моей комплекции примерно. Значит, не ты! Факт!
– А во сколько это было?
– Ну-у-у-у-у… Врать не буду… Не заметил. После полуночи – точно. И не светало еще. Значит, не позже четырех-пяти утра. Слышь, пойдем, выпьем, а?. Я мигом сгоняю…
– И ты ничего не сказал, когда тут всех допрашивали?
– Кто ж мне поверит-то? Поддатому? Да и начальству попадаться под горячую руку в эдаком виде… Сам понимаешь… Щас вот очухаюсь малёха, а потом и… Давай выпьем?
– Ты б лучше домой шел, а, Горыныч? А то Ирина Сергеевна искать придет, как в прошлый раз.
Художник втянул голову в плечи:
– Ты абсолютно прав, мой юный друг… В столь юном возрасте столь здравые рассуждения. Похвально. Похвально, – он стёк со стола и, покачиваясь, двинулся к выходу. В дверях столкнулся с запыхавшейся Оленькой. Приподнял воображаемую шляпу, отвесил изящный поклон и, пробормотав «Моё почтение», скрылся из виду.

Оленька проводила его взглядом, покрутила пальцем у виска:
– Чудной старикашка.
В другое время Лёлька бы возразил, что Горыныч старше них совсем ненамного. И что он пишет гениальные картины. И эти картины не раз выставлялись в известных галереях не только России, но и за рубежом. И имя его уже сейчас, в неполные сорок лет, вошло в анналы мировой художественной культуры. И что его работы, бывает, продаются за огромные деньги, которые он тратит на оплату учебы молодых художников и музыкантов, лечение чужих детей, на содержание приютов бездомных животных. И что он дарит свое творчество друзьям и знакомым за просто так. И что сам живет в маленькой однокомнатной хрущевке, доставшейся ему в наследство от родителей. Живет вдвоем с женой-гренадершей, которую трепетно любит, безмерно уважает и панически боится. И что за пьянство его постоянно выгоняют с работы. И что он замечательный, очень интеллигентный и тонко чувствующий человек. Только очень несчастный…

Всё это Лёлик додумывал уже в коридоре. Добежал до железной двери, отгораживавшей помещения отдела фондов от остальной территории музея. По идее, она должна быть всегда запертой. Ну да, кого это заботит… Распахнул и остановился на пороге, оглядывая длинный широкий коридор. Даже, скорее, это зал, а не коридор. Экспозиционеры развешивают в нем художественные и фотовыставки. Справа – ряд высоких вычурно оформленных окон, в простенках между ними стилизованные под старину огромные черно-белые фотографии в тяжелых, имитирующих дерево, рамах. Полукруглый эркер на углу, уставленный горшками с растениями. Еще два окна в стене напротив. По левой стороне в дальнем углу дверь в каморку Горыныча, чуть ближе – выход в общий коридор и от него – сплошная глухая стена, увешанная рамами с фотографиями. Взгляд зацепился за самую крайнюю. Она висела как-то несуразно боком. Лёлька подошел поближе. Так и есть: оборвался шпагат с одной стороны. Подтянул его, попытался связать концы. Не тут-то было. Тяжелая рама выдернула из пальцев скользкую веревку и – шшир… – шшир… – шшир… – начала раскачиваться как маятник взад-вперед, задевая за шершавую стену. Лёлик рассмеялся: вот те, Горыныч, и привидение с нечеловеческими шагами! Потом представил, как в свете уличных фонарей пьяный до состояния нестояния художник с канцелярским ножом в зубах выползает на четвереньках в коридор… Да если б тот грабитель такое увидел – долго бы заикался…

Хороший ты человек, Горыныч. Только свидетель из тебя никакой…

****
Дорога до дому сегодня показалась Марийке не такой уж напряжной, как вчера и позавчера. Не было ни одной пробки, ни одной аварии. И гламурные блондиночки с неизменным телефоном возле уха за рулем дорогущих тачек, и крутые дяди в наглухо тонированных внедорожниках, и горячие джигиты на разбитых «копейках» вели себя на удивление корректно. И даже почти соблюдали ПДД. Вот сейчас осталось только свернуть во двор. Марийка включила левый поворот и притормозила, пропуская встречные машины. На этом ее дорожное везение закончилось. Поток по встречке оказался плотным, без малейшего зазора и каким-то совершенно нескончаемым. На узкой улочке в каждом направлении было только по одной полосе, и тут же за машиной образовался затор, похожий на разноцветный металлический хвост какого-то фантастического животного. Самые нетерпеливые сразу же начали сигналить. «Побибикайте мне еще! Щас включу аварийку и прямо тут и останусь стоять! Добибикаетесь!» – бормотала себе под нос Марийка, нервно поглядывая в зеркала заднего вида. Ну не объяснишь же им, что если сейчас она не повернет, то придется проехать полгорода, прежде чем удастся вернуться обратно. А сзади гудели. И встречный поток не иссякал. «Только не заглохнуть… Только не заглохнуть…» – повторяла как заклинание, а нога на педали сцепления предательски дрожала. И – о чудо! – заляпанный грязью по самую крышу, огромный как танк, джип моргнул фарами, притормаживая, а потом и вовсе остановился, уступая дорогу. Пропустил вперед и повернул следом за Марийкой под арку во двор. «Спасибо, добрый человек!» – помигала аварийкой. Уф-ф-ф-ф… Теперь обогнуть дом и припарковаться.

И тут ожидал неприятный сюрприз. Въезд на небольшую площадку, где можно было оставить машину, оказался перегорожен вбитыми в землю, наподобие частокола, обрезками железных труб. Марийка озадаченно огляделась.

Квартал был застроен сплошь хрущобами. Выглядели они, надо сказать, вполне прилично, и дворики были уютненькими – с качелями, разноцветными городками, песочницами и прочей детской радостью, с удобными скамеечками в тени раскидистых черемух. И от центра недалеко. И публика здесь обитала в большинстве своем культурная – ни тебе пьяных пролетариев, ни нахрапистых буржуев. Одно было плохо. И Марийка поняла это, только когда обзавелась собственной машиной: напрочь отсутствовали места для парковки. Кто-то из соседей ставил машину у березки на заросшем травой косогорчике возле дома: и проезжающим не мешала, и не под самыми окнами. Марийка наловчилась втискиваться рядом. Теперь придется искать другое место. Так вас перетак!

Кое-как пристроив возле соседнего дома свою маленькую, похожую на серенькую мышку, машинку, при этом явно заняв чье-то место, (ну, кто не успел – тот опоздал) Марийка оправилась домой. Попинала по пути вкопанные трубы – крепко сидят, зар-р-р-разы, не выдернешь. Кто же это постарался-то? Скользнула взглядом по окнам… А-а-а-а… Ну как же! Кощеюшка! Вон прилип к окну и злобненько так щерится. Сосед по площадке. Вечно всем недовольный брюзга, кляузник и сутяга. Поначалу пытался ее, Марийку, гнобить. То, дверь не так закрываешь, то топаешь громко, то здороваешься сквозь зубы. В общем, не там сидишь, не так свистишь.
Воспитанная в безоговорочном уважении к «взрослым» людям, Марийка долго терпела. Ну, разве ж можно грубить пожилому человеку? А она, и правда, могла бы и потише, и поприветливей себя вести. Но однажды чаша терпения переполнилась, и Марийка очень подробно и обстоятельно, хотя и не совсем цензурно объяснила, кто он есть, как она к нему относится, и куда он может идти со своими претензиями. Ее демарш возымел действие. Мерзкий старикашка с тех пор не цепляется и при встрече молча проходит мимо. Правда, по-прежнему выглядывает в глазок своей бронированной двери каждый раз, как только Марийка появляется на лестничной площадке. Ну да это, как говорится, сколько угодно! За погляд денег не берут. И вот на тебе! Отомстил. Гад ползучий!

Крохотная съемная однушка встретила Марийку тишиной и полумраком. За прошедший год она так и не стала местом, которое хочется назвать домом. Допотопная скрипучая мебель и желтые обои нагоняли тоску. Холодильник тарахтел, как трактор, подскакивал и булькал. Балкон был завален старым хламом, покрытым толстым слоем уличной пыли. Холодный, посеревший и потрескавшийся от времени кафель в ванной, вечно журчащий унитаз, проржавевшая мойка, щелястые облезшие оконные рамы… Впрочем, все эти «прелести» вполне компенсировались низкой стоимостью аренды и наличием невредной интеллигентной хозяйки. К тому же соседи были тихими и ненавязчивыми (с Кощеем вот только не повезло), подъезд чистым, а окна выходили в тенистый зеленый дворик.

Скинув в прихожей балетки и пристроив продукты в холодильник, Марийка задумчиво оглядела свое жилище, прикидывая, чем сегодня заняться: поклейкой обоев или покраской окон… Идея провернуть хоть какой мало-мальский ремонт появилась совсем недавно. Заручившись поддержкой квартирной хозяйки и получив «добро» на выброс старья и даже обещание компенсировать потраченные деньги снижением квартплаты, Марийка тут же ринулась закупать материалы. И вот вдоль стены аккуратной горкой сложены рулоны обоев, громоздятся банки с краской, коробки с клеем, кисти, валики… Ну и что, что она, Марийка, никогда раньше ничего подобного сама не делала. Зато сколько раз была на подхвате: поднести, подержать, вытереть. Так что, теоретически знает…

Да и вообще, надо признать, в прежней своей жизни она ничего не делала самостоятельно. Ну как можно доверить что-то ребенку? Разобьет, разольет, заляпает. Дети нынче пошли ленивые, всё спустя рукава, абы отвязаться… Марийка невесело усмехнулась. Есть у маменьки такой пунктик. Если, мол, ребенок ничего не знает и не умеет, то и не сможет вляпаться ни в какие неприятности. Не умеет спичками пользоваться – значит, и не будет, и не спалит ничего, не умеет бытовые приборы включать – значит, не сломает, не знает про водку и сигареты – не будет ни пить, ни курить. А слова «наркотики» и «секс» – это вообще табу. Как только ребеночек их услышит, так сразу пустится во все тяжкие. А так, нет слов – нет проблемы (прям по Раневской: жопа есть, а слова нету – гыыыы), и дитя, чистое и непорочное, держится за маменькину юбку. И в десять лет, и в двадцать, и в пятьдесят. И уж точно не уйдет от нее в этот большой, неизвестный и страшный мир. Ни-ког-да!!! Правда, придется до конца жизни тащить такую великовозрастную дитятю. Но, опять же, есть огромный плюс: можно, ни капли не покривив душой, взахлеб жаловаться на беспросветную жизнь и тунеядцев-детей, сидящих у нее на шее. Упиваться собственным героизмом и сочувствием окружающих. И бить себя пяткой в грудь: яжемать, всё для них, зацените, похвалите мои титанические усилия!

Марийка была спокойным, послушным, приветливым, в общем – абсолютно беспроблемным ребенком. Даже в страшном подростковом возрасте, когда ее сверстники красили волосы в кислотные цвета, прокалывали носы и языки, забивали на учебу, грубили учителям и ни во что не ставили родителей, она охапками таскала из школы пятерки, прилежно посещала музыкалку, завязывала банты в свои длинные косы и в свободное время постукивала спицами перед телевизором или валялась на диване с очередной книжкой. «Это твой долг – отлично учиться! Чтобы мне не было за тебя стыдно!», «Твой долг быть хорошей дочерью! Чтобы я за тебя не краснела!», «Твой долг – слушаться взрослых!», «Твой долг…», «Твой долг…», «Твой долг…» – «Да, мамочка», «Хорошо, мамочка», «Как скажешь, мамочка» – кивала головой и до дрожи в коленках боялась не оправдать оказанное ей доверие. Долгов было великое множество. Марийка из кожи вон лезла, но постоянно не дотягивала. «Пятерка с минусом? Почему не пятерка?» - «Пятерка? Почему не пятерка с плюсом?», «Неплохо, но можно было лучше», «А вот если бы как-то по-другому сделала – было бы совсем хорошо»…

Марийка проглатывала обиду, кивала «Да, мамочка» и даже улыбалась. Потому что знала, наступит день, и она уйдет отсюда в другую жизнь, свободную и радостную. Как Ассоль. Впрочем, нет… Она не станет ждать какого-то убогого мужичонку под бутафорскими алыми парусами. Свой корабль она, Марийка, построит сама. И паруса на нем будут настоящие, из добротной прочной серой парусины, которые смогут выдержать любой шторм.

Повод для бегства из родного дома был найден вполне себе благопристойный. Необходимость получения высшего образования признавалась и поощрялась общественным мнением. А посему сам факт Марийкиного поступления в престижный вуз в большом городе пролился животворным бальзамом на маменькино самолюбие. Факультет, правда, не ахти… Филология какая-то… Ну да это не страшно: «Чем бы дитя не тешилось. Чай, на хлеб не зарабатывать. Поучится, а там, глядишь, и замуж пристроим.» 

Марийку сдали на поруки дальним родственникам, клятвенно пообещавшим бдить за ребенком во все глаза. Слово свое они сдержали, и их опека оказалась еще более жесткой, нежели маменькина, а контроль и вовсе тотальным. Доходило до того, что тетушка провожала ее на учебу и в библиотеку, кормила по часам, конечно же, исключительно здоровой пищей, а дядюшка требовал пересказа заданных на дом параграфов и проверял конспекты. С ними же Марийка проводила все вечера в «теплой семейной обстановке» за просмотром очередного тупого сериала или слезоточивого ток-шоу. Робкие попытки отстоять себя пресекались самым решительным образом. Через два месяца Марийка, наплевав на приличия, сбежала. В общагу.

Первый год самостоятельности был сущим адом. Опекаемый затюканный наивный ребенок вырвался на свободу, не имея ни малейшего представления о правилах поведения и безопасности во взрослом мире. В мире, который ничего общего не имел с тем, который был любовно создан в воображении. Реальность оказалась суровой, жесткой, а порой и жестокой и совершенно непредсказуемой. Но, черт возьми! Такая жизнь была намного веселее, ярче и интереснее…

Размышлизмы были прерваны неожиданным шумом. Откуда-то от соседей донеслась неразборчивая бубнежка, шумная возня и топот ног. Ну вот, только что порадовалась, какие спокойные вокруг люди живут. Сглазила! Прислушалась. Вроде от Кощея? Да нет… Не может быть. К нему никогда никто не приходит. Бирюком живет…

Марийка собрала в хвостик непослушные жесткие волосы, стянула резинкой и не удержалась повертеться перед тусклым зеркалом. Рыжий цвет, надо сказать, получился очень даже ничего себе… Веселый такой, оптимистичный. Хотя, и блондинкой было тоже неплохо… Потянула отставшую от стены кромку обоев. Из-под бумажной полосы с сухим шуршанием посыпалась штукатурка, рассеялось облачко пыли.

Тэк-с… Оказывается, замена обоев – это довольно-таки грязное дело. Почесала кончик носа испачканными пальцами. Чихнула. И, решив не связываться сегодня с обоями, а начать свой грандиозный ремонт с расчистки балкона, под звуки нараставшего соседского скандала отправилась варить кофе…

Спустя полчаса чашка ароматного черного напитка остывала на подоконнике, а Марийка озадаченно вертела в руках заклеенный скотчем полиэтиленовый пакет. Судя по его форме и размерам, внутри могла быть толстая большого формата книга. Ну, или прямоугольная уплощенная коробка. В отличие от пропыленного содержимого балконных залежей сверток был свежим и чистеньким, как будто попал сюда вот-вот только что… Да почему «как будто»? Его действительно должны были положить на эту колченогую грязную тумбу не ранее чем сегодня. Вчера вечером его не было. Точно не было. Приходила Элеонора Васильевна, квартирная хозяйка, посмотреть, не осталось ли на балконе чего нужного. Открыла во-о-он ту коробку, развязала этот мешок. Брезгливо поморщилась и махнула рукой: выкидывай, мол, всё подряд!
Потом они вместе пили чай, болтали «за жизь» и распрощались уже почти ночью. Закрыв за Элеонорой дверь, Марийка вышла на балкон, при свете уличных фонарей грустно рассматривала небрежно складированные кусочки чужой жизни – пыльные и никому не нужные. На тумбочке ни-че-го не было!

Тогда откуда? Вариантов, если логически поразмыслить, могло быть не так уж много. Даже очень мало. Ну, во-первых, сегодня днем пока ее не было дома, кто-то проник в квартиру и оставил пакет. Во-вторых, его могли скинуть с верхнего этажа. Марийка вышла на балкон. Покрутила головой в разные стороны… А ведь и из окна соседней, кощеевой, квартиры можно перекинуть: расстояние-то не больше метра…

Ну, раз установить принадлежность не получается, нужно глянуть, что там внутри. Марийка решительно вернулась в комнату. Под полиэтиленом оказалась плотная оберточная бумага, крест-накрест перетянутая шпагатом. Аккуратно развязала узлы, размотала сверток. Так и есть. Толстая картонная папка с завязанными тесемочками по трем сторонам. Совсем допотопная. А в ней – исписанные листы. Много листов сероватой толстой пористой бумаги. Какие-то просто согнуты пополам или вчетверо. Другие сшиты в тетради. Все изрядно потрепаны, с осыпавшимися уголками, истертыми сгибами, местами покрыты странными розоватыми пятнами. И написано черт-е-пойми на каком языке. Хотя, вроде бы, кириллица… Кой-какие буквы можно разобрать, остальные больше напоминают детские закорючки. И почерк – как курица лапой… Впрочем, цифры, слава богу, привычные – арабские. 1769 год, 1770-й… Мама дорогая!!! О, рисунки… Горы… А тут лошадь. Еще одна… Боже, какие красавцы! Какая грация! Какая мощь! Вот женщина с восточным разрезом глаз в длинном платье. Почему-то лысая. Рядом с ней огромная лохматая собака. А вот морда, похоже, той же самой собаки. Мужской профиль, цветущий куст, река, степь. Какой-то круг с затейливым орнаментом…

Марийка вертела свою находку и так и эдак. Перекладывала листы один за другим, разворачивала. И обнюхивала (фу! плесенью пахнет), и рассматривала на свет (ого, какие водяные знаки красивые!), и терла пальцем розовые пятна (ой, в пыль рассыпаются!)…

Уф-ф-ф-ф… Прям как та мартышка с очками. Потерла глаза. На часах давно заполночь. Ладно. Если эти бумаги никуда не делись с балкона, то за ночь из квартиры они точно не исчезнут.

Упала на диван, свернулась калачиком и натянула на плечи плед. «Завтра разберусь. Не знаю пока как. Но завтра… Всё завтра…» Уже закрыла глаза, проваливаясь в дрёму, но вдруг подскочила, путаясь в пледе, кинулась в прихожую. Схватила сумку и тут же вытрясла все ее содержимое прямо на пол. Разгребла кучу всякой всячины и вытащила маленький белый прямоугольник визитной карточки.
Вот… Теперь можно спать. Теперь она знает, что делать…

****
Лёлька толкнул массивную дверь плечом и вывалился на улицу, радостно жмурясь от яркого солнца. Мимо протиснулся небритый мужик с собранным штативом и камерой в огромном кофре – оператор областного телевидения. Лёлик посторонился, придержав створку. Тот кивнул в знак благодарности и направился к парковке, где стояли несколько машин с логотипами телевизионных компаний. Видать, совсем летом в Городе с новостями плохо – журналисты слетелись на открытие выставки, как мухи на мед. И телевизионщики, начиная студенческим «УниверТВ», заканчивая солидным «Вести-Сибирь», и радио, и газетчики. Сотрудников буквально рвали на части, перетаскивая от одной камеры к другой, щелкая фотоаппаратами и кнопками диктофонов, тщательно записывая комментарии. Впрочем, выставка, действительно получилась богатая: и содержательная, и красивая – показать-рассказать не стыдно. Есть от чего впасть в эйфорию.

На крыльцо выполз сияющий Борька. Неторопливо вытащил из кармана сигареты и эдак небрежно:
– Слышь, меня четыре канала снимали. Я теперь почти что звезда! Смотри вечером. И в двух газетах интервью будет.
– Милый, слава портит людей, – похлопала его по плечу вышедшая следом Ксанка. – Не по чину тебе пока звездить. Такую ахинею нес, у меня аж уши в трубочку свернулись. Учи матчасть, родной. Завтра разбор полетов устроим.
– Ксан Федоровна! Главное, выставку мы классную сделали! А помните, Лёлька вообще когда-то рассказывал на экскурсии, что драга – эта такая фабрика по производству алмазов. Загребает тонну булыжников, выдает килограмм алмазов. Гы-ы-ы-ы... 
–  Да, классную. Только какой ценой? Из-за твоего разгильдяйства пришлось всему отделу от заката до рассвета пахать. Это в двадцать лет ночь – работе не помеха. А в моем возрасте, знаешь ли, уже сложновато… А Олегу мог бы и спасибо сказать – уж он-то совсем не обязан был нам помогать.
– Так ведь успели!

Оксана показала Борьке кулак и побежала своей дорогой, звонко цокая каблучками по тротуарной плитке. Домой, наверное. У нее двое детей, муж и злющая свекрында, которая нещадно пилит Ксанку за каждый такой ночной аврал... А она красивая. Даже и не скажешь, что уже тридцать пять…

– Да, действительно, спасибо за помощь! – Борька сгреб и с чувством пожал Лёликову ладонь. – А что, я и правда так плохо говорил?
– Не переживай, будут монтировать сюжет, половину записи вырежут. Остальное подгонят и состыкуют так, что мама родная не узнает. Так что, станет еще хуже. Будешь выглядеть полным идиотом.
– Во, блин, порадовал! Кстати, тобой тут один мужик интересовался. Во-о-он тот!
Борькин указующий перст ткнул куда-то за Лёлькину спину. Он обернулся. На стоянке, привалившись к капоту машины, курил давешний капитан. Сегодня он был в штатском, но Лёлька узнал бы его из тысячи других таких же капитанов и лишь на секунду напрягся, вспоминая фамилию. Литовченко, кажется...

Внимательно рассматривая фасад музея, он рассеянно скользнул взглядом по молодым людям и, встретившись глазами с Лёлькой, кивнул ему. Тот, обреченно вздохнул и двинулся в сторону стоянки. А подойдя поближе, гаркнул:
– Здравия желаю, товарищ капитан! – случайные прохожие вздрогнули от неожиданности, и перепуганные голуби шарахнулись прочь.
– Приветствую, Олег Николаич! – он не смог удержаться от улыбки. – Поздравляю с открытием выставки! Очень интересно, мне понравилось…
– Рады стараться, ваш сковородие!!! – вытаращив глаза и вытянувшись во фрунт опять рявкнул Лёлька.
Капитан рассмеялся и, кивнув в сторону крыльца, «сдал» Борьку:
– Вон твой коллега пальцем у виска крутит.
– Всю ночь на них ишачил, и вот она – благодарность! Таки где справедливость, я вас спрашиваю? – вздохнул, пожимая протянутую руку.
– Садись! – капитан открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья, и пока Лёлик, пробормотав под нос «Ну, сесть я всегда успею», устраивался, обойдя вокруг, сел за руль.
– Рассказывай, сынок!
– Ага, слушайте! По моему глубочайшему убеждению, охота является величайшим социо-культурным феноменом. Да-да-да!!! Обезьяну человеком сделало ни что иное, как мясоедение. Не то? Ладно… Вы знаете, откуда появилась поговорка «Не при на рожон»? Щас я расскажу. Не хотите?.. Ну, хорошо… Представляете, Тунгусский метеорит на самом деле был неудачным экспериментом Николы Теслы! А название государства Буркина Фасо переводится как «Отечество честных людей». Тоже не нравится? Ой, какой привередливый!..
– Что это? – Литовченко вытащил из кармана и сунул прямо к Лёлькиному носу маленький полиэтиленовый пакетик, в нем лежала прямоугольная карточка, похожая на кредитку.
Лёлик споткнулся на полуслове, слегка отодвинул руку от своего лица, сфокусировал взгляд: «…областная государственная библиотека…» и развернутая книжка нарисована…
– Электронный читательский билет! – пожал плечами. – У меня такой же.
Капитан помедлил, потом повернул карточку другой стороной.
«Зданевич Олег Николаевич» – черными буквами на светлом пластике…
– Это мой билет. Где вы его взяли?
– А где ты его оставил?
– Не помню, – помотал головой.
– Светло-серая ветровка, на воротнике нет одной кнопки, молния на кармане сломана, подкладка оторвана на правом рукаве…
– Ну да… Была у меня такая. Потерял недавно. А-а-а-а! Так читательский, наверное, в куртке был?
Капитан промолчал. Побарабанил пальцами по рулю.
– Федотова когда последний раз видел? Константина Петровича?
– Федотова? Кто такой? А! Чокнутый коллекционер! Да больше месяца, наверное. Он приходил в фонды, хотел продать музею документы из семейного архива.
– Купили?
– Угу. Метрическая выпись была то ли его деда, то ли прадеда, свидетельство об окончании губернской гимназии, пара фотографий. Ничего особенного.
– А зачем купили? Если ничего особенного?
– Так он, вроде как, потомок одной известной и богатой купеческой династии.
– А что за конфликт у тебя с ним приключился?
– Да я-то как раз с ним никогда не конфликтовал. Это он почему-то меня на дух не выносит. Неприятный тип. Скандальный. А в тот раз я, как на зло, опрокинул кофе на его документы. Случайно. Ну, виноват, да!.. Так он вообще вызверился. Бумагам-то хоть бы хны. Ну, смахнули кофе, потеки смыли аккуратно мокрой кисточкой. Высохли – как так и было! А рев стоял, как будто я леонардовский шедевр кислотой облил. А че, дед уже и в полицию жалобы строчит?
– Ты дома у него когда был?
– Свят-свят-свят!!! Да я на улице-то если его встречаю, то на другую сторону перехожу, чтоб на скандал не нарываться. Нафиг бы мне к нему домой идти??? От психов лучше подальше держаться, – Лёлька на секунду задумался: – А вообще, наши говорят, он никого к себе не пускает. Дверь супер-пупер, сигнализация, окна зарешеченные. Не квартира, а бастион. И этот ненормальный там как «в осадном сидении». А чего случилось-то, товарищ капитан?
Литовченко помедлил, отодвинул назад кресло, всем корпусом развернулся к собеседнику и, глядя на него в упор, словно бы нехотя, произнес:
– Убили Федотова. В том самом его бастионе.
Лёлька заметно вздрогнул, почувствовав, как горячая волна окатила его от макушки до пяток, но пристальный взгляд выдержал:
– Не скажу, что я сильно опечален. Но… странно это очень…
– Ты, сынок, даже не представляешь, насколько странно! В его квартире нашли твою куртку. С твоим – капитан потряс в воздухе пакетиком с карточкой – читательским билетом в кармане. При этом ты утверждаешь, что никогда в этой квартире не был…
– А когда его убили? – Лёлька задохнулся от волнения.
– Сегодня ночью.
– Но, послушайте!..
– Да ладно тебе! Знаю я уже, что весь вчерашний вечер, всю ночь и все утро, вплоть до этого момента ты провел в музее. Свидетелей куча. Да и записи с камер наблюдения мы проверили. Ты не выходил.
– А отпечатки пальцев?
– Боишься, что наследил на месте преступления? – усмехнулся капитан. – Да не дергайся ты! Шучу! Нет там твоих отпечатков. Равно как и никаких других – очень тщательно всё вытерто.
– О как! Предполагается, что я, после того как грохнул старика, хладнокровно стер пальчики, но, уходя, очень любезно оставил на вешалке куртку, а в ней документ со своей фамилией?
– В кресле, – поправил капитан. – Куртка лежала в комнате на спинке кресла. Подстава – согласен. Причем грубая. Вопрос в другом: кому это надо?
– Кви продест?
– Не умничай, малыш. Вокруг тебя происходит что-то очень нехорошее. Труп – это более чем серьезно. Думай, кому перешел дорогу!
– Номер твоей галактики в тентуре, думай … – пробормотал Лёлька. – Какой-то театр абсурда… Кстати, бумаги, которые пропали из стола в кабинете, я так и не нашел. Дома всё перерыл – нету! А у этого… ну, у Федотова… Что-то украли из квартиры? По слухам, у него было полно раритетов.
– Да в том-то и дело, что непонятно. Коллекционер-то действительно был с приветом. Даже с родным сыном не общался. Мы его привезли, посмотрел, говорит, вроде бы какие-то безделушки пропали. Но украли ли их после убийства, или покойный еще при жизни сам их продал, обменял, выкинул – сказать не может. А барахла там всякого полно осталось. Эксперты утверждают, есть очень ценные вещи. В квартире относительный порядок. Ну, разве что… По-видимому, в бумагах кто-то покопался. Получается, целью ночных гостей был не грабеж.
– Ну, или шли за конкретной вещью и знали, где она лежит. Или только документы искали…
– В общем, я тебя предупредил. Запиши мой телефон. Звони, если что. Я в любое время на связи. И не лезь на рожон, ладно? Кстати, ты так и не рассказал, что это значит?
– Что? А… Ну да… - Лёлька рассмеялся. – Все очень просто. Рожон еще рогатиной называют. С ним на медведей охотились. Такое длинное широкое обоюдоострое лезвие, на копье похожее, насаживали на длинную толстую палку. Эту палку охотник держал наклонно, упирая тупым концом в землю, Когда собаки поднимали медведя из берлоги, он, ослепленный яростью, вставал на дыбы… – Лёлька сгорбил спину, поднял над головой руки с растопыренными пальцами, изображая рассвирепевшего зверя, – …и со всей дури пёр на человека. Натыкался на острие. Остервенев от боли, наваливался всей своей огромной тушей, пытаясь достать охотника. Ну, и получается, сам себя закалывал… Будет время – приходите! Покажу настоящий рожон и… – В разговор бесцеремонно ворвалась незатейливая мелодия телефонного звонка. Лёлька вздрогнул и замолчал. Покопался в кармане, доставая старенький смартфончик с трещиной через весь монитор. Увидел незнакомый номер, – …и даже дам в руках подержать. Вы извините, я пойду…
– Договорились! – Литовченко кивнул головой и повернул ключ в замке зажигания. Двигатель тихо заурчал.

****
Берггешворен поспешно откланялся. Негоже ему мешаться в государевы дела, не по чину, не по его купеческому разумению. Люди говорят, ба-а-альшой пройдоха тот каторжный император. Ну, Господь ему судия. А у него, раба божия Михаила, своих забот хватает…

Вышел в сени, бросив беглый взгляд в распахнутую дверь казёнки,  где караульные солдаты, не обратив на него ни малейшего внимания, увлеченно кидали зернь , неодобрительно покачал головой. Толкнул разбухшую от влаги дверь и, наклонившись под низкой притолокой дверного проема, шагнул на канцелярское крыльцо. Поежился от холодной сырости, втянул голову в воротник кафтана, нахлобучил шляпу и торопливо двинулся по улице, глядя под ноги и с трудом вытаскивая тяжелые мокрые сапоги из липкой грязи.

Дел сегодня было много. Обязанности горного надзирателя отнимали немало времени, да и еще один интерес был, свой, собственный. Давеча проведали его люди чудские копи,  несколькими верстами отстоящие от Энского завода. Привезенные оттоль руды по испытанию в пробирне  оказались богаты серебром. А паче того – имеют немалое в себе золото. Опытный рудознатец и смекалистый купец, Сибирцев быстро прикинул возможные объемы добычи и выплавки, соотнес необходимые расходы с предполагаемыми доходами, крякнул, почесал затылок и начал сочинять прошение в Берг-коллегию  о дозволении ему построить партикулярный рудник и среброплавильный завод при нем. К прошению намерился приложить веский аргумент – искусно отлитые медные да серебряные древние куриозные вещицы, общим весом в несколько фунтов, что найдены были в раскопанной иноверческой могиле там же, недалеко от чудских копей. Так скать, с нижайшим поклоном… в дар ея императорскому величеству… как то прописано в указе блаженныя и вечнодостойныя памяти государя Петра Алексеича от такого-то года… Бумага была уже почти готова, теперича только отослать ее с оказией в Губернский Город. А там братец Алексей увезет в столицу и подаст в присутствие как то государевыми законами положено. И вот же ж проруха! Уедет Алексей, не станет дожидаться – и пойдут прахом все его планы…

– Посмотри в мои глаза, слуга Белого Царя!
Сибирцев вздрогнул от неожиданности и поднял голову. Прямо перед ним на узкой улочке благополучного, тихого, мирного и вполне себе русского поселения, провалившись босыми ногами по щиколотку в холодную жидкую грязь, стояла безобразная простоволосая согбенная старуха-инородка. Длинные, до пояса, седые патлы, перехваченные на голове кожаным шнуром, свисали мокрыми сосульками. Костлявые пальцы сжимали массивную деревянную трость. Темное одеяние, расшитое какими-то непонятными побрякушками и ленточками, больше походило на нищенские лохмотья. Но глаза-щелочки, утонувшие в глубоких морщинах смуглого лица, сверкали остро и пронзительно.

Берггешворен застыл на месте. Старуха, не отрывая пристального взгляда, сделала шаг вперед, тяжело опираясь на свою палку, и взяла его за обшлаг кафтана. Помолчала, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом вздрогнула и закрыла глаза. Тяжело и устало вздохнула.
– Ты хороший человек, я вижу. У тебя светлая душа. Мне тебя жаль. Я бы хотела тебе помочь.
– Мне не нужна твоя помощь, – берггешворен потихоньку начал приходить в себя, выдернул руку из цепких пальцев.
– Ты и твои люди потревожили тех, кто ушел в вечность, разрыли могилу. Проклятую могилу. Выпустили темные силы. Дахабари  разгневались. Дахабари будут мстить и принесут много зла. Но всё то пустое: отдай мертвым, что ты забрал у них, упокой кости, принеси духам жертву – и я смогу их задобрить. Иначе берегись! – старуха понизила голос до зловещего шепота, страшно захрипела, черты лица ее судорожно исказились, из проваленного беззубого рта полезла пена. – Эрлэн-хан  пошлет свою собаку. Бойся огненной собаки, слуга Белого Царя!

Страх холодным ручейком пробежал по спине большого сильного мужчины. Он непроизвольно осенил себя крестным знамением:
– Пшла прочь, ведьма! Изыди!
Шаманка провела перед лицом берггешворена темной мозолистой ладонью с узловатыми скрюченными пальцами, как будто смахивая с него какую-то только ей видимую пелену, посмотрела своими черными, глубокими и… неживыми, что ли… глазами пристально, как будто в душу заглянула:
– Те люди, кои приимут из твоих рук пожитки мертвых, приимут на себя и проклятие, а потом передадут его дальше. Выпущенное тобою в этот мир зло почнёт  множиться, и пресечь его не сможешь ни ты, и никто из живых… Я вижу, ты смелый и неустрашимый, слуга Белого Царя!.. Токмо … – старуха нерешительно помялась, взгляд ее неожиданно стал умоляющим и растерянным. – Токмо послушай старую Бугульму – сделай, как я говорю…

Ишь, удумала! Чтобы он, православный христьянин и государев человек, камлал над чудской могилой, как какой-нибудь шаманствующий язычник! Надо бы вернуться в канцелярию, кликнуть солдат, штоб изловили да наказали прилюдно плетьми, яко то законами велено. Дабы не смущала людишек непристойными враками… Сибирцев сурово нахмурил кустистые брови.

Старуха горько усмехнулась:
– Дело твое! – она развернулась и шустро посеменила прочь, кинув через плечо. – Бойся огненной собаки, белый человек! Будет шибко худо – вспомни старую Бугульму! Я приду, ежели повинишься и позовешь меня…
Мокрые лохмотья взметнулись, подхваченные внезапным порывом ледяного ветра, и спустя мгновение скрылись за углом ближайшего магазейна. 

Берггешворен, как зачарованный, смотрел на оставшиеся в дорожной грязи следы босых ступней. Притихший было дождь хлынул с новой силой. Низкие плотные тучи разорвала ослепительно-яркая вспышка молнии, и тут же грянул громовой раскат такой силы, что ослепший и оглохший Сибирцев в душевном смятении застыл на месте, не в силах решить, что делать дальше.

****
– Олег? Здравствуйте! Это Мария… Вы к нам в «Утро доброе» приходили, помните?
У Лёльки перехватило дыхание. Господи! Помнит ли он ее? Длинноногая красавица-блондинка. Вся такая из себя фу-ты-ну-ты…
– Несколько дней назад… Ну, если даже не помните – это не важно! Мне с вами поговорить нужно. Срочно-срочно! Олег! Пожалуйста! Вы на работе? Можно я подъеду? Прямо сейчас? – откровенное отчаяние, проскользнувшее в голосе невидимой собеседницы, вернуло Лёлику способность говорить.
– Д-д-да, Мария… Здравствуйте. Конечно, можно. Приезжайте. Что-то случилось?
– Мне ваш совет нужен… Ой, ну не по телефону же…
– А знаете, давайте, где-нибудь кофе выпьем? Всю ночь сегодня авралили, спать хочу – сил нет! Кофейню на Большой Дворянке знаете? Это…
– Через полчаса буду, – перебила девушка. Ее голос заметно повеселел. – Спасибо! – и из телефона полетели короткие гудки.

Вот это сюрприз! Лёлька озадаченно улыбнулся. Глянул на время – до конца рабочего дня еще два часа. Подумал: «Придется отпрашиваться» – и порысил искать начальство.

Спустя пятнадцать минут он уже сидел за круглым столиком в маленькой уютной забегаловке.

Чашка двойного эспрессо так и не смогла прогнать сонливость. Мысли лениво крутились вокруг событий последних дней, перескакивая с одного на другое, и ни на чем особенно не задерживаясь. Лёлик рассеянно проводил взглядом неспешно ползущую мимо окна маленькую серую машину. Дождался, пока она развернется и аккуратно припаркуется носом к забору. И, уже отводя взгляд, вдруг вспомнил ощущение окатившей его из-под колес автомобиля ледяной воды. Оно было настолько реалистичным, что сразу же вернулась острота чувств и способность мыслить. Вот он – знак «Прочие опасности» на заднем стекле, рядом – красотка-мультяшка и надпись «блондинка за рулем».

Лёлька фыркнул, наблюдая, как из-за руля выбралась высокая рыжеволосая девушка (и не блондинка вовсе!): восьмисоттысячный Город, на самом деле-то, оказывается, очень маленький. Рано или поздно все со всеми встречаются.
Незнакомка, закинув за плечо большую черную сумку, огляделась по сторонам и решительно направилась в кафе. Машинка ей вслед коротко бибикнула, моргнула фарами, включая противоугонку, и послушно замерла в углу двора.
Перешагнув порог, рыжая девица осмотрелась, кивнула высунувшейся в зал официантке «Эспрессо, пожалуйста» и без колебаний двинулась к Лёлику. Вполне себе обыкновенная симпатичная молодая особа… Плюхнулась напротив него за столик, бережно пристроила свою здоровенную сумку на колени.

– Олег Николаевич…
– Мария??? – выпалил Лёлька, не веря собственным глазам. – Так это ты меня чуть не задавила?
– Я не хотела, – смутилась девушка. – Ты сам под колеса кинулся!
– Так получилось…
Повисла пауза. Молодые люди рассматривали друг друга, потом вдруг одновременно расхохотались.
– Ни в жизь бы не узнал! Ты так радикально поменяла раскраску…
– Ну-у-у… Время от времени надо приводить внешний вид в соответствие с внутренним содержанием. – Марийка порывисто пощипала себя за челку. – Змеи скидывают старую шкуру, когда та становится тесной. Вот и я… Также… Выросла, наверное, из образа блондинки. Режиссер, правда, был недоволен. И Анька жутко ругалась. Это же она меня в «Утро доброе» сосватала…
– Вы опять никого не можете зазвать на утренний эфир? Поэтому и про меня вспомнили? Хотя, в таком случае позвонила бы Аня…
– Ой, нет, Олег! Дело совсем в другом. У меня личная просьба. Ты же в околонаучных кругах вращаешься, можешь порекомендовать хорошего специалиста по древней письменности?
– Насколько древней?
– Восемнадцатый век. Если я правильно поняла, 1760-е и 70-е годы.
Лёлик скорчил пренебрежительную гримаску:
– Это ж почти современная скоропись.
– Ну не скажи… – Марийка покачала головой. – Так знаешь такого?
– Знаю. Самого лучшего. Это я. И весь в твоем распоряжении…
Марийка недоверчиво улыбнулась:
– Я серьезно.
– Я тоже. Ну, есть еще один университетский профессор. Могу дать координаты. Только вряд ли он с тобой станет разговаривать – не барское это дело, да и молодые барышни его давно уже не интересуют.
– А тебя, значит, интересуют? – Марийка ехидно прищурилась
– Очень! Но не все, а только некоторые. Ты, кстати, есть хочешь?
Официантка принесла кофе и положила на столик папку с меню. Марийка поблагодарила и отодвинула всё в сторону, освобождая место.
– Хочу! Потом… Сначала вот это, – расстегнув молнию на своей торбе, она вытащила вчерашнюю находку. – Посмотри?
Лёлька полистал бумаги, некоторые страницы бегло пробежал глазами, ткнул пальцем в нарисованный круг с непонятным орнаментом внутри.
– Знаешь, что это?
Марийка отрицательно покачала головой.
– Змеевик. Помнишь, я приносил такой в студию? И сдается мне, этот – кивнул на бумагу – как две капли воды похож на наш. Вот это – показал другую картинку – схема шахты. Ого! Энcкие рудники… Смотри-ка, описана технология извлечения из руды серебра. «Получение чернаго серебра производится путем освинцевания руды. Сие есть плавка сребряных руд с избытком свинца, ибо выделяющееся из руды сребро растворяется в нем. При рудах, богатых этим металлом, плавку ведут без присадки свинца. Убогие содержанием свинца руды имеют нужду плавить с присадкою…»
Марийка улыбнулась:
– Похоже на конспект.
– Ага. Мне тоже так показалось. Вот рецептик, как выделить из руды золото. Кстати, Энские серебряные руды содержали и золото. «Квартование – есть сплавление данного сплава с таким количеством чистаго сребра, дабы содержание золота в полученном сплаве составляло ; часть всего веса сплава и в последующем растворении сребра…» Угу-угу… «Второй высокий металл называемо серебро. Сие от золота разнится более цветом и тягостию. Цвет его толь бел, что ежели серебро совсем чисто и только после плавления вылито, а не полировано, то кажется оное издали бело, как мел. Весу его плепорция к воде как 10535 к 1000, то есть около десяти раз оной тяжелее, а золота почти двое легче. Однако протчими свойствами золоту едва уступает. В земле находится оно часто очень чисто, а больше в листках или волосам подобно тонкой и кудрявой проволоке, а иногда в нарочито великих глыбах. Самое чистое сребро имеет почти всегда в себе немного золота…» Мн-да-а… Как будто какой добросовестный студиозус переписывал. Так, а это что? Забавные зарисовочки. Похоже, ручные меха. А вот это, вроде бы, обрушение кровли в штреке. Интересно, кто автор? И кстати, откуда такое богатство?
– С балкона.
– В каком смысле?
– В прямом. И нет – я понятия не имею, как оно туда попало, – Марийка секунду помедлила, собираясь с мыслями, вздохнула и начала рассказывать про вчерашний вечер.
Лёлька внимательно слушал, продолжая листать бумаги. Время от времени поднимал голову, что-то переспрашивал и уточнял. Наконец, уяснив суть, пробормотал:
– Забавно…
– Ну, если учесть, что ночью Кощея убили, то не очень. Ну, Кощей – это мой сосед, я ж говорила… Фамилия у него… э-м-м-м… Петров, что ли? Не, Сидоров… Федоров… Простая такая…
– Федотов? – Лёлька сжал пальцы в кулаки так, что побелели костяшки.
– О! Точно – Федотов.
-– Значит, чокнутый коллекционер – твой сосед?
– Ну, о том, что он коллекционер, я не знала. А то, что чокнутый… – Марийка хихикнула, – это точно! Я слышала шум поздно вечером, но даже и предположить не могла, что из его квартиры. Рано утром сосед с пятого этажа пошел гулять с собакой, увидел, что дверь открыта. Ну, и вот… – Марийка развела руками.
– Говорят, ночью у него искали какие-то бумаги…
– Откуда знаешь?
Лёлька никак не мог упустить возможность покрасоваться. Загадочно улыбнулся:
– У меня свои источники информации…
– Думаешь, именно эту папку? Что же в ней такого ценного?
Пожал плечами:
– Читать надо. Доверишь мне ее на пару дней?
– Забирай, конечно! У тебя всяко-разно надежней будет.
– Ну, насчет надежности… – Лелька потер переносицу, вспомнив пропавшие из рабочего стола документы. – Я бы так не стал говорить. Но обещаю беречь, как зеницу ока!

Пододвинул Марийке меню, аккуратно сложил листочки, завязал тесемки и подозвал официантку…

Отбивные были большими и вкусными, а общество приятным, поэтому и проблемы отошли на второй план, уступив место беззаботной болтовне. Говорили о любимых блюдах и любимых книгах. Условились сходить на днях на новый фильм. Вспомнили учебу и работу, нашли кучу общих знакомых, обсудили планы на отдаленное и не очень будущее… Да мало ли о чем еще могут разговаривать молодые люди, сидя рядом за столиком в маленьком уютном кафе, когда впереди целый вечер? Да что там! Целая жизнь!

Потом бродили узкими извилистыми улочками старого Города, не замечая, что в который раз уже проходят один и тот же перекресток. Марийка, испугавшись гавкнувшей из подворотни собаки, отшатнулась и уцепилась за локоть своего спутника. Большая лохматая дворняга протиснулась на улицу, зевнула и дружелюбно помахала хвостом. Девушка рассмеялась, но Лёлькину руку не выпустила. Так и пошли дальше.

– О! Знаешь, где мы? Давай за мной! – Лёлик вдруг свернул с тротуара в заросли крапивы, потянув за собой свою спутницу, провел ладонью по почерневшим от времени доскам забора. Одна из них, державшаяся только на верхнем гвозде, отодвинулась в сторону. Марийка шагнула за ним в образовавшуюся дыру
За забором оказался просторный, чистенький, хотя и явно нежилой двор. Два покосившихся одноэтажных деревянных домишка, большой двухэтажный – тоже деревянный, множество каких-то мелких хозяйственных построек. Еще два одноэтажных дома – каменный и деревянный – выходили фасадами на параллельную улицу. Эти явно были обитаемыми и, по-видимому, недавно пережили капитальный ремонт.

Лёлик раскинул руки в стороны, будто хотел обнять всю усадьбу:
– Вот… Здесь я вырос. Вон в том флигеле – кивнул головой на самый ветхий в дальнем углу, – жил мой дед. И его дед. И дед его деда.
– Родовое гнездо? – улыбнулась Марийка.
– Да какое там гнездо! Мой предок, неизвестно откуда пришедший в Город еще при императрице Екатерине II, по семейным преданиям, был нищий бродяга без роду, без племени. Его из жалости приютил в своей усадьбе один купчина. Чем был вызван такой акт неслыханной щедрости – непонятно. В купеческой среде обычно сентиментальностью не страдали. Чувак этот вскоре разорился, его наследники продали усадьбу, и она много раз переходила потом из рук в руки. Но этот флигелек почему-то так и остался в распоряжении того бродяги и его потомков, – Лёлька задумчиво помолчал, пнул попавший под ногу камень. – Дед рассказывал, что раньше здесь много старинных вещей находили. Да и мы с пацанами в детстве тоже кое на что натыкались, когда по чердакам да подвалам лазали. Всем этим домам уже больше двухсот лет. Даже когда в конце позапрошлого века Большой пожар уничтожил практически весь город, этот квартал, один из немногих, каким-то чудом уцелел. Ну, разве что, вон тот двухэтажный – более поздней постройки. Возводился как доходный дом, в котором квартиры внаем сдавались.

Дед потом умер. Мне тогда казалось, что он совсем старым был. А нашел недавно свидетельство о смерти – всего-то шестьдесят с небольшим… И почему-то такое чувство до сих пор осталось, что там какая-то темная история была с ним связана… – Лелька грустно усмехнулся, взлохматил пятерней волосы на затылке.
– То ли он украл, то ли у него украли, ложечки-то нашлись, но осадочек остался, – процитировала Марийка. – Грустно здесь. Как на кладбище.
– Во-во. Все говорят, что здесь энергетика мощная. Столько веков люди жили на этом пятачке. Рождались, умирали, любили, ненавидели, молились, страдали, пили водку, рыдали, дрались… Убивали… Вот, и ты тоже почувствовала…
– А твои родители?
Лёлька снял очки, потер глаза тыльной стороной ладони. Пауза затягивалась…
– Извини… – Марийка смущенно дотронулась до его руки. – Не хочешь – не надо.
– Да ничего особенного. Просто отца я не помню. Он погиб, когда я совсем маленький был. Мать вернулась сюда, к родителям. Так мы и жили лет, наверное, десять. Изольда – ну, бабка моя – постоянно ее пилила, а после смерти деда вообще как с цепи сорвалась. Садистка престарелая. Потом мама как-то скоропостижно вышла замуж и переехала к мужу. Я остался с бабкой. Двое суток она орала дурниной, бесновалась, била посуду и крушила мебель. А потом мама с Михалычем приехали и забрали меня к себе – в маленькую комнатушку огромной коммуналки. Там даже вторая кровать не помещалась. Но было так хорошо и спокойно... Да и отчим оказался классным мужиком. С матери пылинки сдувает. Теперь у меня даже маленькая сестренка есть, – Лёлькин взгляд потеплел. – Коза мелкая.
– А что с бабкой?
– Да ничего. Что ей сделается? Она тогда часто приходила, когда отчима дома не было. И каждый раз со скандалами. Однажды схватила меня за руку и попыталась утащить за собой, отвешивая по дороге пинки и подзатыльники. Тогда мать взяла топор и совершенно так спокойно сказала, что если старая карга еще хоть раз обидит ее ребенка – неважно, словом или делом, – этим самым топором она ее и убьет. И глядя ей в глаза, я совершенно четко осознавал: именно так и будет. Бабка ошалела от такого поворота, но, по-видимому, тоже всё поняла как надо. Белой и пушистой, конечно, не стала, однако агрессию как рукой сняло. А всего-то и надо было – топор показать. После этого я у нее часто и подолгу гостил. В этой вот усадьбе. А сейчас у меня, получается, два дома: у бабки и у родителей. Мы даже стали общаться по-человечески. Иногда… – Лёлька улыбнулся своей доброй детской улыбкой. – Всё хорошо, что хорошо кончается…

С улицы, под арку между домами, тихо шурша шинами, вползла неприметная простенькая с виду машина. Если б Марийка, не знала, сколько такая стоит, то и не обратила бы внимания на человека, который выбрался из-за руля. Это был средних лет мужчина, в его темных волосах благородно серебрилась седина, и одет он был с той легкой небрежностью, которая отличает людей состоятельных и самодостаточных, коим чужое мнение вряд ли представляется критерием истины.
Раскинув руки жестом радушного хозяина, он двинулся навстречу Лёльке и его спутнице.

– Сколько лет, сколько зим! Олег! – Заключил его в объятья, похлопывая по спине, отстранился, потряс за плечи, и, наконец, протянул руку для рукопожатия. – Софочка мне уже позвонила, кто-то, говорит, по усадьбе бродит…
– Обзавелся, наконец, секретаршей? – Лёлька с чувством стиснул протянутую руку.
– Каюсь, грешен… Могу себе позволить переложить часть забот на хрупкие женские плечи. В моем возрасте работа уже должна быть удовольствием, а не тяжким бременем.

Он повернулся к Марийке, и ей тоже протянул правую руку. Но не так, как Лёлику, а ладонью кверху. И когда девушка, чуть помедлив, положила на нее свою тонкую ладошку, накрыл свободной рукой. Марийка покраснела и попыталась высвободиться. Секунду помедлив, он как бы нехотя и с огромным сожалением разжал хватку.
– Милая барышня, напомните мне, где я мог вас видеть?
– Но-но-но! Ты эти свои штучки для Софочки оставь! – Лёлька погрозил пальцем. – Знакомьтесь: Марийка – это Тарас Андреевич, Тарас – это Мария.
И уже обращаясь к Марийке, пояснил:
– Этот старый ловелас – мой добрый приятель, по совместительству – владелец антикварного магазина, – Лёлька кивнул в сторону одноэтажного каменного строения, – на задворки которого мы проникли, аки тати . А еще – богатенький Буратино, который расселил по новым квартирам всех жильцов этой усадьбы. В том числе – и мою бабку.
– Ах, Изольда Казимировна! – антиквар закатил глаза. – Какая женщина! Огонь! Тайфун! Неистовая и абсолютно бесстрашная…
– Ты просто не знаешь, чем ее пугать! – перебил Лёлька.
Марийка хихикнула.
– Кстати, ты слышал, Коська-шизанутый помер?
Лёлик удивился:
– Господи! Ты-то откуда знаешь?
– Не поминай имя Господа всуе, сын мой, – Тарас чопорно сложил руки на уже наметившимся брюшке. Выдержал паузу и добавил: – А пойдемте-ка ко мне. Чаем угощу. Никогда такого не пили! Да и обсудить, я так думаю, нам есть что… Сынок его уже звонил: поскорей хочет папашино барахло сбыть.
– Будешь покупать? – Лёлька тихонько подтолкнул Марийку, пойдем, мол…
– Ну, не знаю. Были у него когда-то прелюбопытнейшие вещицы. Хотел в свое время перекупить – так не отдал, сволочь. А вообще, интересно, конечно, глянуть, чего там наш скупой рыцарь нажил
– Скорее уж Царь Кощей, – фыркнула Марийка.
– Да, пожалуй, такое определение точнее, – согласился Тарас, отпирая своим ключом массивную железную дверь черного хода.

Пропустив ребят вперед, задвинул изнутри тяжелую щеколду и по-хозяйски крикнул куда-то в пустоту:
– Софочка! Позвони, пожалуйста, в приемную мэра, отмени встречу! И верни чайник, у меня гости! – и, сбавив громкость: – прошу, друзья мои!
Они вошли в просторный кабинет. У окна массивный дубовый стол под зеленым сукном. Добротные книжные шкафы, украшенные изысканной резьбой, вдоль стены. Напротив – старинный диванчик и пара кресел, изящный чайный столик.
Пока рассаживались, чеканным маршевым шагом вошла женщина. Какая-то… никакая, что ли. Не молодая, не старая, не красивая, не страшная. Тусклые волосы, невыразительные черты лица…

– Прошу любить и жаловать! – отрекомендовал Тарас, принимая из ее рук чайник с кипятком, – Софья Васильевна! Мой добрый ангел.
«Ангел» одарила молодых людей блёклым взглядом снулых глаз дохлой рыбы, растянула в стороны кончики губ, что, вероятно, должно было являться улыбкой, развернулась, как по команде «Ать-два!», и таким же строевым шагом покинула кабинет.

– Убей меня тапком – я тебя не узнаю! – Лёлька не сразу отмер.
– Понимаешь, мой юный друг, длинноногих политически грамотных мне и помимо работы хватает, хозяин неторопливо вытаскивал из шкафа и расставлял на столике чашки, заварочный чайник, вазочки с конфетами и печеньем, прочую немудрящую закусь. – А Софочка – профессионал от бога. Я ей спокойно отдал самую неприятную часть бизнеса: бухгалтерию, налоговую, пожнадзор, некоторых особо проблемных клиентов. Плюс, она никогда ничего не забывает и все поручения выполняет идеально и в срок.

Наконец, из недр антикварной мебели появилась бутылка дорогого коньяка. Марийка отрицательно покачала головой. Тарас развел руками: дело, мол, твое, и плеснул тягучей янтарной жидкости только в два пузатых бокала.
– Пьяный за рулем – преступник, – хотел было  съехидничать Лёлик.
Но Тарас понял его с полувзгляда:
– А я сегодня больше никуда не поеду. Здесь останусь.
– Очередную любовь прогнал?
Антиквар покачал головой:
– Не-е-е… Не прогнал. Пока еще. Вообще, знаешь, я придумал, что сделаю с изольдиной развалюхой. Оборудую себе берлогу. Проект уже заказал. Правда, придется чуть ли не половину всех бревен поменять. Дешевле было бы новый дом построить. Но, знаешь, нравится он мне…
– Как трогательно… – язвительно усмехнулся Лёлька.
– Ничуть. Голый расчет. Видели, какая конфетка из той халупы получилась? – Тарас ткнул пальцем куда-то в стену. – Я в нем турбюро открою. Буду специализироваться на въездном и экстремальном туризме. Кстати, Олежка, переходи ко мне на работу! Не хочешь? Ну да ладно, обсудим потом еще… В двухэтажном ретро-гостиницу сделаю…
– А в лебедевском? Ну, тот, который рядом с бабкиным?
Антиквар пожал плечами:
– Не знаю пока. Есть одна мыслишка, и я ее думаю. Ваше здоровье! – он отсалютовал бокалом. – М-м-м-м… Видел тебя на днях в телевизоре…
Задумчиво покачал бокал на ладони, внимательно рассматривая его содержимое. Потом неожиданно хлопнул свободной рукой себя по лбу и, рассмеявшись, перевел взгляд на Марийку.
– Вспомнил! Ну как же я мог не узнать очаровательную барышню из телевизора? Старею… – сокрушенно покачал головой и плеснул себе еще коньяка. – Так, о чем я?.. А, да! Ты, помнится, змеевик эдак эффектно продемонстрировал. С чего решил, что он имеет отношение к Проклятому каравану?
Лёлька развел руками:
– У нас в каталоге он так обозначен.
– Пх! – Тарас пренебрежительно фыркнул. В вашем каталоге и не такого понапишут. Все ваши досоветские фонды откуда взялись?
– После революции были национализированы коллекции разных учреждений и обществ, частные собрания. На их основе и создавался музей. В областном архиве, кстати, есть фонд нашего музея. Некоторые категории документов по истечении определенного времени передаются на государственное хранение.
– Умница! – похвалил антиквар. – Возьми конфетку. А когда в следующий раз будешь в архиве, посмотри описи, а еще глянь фонды исполкомов губернского и городского советов. Наверняка где-то есть передаточные описи. Если повезет, найдешь материалы, собранные прежними владельцами. Может, и еще чего интересного… Вообще, знаете, друзья мои, вокруг этого самого Проклятого каравана в последнее время какая-то нездоровая суета происходит. Коська недавно им интересовался. Звонил, просил дать заключение по какой-то вещице.
Марийка с Лёликом переглянулись.
– Какой?
– Не знаю. Я назвал стоимость моих услуг, – хихикнул Тарас. – Не смог отказать себе в удовольствии послушать, как его жаба душит. Я ж не знал, что тебя это так интересует. Извини.
– Это могла быть рукопись? – вкрадчиво поинтересовался Лёлька
Антиквар сделал неопределенный жест:
– Кто бы знал… Мне тогда показалось, что это какой-то предмет. Я особо не стал заморачиваться. Другие дела были…
Помолчал, думая о чем-то своем. Гости терпеливо ждали продолжения.
– Здесь, в усадьбе, тогда чертовщина какая-то началась. Работяги, которые ремонт подрядились делать, разбежались. Пригрозил, что не заплачу ни копейки. Сказали: «Вай, хазаын! Нэ нада дэнги. Худая дэнги. И дом худая. Мертвый смерть ходит с косой». Больше я их не видел. Потом другая бригада сбежала: привидение, мол, тут бродит. Попробовал по ночам сам покараулить. Точно, шарахается гад какой-то. Думал, поймаю – убью! Не поймал…
– Чё в полицию не пошел?
– А чё я им скажу? В старых развалюхах призрак завелся?
Марийка, представив ситуацию, не удержалась от улыбки.
– Да и нехай с ним! Пущай ищет. Все равно ничего не найдет. Нету ничего. Сам проверял. Все закоулочки обнюхал, с металлодетектором облазил. Мелочевки разной насобирал. Так, ничего существенного…
– Слушайте, а ведь человек с металлоискателем вполне может сойти за смерть с косой, – вклинилась Марийка.
– Угу. Меня та же мысль посетила. Только мой-то покруче будет. И после меня искать – дохлый номер.
– А какое отношение усадьба имеет к тому каравану? – не поняла Марийка.
Теперь настала очередь мужчин переглядываться.
– Долгая история… – нехотя начал Лёлька.

– Ну, если в двух словах… – протянул Тарас. – Первым хозяином (ну, по крайней мере, первым установленным) был берггешворен Сибирцев. Батюшка его по Городу в купечестве числился, детей имел кучу. Одних сыновей только – пятеро. Торговали по всей Сибири – и тихоокеанской пушниной, и китайским чаем. Очень влиятельное семейство было. А тот, который наш – по горному ведомству пошел. На Энских заводах чин двенадцатого класса выслужил. Это тебе не фунт изюму! Городским головой был. Братец его депутатом в Екатерининскую Уложенную Комиссию ездил.
– Ты щас целую лекцию прочитаешь! – перебил Лёлик. – Короче, в том караване пропал то ли сын, то ли племянник нашего Сибирцева. И он немало сил приложил к его поискам. Слу-у-ушайте, а ведь покойный Федотов утверждал, что он прямой потомок этой династии! Вроде как даже генеалогическое древо свое составил аж за триста лет.
– Брешет! – Тарас брезгливо поморщился. – Ты видел эту генеалогию? Вот и никто не видел. На самом деле, какой-то из его пра-пра- был то ли троюродным, то ли четвероюродным по материнской линии кому-то из боковой ветви Сибирцевых. Короче, нашего забора двоюродный плетень. Проверить можешь. Если не лениво…
Лёлька почесал затылок:
– А ведь как правдоподобно врал. Даже сомнений ни у кого не возникало.
Тарас вдруг тихонько чертыхнулся:
– Слушай, брат, старею! Память стала подводить!
Выбрался из кресла, подошел к столу, открыл маленьким изящным ключиком ящик и достал небольшого формата тонкую книжку. После чего вернулся к собеседникам.
– С моими призраками совсем обо всем забыл, – протянул книгу Лёлику. – Глянь, какую прелесть я недавно в Питере нашел. Ты не смотри, что переплет новодельный. 1823 год издания! Воспоминания одного столичного чиновника о Городе. Букинист на сайте просил за нее сущие копейки. А как узнал, что я интересуюсь, взвинтил цену так, что мама не горюй!
– Хорошие у вас отношения с коллегами! Теплые, – хмыкнул Лёлик, рассматривая хрупкие пожелтевшие странички.
– Они мне не коллеги. Они конкуренты. Ты возьми домой. Почитай внимательно! А почему ты спросил о рукописи? Ну, когда я сказал, что Коська просил что-то оценить?
Молодые люди переглянулись. Лёлька кивнул головой: можно, мол… Марийка слегка приподняла брови: как скажешь, – и вытащила из сумки вчерашнюю папку, развязала тесемки.
– Коськины?
– Скорее всего…

Тарас взял верхний лист. Посмотрел на просвет. Сощурился, пытаясь разобрать слова. Вытащил из кармана небольшую лупу. С минуту изучал бумагу, чернила. Задумчиво почесал затылок.
– Подлинник. Либо очень талантливая имитация, – бегло перелистал остальные. – Думаю, все-таки подлинники. Один документ подделать можно. Знаю умельцев. Но такую кипу бумаг… Смысл? Впрочем, всё бывает. Интересно, где Коська их стырил? Постойте-ка… Любопытно, очень любопытно…
Антиквар замолчал, рассматривая карандашный рисунок на небольшом обрывке.
– Лёлька! Сними очки!
– Зачем?
– Надо! И повернись боком!
Тот подчинился.
– Ой-ё!.. Машенька, вы ничего не видите? – он подвинул девушке листок с изображением мужского профиля.
Марийка хотела было обидеться на «Машеньку» – тоже мне медведь нашелся! Но любопытство перевесило: человек на рисунке показался знакомым. Очень-очень знакомым. Наклонила голову в одну сторону, в другую, покачала в сомнении. Н-н-нет… Не вспомнила. В поисках поддержки подняла глаза на Лёльку и тихо ойкнула. Вновь уставилась на бумагу. Аккуратно прикрыла ладошкой всклокоченную бороду незнакомца. На старой пожелтевшей бумаге был нарисован… Лёлик.
– Ой…
– Вот тебе и «ой»! Олег, признавайся, кому заказывал свой ретро-потрет?
– Иди ты! – Лелька вернул очки на нос и развернул к себе бумажку. – Пожалуй, похож… Немного…
– Немного? Да просто одно лицо! Мистика какая-то… – Озадаченный Тарас залпом заглотил остатки коньяка, указал опустевшим бокалом на папку. – Надо читать, что там написано. Может, что-то прояснится. Ты у нас спец, тебе и карты в руки… Вы вообще-то смелые ребята. Так запросто таскаете всё это с собой... – Я бы на вашем месте поостерегся. Что-то нехорошее происходит…
Он посмотрел на часы, подошел к двери и распахнул ее.
– Софочка! Будь другом, позови Матвея! – и обращаясь к гостям: – Я попробую выяснить, что там с Федотовым… Ну и вообще, поспрошаю своих человечков, что в Городе слышно. Будут новости – созвонимся.
В кабинет протиснулся здоровенный молодой парень в форме охранника. Пробасил:
– Звали, Тарас Андреич?
– Магазин уже закрыли?
– Никак нет, Тарас Андреич. Двенадцать минут до закрытия.
– Закрывайте. Хватит на сегодня. Можешь быть свободен. Только у меня к тебе личная просьба. Развезешь по домам моих друзей?
– Без вопросов, Тарас Андреич!
– Спасибо, не надо, – пискнула Марийка. – Я на машине.
– Тогда довезешь барышню до машины. Организуешь сопровождение до дома, а потом убедишься, что она без происшествий вошла в квартиру. После этого отвезешь домой Олега.
– Понял, Тарас Андреич! Разрешите выполнять?

****
– Если он – гусь, то она кто?
– Гусыня, – не открывая глаз пробормотал Лёлька.
– А вот и нет! Гусеница!!!
Лёлька разлепил ресницы. На подушке в луче утреннего солнца восседала Милочка. Ее пижама уже была испачкана шоколадом, а на голову почему-то натянуты колготки.
– Это что? – Лелик дернул за свисающую гачу.
– Шлем! – гордо отрапортовала Милочка. Я викинг, это мой шлем с рогами! – она подхватила обе гачи липкими ручонками и вытянула их кверху. – Помнишь, ты мне про викингов читал? А еще почитаешь? А ты сегодня дома будешь? Опять уткнешься в свою книжку? А тебя, между прочим, оставили со мной нянчиться. Вот и нянчись. Ой, Лёлька, ты, наверное, голодный? Хочешь я тебя бутербродами накормлю? С вареньем? Я щас!

Милочка мухой слетела с кровати, и, шлепая босыми пятками, понеслась вниз на кухню.

– Милка! А если она – гусыня, то кто тогда он?
– Гусар! – донеслось с лестницы.

Лёлька рассмеялся и блаженно вытянулся. Впереди два отгула. Потом суббота и воскресенье. Почти что отпуск получается. Отец на работе. Мать, обрадовавшись, что есть с кем оставить приболевшую дочку, тоже на работу сбежала.
Обычно милочкины болезни заканчиваются с уходом вызванного участкового педиатра. Как только закрывается за врачом дверь, несчастная бледная крошка, до этого момента грустная и тихая, подскакивает с кровати в самом распрекрасном расположении духа. Каким-то непостижимым образом сразу же снижается температура, пропадает кашель и насморк, и оголодавшая осунувшаяся Милочка стремглав бежит к холодильнику за котлетой или колбасой. Все следующие дни больничного она, как правило, полна сил и энергии. По всей видимости, нынешняя болезнь не стала исключением.

Маленькая сестренка, озорной, веселый, любопытный ребенок, никогда не была для Лёлика обузой. Несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте, они вместе могли часами строить дворцы из стульев, столов и перевернутых кресел, с громким топотом носиться по дому, сбивая и роняя всё, что попадалось на дороге, драться подушками, гонять по двору мячик, готовить немыслимые блюда из варенья и колбасы. С ней было легко и интересно. Милочка обожала старшего брата, доверяла ему свои маленькие тайны, бежала за утешением, помощью и защитой, трогательно о нем заботилась и фурией бросалась на всех, кто, по ее мнению, пытался Лёльку обидеть.

Лёлик опять потянулся и выполз из-под одеяла. Поспать Милка уже не даст. Сейчас примчится с измазанным вареньем батоном… Натянул джинсы и футболку. Выволок из-под письменного стола марийкину торбу, поколебался, с чего начать: с папки или книги. Достал книгу – ее можно изучать и лежа. Прибежавшая Милочка застала брата уже увлеченно читающим. Попыталась обидеться, но быстренько согласилась на то, чтобы Лёлька читал вслух…

****
«…Наконец-то это мучительное путешествие закончилось. 25 мая 1817 года наш экипаж достиг конечной точки следования. Въехав в главные градские ворота, мы предъявили караульным наши подорожные , потом долго ожидали, и уже только вечером смогли добраться до усадьбы, назначенной нам для постоя. Назавтра следовало явиться в присутствие, а посему, обидев хлебосольных хозяев, я вынужден был отказаться от предложенного мне ужина и отправился почивать.
За служебными делами и хлопотами по обустройству на новом месте пролетело немало времени, и только спустя несколько дней я начал осматриваться и знакомиться с окружающей меня обстановкой и соседями.

Разместился я в одном из флигелей, расположенных несколько на отшибе обширной купеческой усадьбы. Дом, построенный, по-видимому, совсем недавно, источает острый запах свежей древесины, обставлен он без особой роскоши, но вполне по европейски, даже и не скажешь, что находишься на далекой восточной окраине империи.

Соседний флигель занимает очень колоритное семейство. Глава его – согбенный старик лет семидесяти с длинной седой бородою. Волосы, тоже седые и давно нестриженные, покрыты мятой шляпой. На нем неопределенного цвета несвежий и какой-то засаленный сюртук, из-под которого виднеется древний жилет. На ногах козловые сапоги, покрытые толстым слоем уличной пыли. В добавок ко всему, угрюмое выражение морщинистого лица придает ему поистине отталкивающий вид.
Жена его, наоборот – улыбчивая и располагающая к себе моложавая особа. Одета она опрятно и даже кокетливо, носит по здешнему обыкновению накидку из веселенького набивного ситца и по возрасту годится своему супругу даже не в дочери – во внучки.

Рассказывают, что старик поселился во флигеле с полвека назад еще будучи вполне себе молодым человеком при прежнем владельце усадьбы. Тот был богатейшим городским купцом и известным филантропом. Но разорился, усадьба отошла за долги в казну, а потом была продана с молотка. Нынешний хозяин, хоть и не склонен к благотворительности, но за небольшую плату позволил Федоровичу (так величают моего соседа) остаться на прежнем месте.

А лет тому как десять назад почтенный старец вдруг решил жениться. И под венец повел не какую-нибудь вдовую старушку, а прехорошенькую унтер-офицерскую дочку. То ли побоялась она в девках засидеться, а может, и действительно любовь это была, потому как спустя положенное время родила сына, и через год – другого. Старшего нарекли Михеем, младшего – Михаилом. Господь был милостив к обоим мальчишкам: младенческие хвори обошли их стороной. Ныне братья – обихоженные и обласканные материнской заботой, воспитанные и почтительные отроки, грамоту разумеют и счету обучены.

На какие средства это семейство существует, никто не знает, но однако-де говорят, они не бедствуют. Детей своих странный старик отдал для обучения в губернскую гимназию, одевает их хотя и недорого, но добротно, и жене в помощь по хозяйству нанимает портомою.

Господин П-ов, новообретенный мой товарищ по службе, узнав, какой неподдельный интерес возбудил во мне сей персонаж, еще более распалил мое любопытство:
– А знаете ли вы, любезнейший друг, что этого человека зовут Петром Феодоровичем?

Я кивнул, дескать, да, слышал.

– Так вот, старики под большим секретом говаривали, что де на самом деле это никакой не разночинец Терентьев, а как есть император Петр Третий. Супруга де его, приснопамятная Екатерина Алексеевна, объявив его умершим, тайно велела заточить навечно в Энской каторге без имени, без чина, под видом шельмованного колодника. Токмо якобы с божией помощью бежал он и в Город пробрался. А далее де в столицу иттить в великом страхе не насмелился. Так вот и живет здесь под чужой фамилией. Презанятнейший, я вам скажу, тип. Рассказчик такой, что заслушаешься. Весьма рекомендую свести с ним знакомство…

Надо ли говорить, что я всячески старался сыскать повод отрекомендоваться моему соседу, раззадоренный слухами касательно его особы. Наконец, удобный случай представился. Направляясь поутру в присутствие, я увидел его сидящим на завалинке своего флигеля в обществе обоих сыновей. Приблизившись и сняв фуражку, я учтиво поклонился. Старик в ответ наклонил голову. Мальчики встали и вежливо поздоровались, с любопытством меня разглядывая. Я представился, сказал, что для меня большая честь иметь в соседях столь достойных людей. Старик был польщен и просил бывать у них запросто по-соседски, без лишних церемоний. Мы обменялись еще парой ничего не значащих вежливых фраз и раскланялись.
Я поспешил по своим делам, раздумывая, какое впечатление произвел на меня этот необычный человек. Был ли он благородного сословия, или нет, вряд ли можно с точностию сказать, но в том, что он наделен внутренним, природным благородством, сомнений у меня не возникало. И в последующие дни я с нескрываемым удовольствием составлял ему компанию на завалинке. Старик Терентьев, действительно, оказался чрезвычайно занятным рассказчиком.

Некоторые его сказки и прибаутки, спросив ничтоже сумняшеся дозволения, я постарался записать в особливую тетрадку. И был поистине очарован богатством образов и меткостию изречений моего собеседника, так что временами просто забывал про карандаш и бумагу и, разверст уста, слушал и наслаждался. Поэтому все мои тогдашние заметки носят весьма отрывочный характер. Тем не менее, хочу предложить что-то на твой, дорогой мой читатель, взыскательный суд и приложить к сему сочинению. Не суди строго мои скромные усилия. Оцени, милый друг, изящество и красоту подлинно русского народного языка!

Была сказка про лису, которая льстивыми словами увещевала петуха покаяться в тяжком грехе многоженства и пожрала его. И про другую лису, которая крадет рыбу с воза, и про то, как битый небитого везет, и про скалочку-гусочку. Про сивку-бурку, про кощееву смерть в яйце, про солдата и жадную старуху, про свинью, шедшую в Питер богу молиться.

Не все они были смешными, некоторые вызывали ужас и отвращение. Но эти последние всегда содержали какое-либо поучение, или по-местному – нотацию. Рассказчик – баюн, как его тут называли – сыпал поговорками, потешками и прибаутками, вставлял к месту книжные выражения и старинные русские слова, сохранившиеся в этой отдаленной земле и уже совершенно забытые в самой России, жонглировал шуточками на грани пристойности и абсурдностями, как заправской похаб.  Что-то мне было совершенно непонятным, приходилось переспрашивать, и я почел нужным составить своего рода лексикон, который имею счастье привести ниже.

Посиделки наши затягивались, порой, до поздней ночи. Часто присоединялись домочадцы Петра Федоровича, наши ближайшие соседи, их родственники и свойственники. Каждого он приветствовал каким-то особым образом, всем находил доброе слово. Некоторых встречал задиристыми шутками. Если те не оставались в долгу, то начиналась словесная перепалка ко всеобщему шумному веселию. 
Пару раз я пытался я перевести разговор на прошлые времена, расспросить старика о его молодости. Но, увы, вопросы мои были не совсем к месту, он вежливо переводил разговор в другие сферы. И я даже не успевал заметить, как опять, хохоча, слушал очередную байку, позабыв обо всем на свете.

Спустя недолгое время зашед я в храм божий заказать заупокойную по безвременно почившим любезным моим родителям. Благоговейная тишина святого места нарушалась только сосредоточенными негромкими мольбами стоявшего перед алтарной преградой человека.
– …Ты наказуеши, вкупе же и милуеши; биеши, вкупе же и приемлеши; прилежно молю тя, Господи Боже наш, не накажи внезапу позванного к тебе страшным судом твоим, но пощади, пощади его и не отрини от лица твоего… – донеслось до моего слуха. Слова были неразборчивы и слышались не совсем внятными обрывками. Похоже, незнакомец молился о ком-то умершем внезапно и без покаяния. – …Аще приснопоминаемый раб твой Михей толико многогрешен, толико повинен есть осуждению… молю тя, умилосердися над ним, не осуди его… приимеши милостию твоею, и даждь мне, Владыко, омыти грехи его слезами сокрушения и воздыханиями… Приими милостию твоею внезапу преставльшихся к тебе рабов твоих, иже вода покры, убийцы убиша, огнь попали, град, снег, мраз, голоть и дух бурен умертвиша, гром и молния попали, губительная язва порази, или иною коею виною умреша, по твоему изволению и попущению, молю тя, приими их под твое благоутробие и воскреси их в жизнь вечную, святую и блаженную. Аминь.

Я смотрел и слушал, как завороженный. Не было в молящемся ни смирения, ни успокоения, ни благости, но отчаяние и великий груз вины лежал на его плечах. Он дважды осенил себя крестным знамением, склонился в поясном поклоне, потом благоговейно поцеловал образ, еще раз перекрестился и поклонился. Горестно вздохнул:
– Взыщи, Господи, погибшую душу брата моего названного Михея, аще возможно есть, помилуй! Не постави мне во грех сей молитвы моей. Но да будет святая воля твоя, – незнакомец начал потихоньку отступать к выходу.

Я, сконфузившись своего неуместного любопытства, вознамерился было поспешно ретироваться. Но тут он обернулся, и наши взгляды встретились. Это был ни кто иной, как старик Терентьев. Мы обменялись лёгкими поклонами и в полном молчании рука об руку вышли из церкви. По выходе спутник мой, обернувшись, с поклоном перекрестился. Надел свою старую шляпу и негромко произнес:
– Снился мне сегодня Михей – брат мой названный. Плакал. Пенял мне, что бросил его, аки собаку, диким зверям на растерзание. Просил найти его кости, предать земле по обряду православному. А и как найду? Стар стал. Немощен. По молодости много раз пытался. Втуне … Уже полвека молю Господа об упокоении души его грешной – как есть без покаяния, без причащения святых тайн преставися.
Я смущенно пробормотал какие-нито слова сочувствия. Терентьев покивал в знак благодарности и поведал давнюю историю о том, как судьба свела его на Энских заводах с отроком Михеем, коего вытащил из обвалившейся конуры . Как побратались, поклялись на святом образе, обменялись тельниками.  Как потом еще раз спас его в тайге от смерти неминучей. Только потеряли потом друг друга, разминулись в Приозерских горах. Он-то, Петр, поплутав изрядно, вышел-таки к людям, а Михей так и сгинул невесть где.

Я жадно внимал, надеясь услышать от моего собеседника, кто он таков был. Но старик замолчал, сокрушенно покачал головой и погрузился в свои мысли. Наконец, не выдержав, я спросил, как же он оказался на Энских заводах.
– Ахти-и-и-и… – хитро сощурив глаза, протянул на распев Терентьев. – Дедушка мой жил в богатстве, и мы с ним вместе варили пиво к батюшкину рождению, варили семь дней и наварили сорок бочек жижи да жижи, а сорок бочек воды да воды. Хлеба разного пошло семь зерен ячменю да три ростка солоду, а хмель позади избы рос. Проголодался я, добрый молодец, и свинья по двору ходит такая жирная, что идет, а кости стучат как в мешке. Хотел я отрезать от нее жиру кусок, да ножика не нашел, так и спать лег. Встал рано, захотелось жевать пуще прежнего. Пошел, взял кусочек хлебца, хотел помочить в воде, да он в ведро не пролез: сухой и съел…»

****
Встречать купеческий караван берггешворен не пошел. Рассудил, ежели, дело у кого какое к нему будет – сами пожалуют. А так… Ну их к лешему! Не мальчишка, чай, бегать глазеть на китайские диковины.
– Степан! Кликни ко мне Михейку!
– Дык, вашбродь, убёг он.

Ну, этому-то, понятно – внове всё. Чего он видел, сирота безродный, в свои-то невеликие лета? Рудничные вороты, галиды, ямы, колодцы, конуры . Меха в плавильнях руками раздувал. На пузе в тесных штольнях ползал по намерзлому льду да каменьям – руду в кожаных сумах из шахт вытаскивал. Под обвалом погибал в Преисподней. Яму ту так рудокопы меж собою называют, уж больно много народу гинет в ней без следа. Ан, нет – выжил. Отлежался, оклемался и опять в шахту полез. Дескать, он теперь знает, как крепь надо устраивать, дабы кровля не рушилась. А и правда его оказалась: обвалы стали реже случаться. Толковый отрок, смышленый. С того случая и заприметил его Сибирцев. Книжки нужные стал давать ему читать, бумагой, перьями снабжал, подкармливал, одежу справлял. Возил с собой по всему горному округу, показывал, рассказывал, поучал. Михей жадно накинулся на знания и совсем скоро почал разбираться в рудном деле не хуже его, берггешворена. А знающие работники ему нужны, ох, как нужны. Паче того, ежели с божией помощью откроет свой партикулярный рудник… Так и появилась задумка отправить Михейку в Город, дабы в губернской гимназии освидетельствован был по главнейшим наукам с выдачею аттестата. А там и в Екатеринбурх не стыдно будет его послать в горную школу.

Сибирцев вытащил из конторки писанные вчерне бумаги. Поудобнее устроился за столом – пора переписать прошение набело, да братцу Алексею письмо накропать надобно. Завтре поутру Михейка уйдет с караваном из Энских заводов по тракту в сторону Приозерских гор, а там, аще Господь будет милостив, доберется до Губернского Города.

– Степан! Неси новые перья и чернила! И придет Михейка – пущай сразу ко мне!
Подождал, пока денщик поставит перед ним лаковый китайский ящичек с письменными принадлежностями и наполнит чернильницу.
– А растопи-ка, друг сердешный, самовар, што ли?
– Кипит самовар, вашбродь! А то приказать затуранчику  сварить?
Берггешворен поморщился. Коренной сибиряк, он так и не смог привыкнуть к некоторым местным заозерским кушаньям. Не потреблял ни затурана, ни омуля по-медвежьи , ни тарасуна.  Одначе зело уважал саламат да бухлёр.
– Чаю завари. Да не в горшке кирпишного! Самого пить заставлю! Байховый сделай.  – Сибирцев проводил Степана тяжелым задумчивым взглядом, критически осмотрел со всех сторон перо и обмакнул его в чернила.

«Пресветлейшей, державнейшей, великой государыни императрицы Екатерины Алексеевны, самодержицы всероссийской, государыни всемилостивейшей в Бергколлегию господину президенту его сиятельству князю Аполлосу Эпафродитовичу  прошение.
Челом бьет Энских сребрянных заводов берггешворен и первостатейной купец Михайло Афонасьев сын Сибирцев. А о чем прошение сие, тому следуют пункты…»

Мысли аккуратными буквами ложились на бумагу, цепляясь друг за друга, выстраивались в ровные строчки. Один лист, второй… Все казенные выгоды и преимущества излагал основательно, обстоятельно, аргументы приводил весомые, словно тяжелые кирпичи укладывал в фундамент своего будущего предприятия, щедро склеивая их липкой лестью и подгоняя друг к другу цитатами из законов, а где и библейскими изречениями. Увлекшись, берггешворен совсем не заметил, как пролетело время, и оторвался от своего занятия, только когда в покои вбежал запыхавшийся Михейка.

Невысокого росточка, худой, с тощей шеей и оттопыренными ушами, он выглядел не слабым и немощным, но жилистым и сильным, источал деятельную энергию и неуемное любопытство ко всему новому.

– Дяденька! Дяденька Михайло! Купцы пришли с подводами! Торг, говорят, шибко худой нынче был: токмо мунгальский чиновник приезжал, да приграничных жителей малое количество с плохими товарами. Принуждены были, говорят, с превеликим себе убытком мяхку рухлядь  да скот променивать. Да и впредь, говорят, неуповательно коммерцию производить, – Михей перевел дух, собираясь с мыслями, чтобы выдать следующую порцию новостей. – А еще попы с караваном пришли мунгальские. Ламу называются. Одёжи на них длинные, яко бабьи платья, а головы стрижены наголо. Лопочут чегой-то непонятное, молитвы, видать, богу ихнему, и бусы в руках крутят. А с ними собака…

Сибирцев вздрогнул, вспомнив давешнюю страшную старуху-шаманку и ее пророчество. Михей же, не замечая внезапной в нем перемены, продолжал тараторить:
– Его скородие Василь Иваныч велел ламов этих в канцелярию весть, дескать государскими указами запрещено им границу переходить. Толмача кликнули – Ваську-мунгала – он и перевел, в главное де губернское правительство они следуют с челобитной и дарами пристойными, а посему нижайше просят о защищении и дозволении иттить с караваном до Города…

– Ну, а собака-то что? – перебил берггешворен.
– Собака? – сбился с мысли Михей. – А что собака? Страшенная – жуть! Бабка Матрена говорит, не иначе человечину жреть! Ростом с теленка, башка – во какая! На лбу два пятна, яко вторая пара глаз. Зубы яко ножи, из пасти слюна капает. Шерсть цветом огненным, встряхнется – аж будто искры по сторонам сыпятся.
– Бабка Матрена еще и не того расскажет! Слушай ее больше! – Сибирцев попытался успокоить не столько Михея, сколько самого себя.
– А Васька-толмач сказал, – не сдавался отрок, – что де зверюга ета анафемская точь-в-точь, как их старики рассказывали, якоб священная четырехглазая собака, коя уводит души померших в их шаманскую преисподнюю… Прости, господи!
Михей, преисполненный восторженного ужаса, перекрестился.

«Ну вот и огненная собака… – подумал берггешворен. – Надо было изловить-таки ту ведьму…» А вслух произнес:
– Ну, будет-будет! Занят я, сказки-то слушать. По делу тебя звал… Явишься по приезду в Город к брату моему Алексею Афонасичу. Адрес напишу, да его и так все знают: любого спроси – укажут дорогу. Отдашь пакет с бумагами и посылочку. Далее он сам знает, что делать. Почитай его превыше отца родного. Кров и пропитание тебе даст. И в гимназию на экзаменацию устроит. А там, ежели выдержишь испытания, дальше учиться будешь. С ним всё уже договорено. Протекцию где надо составит. Всё ж остальное – от тебя самого зависит, благо, господь щедро талантами наградил, – берггешворен помолчал, не зная, какие бы еще подобрать слова в напутствие своему воспитаннику. Так и не нашелся, что сказать. Просто махнул рукой: – Ну, ступай, ступай с богом! Тебе еще собираться… И скажи Степану, чтоб не беспокоил, я ужинать не буду. Трапезничайте без меня.

Михей почтительно склонил голову:
– Благодарствуйте, дяденька!
– Постой! – Сибирцев грузно поднялся из-за стола, снял с себя змеевик и надел на тощую михейкину шею. – Вот теперь ступай! Храни тебя господь!
Михей поклонился еще раз и вышел из кабинета, тихонько притворив за собой дверь.
– Храни тебя господь… – устало повторил берггешворен.

****
«…Совершенно для меня неожиданно закончилась моя служба в этом столь же суровом, сколь и прекрасном краю. Получив новое назначение, я вынужден был поспешно распрощаться с любезными соседями и закадычными знакомцами. Грусть и тоска снедали самое мое существо. Но вместе с тем сердце переполнялось гордостью от сопричастности с этою великою вольною землею. И по сей день, прослышав какие-либо новости о Сибири ли, о Губернском ли Городе, я воскликаю словами моего загадочного соседа старика Терентьева: «И я там был, мед, пиво пил, по усам текло, да в рот не попало».

Лёлька с сожалением перевернул последнюю страничку. Помедлил, прежде чем закрыть книгу. Милочка давно уже уснула, закутавшись в плед. На ее осунувшемся личике играл лихорадочный румянец. Температурит. Лёлька сидел на полу возле кровати, и его самого трясло, как в ознобе. Снял очки и закрыл глаза рукой, пытаясь собрать в кучу разбегающиеся мысли.

Получается, вот этот самый Петр Федорович и есть первый Терентьев, неизвестно откуда появившийся в Городе. Его, Лёлькин, пра- пра- пра-… «Ну, ты, батенька, и вру-у-у-ун! – Лёлька усмехнулся. – Ишь ты, государь Петр Третий. Ну да – ну да… Как же… Если в 1817-м тебе было около семидесяти, значит, родился ты примерно в 1747 году. Это на двадцать с чем-то лет позже настоящего Петра Третьего» Лёлька повертел в руках книгу, пытаясь найти имя автора. Но нет – только псевдоним. «Ну, либо, этот неизвестный чувак, ошибся в определении возраста. И старику Терентьеву было на тот момент не семьдесят, а девяносто. В принципе, на глаз не особенно-то и различимо. Другое дело, что за десять лет до описываемых событий он женился и даже родил двух сыновей. В шестьдесят такое, ну-у-у, наверное, возможно. Но в восемьдесят?..»

Мысли метались в голове, толкались и теснились, выстраивались в причудливые версии. Обрывки когда-то прочитанных книг вспыхивали яркими образами. «А ведь был на Энских заводах каторжник, выдававший себя за Петра Третьего. Дай бог памяти, как же его звали-то… М-м-м-м… Осенью, кажется, 1770-го был отправлен из Заозерья, вроде бы, в Мангазею, но по дороге простудился и умер. Мог он на Энских заводах встретиться с Терентьевым? Мог. Мог Терентьев принять на себя легенду о «настоящем царе»? Мог. Так что, получается, дорогой мой предок, ты даже не просто самозванец, ты лже-самозванец!»

Лёлька положил гудящую голову на край кровати. Ах, как жаль, что пропали бумаги из стола на работе. Там как раз были выписки из архивных дел. Ну да ничего. Всё это можно восстановить. Правда, времени придется много потратить. И кому они могли понадобиться? И главное – зачем?..

А ведь как красиво всё получается: самый ранний предок, которого удалось установить по метрическим книгам, был Семен, сын разночинца Михея Петровича Терентьева и его супруги Гликерии там-какой-то… Значит, Михей Петрович – это сын лже-самозванца Петра Федоровича. А нарек он его в честь какого-то Михея, «названного брата», без вести пропавшего в Заозерских горах.

«Надо достать Марийкину папку» – мелькнула мысль и канула в водовороте разноцветных пятен. Они плясали перед глазами, раскачивали комнату, сдавливали виски раскаленным обручем, сводили судорогой ноги. Пульсирующее сознание, отдаваясь невыносимой болью в каждой клеточке тела, стремительно сжималось, пока, наконец, не отключилось невыносимо яркой вспышкой…

****
…Незнакомый сердитый голос что-то раздраженно выговаривал. Слова были, вроде бы, понятны, но о чем идет речь, Лёлька никак не мог сообразить:
– …Третий вызов за последний месяц… в стационарных условиях… оформлять инвалидность…
Другой голос, усталый и очень родной, пытался возражать, но первый был непоколебим:
– … пожалейте сына… вы не понимаете… нет… нет… нет… единственный выход… что значит – не выявили причину?.. ваш сын серьезно болен… перестаньте строить иллюзии…

Лёлька с трудом открыл глаза. Пожилой мужчина что-то складывал в чемоданчик с красным крестом, продолжая говорить:
– …никогда не сможет жить полноценной жизнью. Смиритесь…
– Это ваше личное мнение, доктор, – произнес второй голос. Лёлька, попробовал скосить глаза. Получилось. Возле окна стоял Михалыч. Ага. Значит, это он… – Олег – сильный мальчик. Он справится.

«Спасибо, отец!» – Лёлька опять закрыл глаза. Спустя несколько секунд по полу зашаркали шаги. Михалыч пошел провожать врача. Наступила тишина. Потом быстро зашлепали маленькие босые пятки, и Милочка и засопела прямо над ухом.
– Людмилка! – тихонько позвал Михалыч. – А ну-ка бегом к себе!
 
Милочка захлюпала носом и тихонько всхлипнула:
– Лёлька опять болеет, да? А он поправится? Да, пап? Не зови больше этого плохого дядьку. Он Лёльку не любит. Я вырасту и врачом стану! И Лёльку вылечу! Правда-правда!
– Ты чего ревешь? – не удержался Лёлик. Милочкины слёзы могли растрогать и куда более черствое сердце.
– А тебе уже лучше, да? Пап! Ему уже лучше! Можно я здесь посижу?
– Беги-беги! Дай брату отдохнуть.
Михалыч выпроводил дочку и прикрыл за ней дверь.

– Я ее напугал? Ну, когда в обморок грохнулся?
– Да нет… Всё в порядке. Я пришел, она тут у тебя спала. Ты как?
– Нормально. Сейчас высплюсь. Завтра совсем хорошо будет, – Лёлька облизал пересохшие губы, подвигал руками и ногами, устраиваясь поудобнее. – Окно… открой окно, пожалуйста.
– Принести чего? Воды? Чаю?
Лёлик отрицательно качнул головой.
– Ну давай, спи, – Михалыч приоткрыл оконную створку, потом нагнулся, чтобы поднять валявшуюся на полу книгу.

Какая-то смутная мысль мелькнула в больной Лелькиной голове и канула в бездонной трясине, оставив после себя только тревожную зыбь.
– Пап, ты же был знаком с дедом? С Терентьевым?
Михалыч задумчиво повертел в руках поднятую книгу:
– Ну, работали мы на одной стройке когда-то. Только я тогда был салагой. Сразу после училища. А он – большой начальник. Если это можно назвать знакомством…
– А когда он умер, помнишь? Как это случилось?
– Ну, где ж мне такое знать… – Михалыч пожал плечами. – Слухи тогда у нас на стройке разные ходили, что, мол, убили его. А ты чего спрашиваешь?
– Я почему-то помню, нехорошее что-то с его смертью связано, – Лёлька растерянно и как-то совсем беспомощно посмотрел на отчима. – Пытаюсь понять что – и не могу.

Тот почесал затылок:
– Ну, вообще, это тебе у бабки спрашивать надо.
– У бабки спрашивать – что поросенка стричь, – хмыкнул Лёлик. – шерсти нет, а визгу много.
Михалыч тихонько рассмеялся:
– Спи, хохмач! Чего понадобится – батарейная сигнализация в твоем распоряжении, – кивнул на большой разводной ключ, лежавший на тумбочке возле кровати, которым, в случае чего, надо было стукнуть по батарее, положил рядом книжку и вышел из комнаты.

Лёлька отвернулся к стене, натянул одеяло на гудящую голову. В душной темноте вдруг поплыли непонятные образы, чьи-то лица в разводах разноцветных кругов стремительно приближались, скользили какое-то время перед мысленным взором, а потом исчезали за пределами видимости, вытесняемые другими, третьими, четвертыми. И все они корчили рожи, хохотали и рыдали, что-то говорили, то шепотом, то срываясь на крик, перебивая и заглушая друг друга, двигались всё быстрее и быстрее. Вдруг в этой дьявольской круговерти промелькнул злобный оскал покойного Федотова. Брызжа слюной, он выкрикивал проклятия своими страшными посиневшими губами. За ним неслись дед с Изольдой. Потом сам Лёлька в шапке Мономаха. Хотя… Нет, это не он. Это тот лже-самозванец, его, Лёлькин, пра-пра-пра… Внезапно в эту чудовищную пляску, рыча и скаля зубы, ворвалась огромная рыжая дворняга. Из пасти ее вырывалось пламя, взлохмаченная длинная шерсть вздымалась горячими всполохами и рассыпалась вокруг обжигающими искрами. Гримасничавшие паяцы испуганно отступили, сбились в кучу и начали таять, плавиться, как обломки пластика в жарком пламени костра. Расплавилась боль, испарился страх, растаяла тревога. А огненная собака всё не успокаивалась, изгоняя темноту из самых мрачных закоулков Лёлькиной души и отпугивая зло своим громогласным гавканьем.

Дыхание молодого человека выровнялось, разгладилась морщинка между бровей, расслабились судорожно сжатые пальцы. Лёлька спал. В открытое окно тянуло раскаленным летним воздухом.

Во дворе, громыхая тяжелой цепью, с громким лаем метался большой сторожевой пес…

****
Воскресное утро началось с убежавшего на плиту кофе. Марийка, вздохнув, выключила газ и отставила в сторону турку. Кофе больше не было. Чай тоже вчера закончился. Завтрак, похоже, отменяется. Вот непруха! Открыла пошире окно, чтоб побыстрей выветрился запах гари, и остановилась, разглядывая припаркованные у стены соседнего дома машины. Место это ей категорически не нравилось, но больше приткнуться было теперь некуда. Приходилось довольствоваться тем, что есть. Уже отворачиваясь от окна, подумала, что надо узнать, сколько стоит место на соседней стоянке. Тут же мысли переключились было на предстоящий день, как вдруг между машин появилась щуплая фигурка какого-то подростка. Он неторопливо прошелся вперед-назад вдоль всего ряда, украдкой рассматривая что-то за стеклами, и особенно заинтересовался второй слева – ее, Марийкиной, машиной.
 «Вот же ж!..» – пока Марийка соображала, куда ей бежать, сразу ли во двор, или сначала обматерить хулигана с балкона, резко взвыла сигнализация. Мальчишка метнулся в сторону и скрылся за буйной зеленью кустов.

Спустя несколько минут Марийка уже разглядывала со всех сторон свою маленькую серую Мышку. Вроде бы всё в порядке. Всё цело, и никаких неприличных надписей не появилось. Погладила по мордочке с огромными удивленными глазами-фарами: «Не бойся, маленькая. Я тебя в обиду не дам».

Села за руль, повернула ключ в замке зажигания. Мышка приветливо заурчала. На душе стало тепло и уютно. Включила музычку. Можно ехать.

Покрутила по сторонам головой, чтоб ненароком не зацепить какого-нибудь зазевавшегося пешехода. Боится она теперь пешеходов-то. Непредсказуемые товарищи. Тихонечко выкатилась из ряда автомобилей. Аккуратно развернулась в тесном дворике. Маневр получился прям-таки идеальным. Как на автодроме. Улыбнулась: всё не так уж плохо.

Выехала из-под арки на дорогу. Тут же в хвост пристроился огромный внедорожник. Неторопливо доехала до поворота, притормозила перед знаком «Уступи дорогу», повернула, пропустила бабку с тележкой… Водитель джипа послушно и терпеливо следовал за ней на небольшом расстоянии. Остановилась на светофоре. Дождалась разрешающего сигнала, включила аварийку и осталась на месте. Стоявший следом джип даже не попытался перестроиться в левый ряд, чтобы проскочить перекресток.
Марийка лихорадочно соображала, да что же это, в конце концов, происходит, рассматривая, между тем, странный автомобиль. Огромный, как танк. Грязный. Номер, конечно, по всем законам жанра тоже заляпан грязью… Как танк… Где-то она уже видела такую машину. И тогда тоже мелькнуло сравнение с танком. Или показалось? За рулем, вроде бы, мужик. Большой такой. Хотя, за притемненным стеклом не особенно видно.

«Чего ж тебе надо, придурок?» – подумала Марийка, краем глаза следя за сменой сигналов светофора и, включив сразу вторую передачу, потихоньку отпускала педаль сцепления. Так, левая полоса свободна. На встречной за перекрестком стоит какой-то рыдван, растележившись на обе полосы, за ним еще штук десять автомобилей. На пересекаемой – ну не чудо ли? – вообще никого. Почувствовала, как вздрогнула машина, поймав рабочий момент. Сейчас! Только бы какой шальной пешеход не выскочил. Не дожидаясь зеленого, и не выключая аварийки, отпустила тормоз, перекинула ногу на педаль газа, рывком бросая взревевшую машину на перекресток. Преследователь, по-видимому, никак не ожидал от законопослушной Марийки такого фортеля, замешкался, потеряв драгоценные секунды. Она же резко вывернула руль влево, лихо проскочив перед самым носом начавшей движение встречной колымаги. Перевела дух и прибавила газу. Глянула в зеркало: джип вынужден был проехать перекресток в прямом направлении.

Черт, а может, он вовсе ее и не преследовал? Ну, ехал себе дядька спокойненько. А тут дура-блондинка… Но, елки-палки, сколько адреналина!!! Марийка сконфуженно хихикнула. Лёлька бы сказал, что у нее паранойя. Лёлька… Надо бы ему позвонить. А то потерялся где-то. Зачитался, видать, кощеевой папочкой. Нет бы сообразить, что ее тут любопытство съедает… Да и вообще, вроде ж, в кино собирались сходить. Нет, надо всё-таки позвонить, напомнить о себе эдак ненавязчиво. Тем более, что и повод есть.

Если бы Марийка не увлеклась так мыслями о молодом человеке, она бы наверняка заметила, как на очередном перекрестке с пересекаемой вырулил всё тот же танкообразный джип. Но теперь его странный водитель был не столь навязчив и следовал за марийкиной Мышкой на некотором расстоянии. Впрочем, спрятаться такой громадине в потоке приземистых малолитражек было абсолютно нереально. И Марийка, безо всякого сомнения, могла бы его заметить. Могла. Но не заметила.

Налево, направо, светофор… Упс! Кажется, пробка. Нет, определенно, невезучий сегодня день. Глянула на часы – семь минут до начала рабочего дня. Ну вот, теперь еще и опоздает. Значит, премии не видать, как своих ушей. Катька такого не прощает. Вернее, прощает, но не всем. И она, Марийка, как раз из категории непрощаемых. Вздохнула. Побарабанила пальцами по рулю. Видимо, придется попрощаться с этой работой. Катька, гадина, так или иначе, изживет. А жаль. Так хорошо всё устроилось. С понедельника по пятницу у нее утренний эфир на телевидении. А в выходные отрабатывает две смены в магазине. «Ах, нет, не магазин. Салон, девочки, салон! Ну как можно быть такими тупыми и до сих пор не запомнить?» – Марийка не удержалась, передразнила вслух ненавистную администраторшу. Копировать этот гнусавый и жеманный голос она научилась мастерски и временами развлекала коллег, когда поблизости не наблюдалось начальства.

Магазин… Ах, да, салон… Салон специализировался на продаже элитных цветочных букетов. Девчонки-флористы собирали роскошные композиции больше похожие на огромные клумбы из диковинных растений, игрушек, конфет, воздушных шариков, перьев, стразов. Был как-то заказ на букет с бутылками шампанского. Любой, как говорится, каприз за ваши деньги.

Здесь же работали ландшафтный дизайнер и дизайнер интерьеров: чопорная дама средних лет и угрюмый необщительный парень. Кто из них кто, Марийка так и не поняла. Эти двое везде появлялись вместе, окружающих игнорировали и общались исключительно между собой. Клиенты, правда, отзывались о них с восторженным придыханием, и заказов, поэтому было всегда много. А поскольку их главная творческая фишка состояла в тотальном озеленении помещений, обустройстве зимних садов и домашних оранжерей, то в салоне всегда был огромный выбор горшечных растений. Начиная миниатюрными фиалочками и заканчивая трехметровыми монстрами, вроде оливкового дерева или финиковой пальмы. Вот здесь и начинались обязанности Марийки и двух ее сменщиц. Вернее, это она была их сменщицей.

Танечка и Женя ухаживали за буйным зеленым царством в будние дни: поливали, опрыскивали, удобряли, подстригали, укореняли, рыхлили, пересаживали. Попутно консультировали покупателей, терпеливо объясняя, к примеру, разницу между фуксией и фунгицидом. Отчаянно ругались с обоими дизайнёрами, коих называли именно так, через «ё», когда те пытались разместить солнцелюбивую эспостою в глубокой тени, или требовали цветущий папоротник. В итоге горшечный огород колосился, покупатели уносили домой очередного зеленого питомца и кучу необходимых и толковых советов в придачу, дизайнеры получали взамен требуемых другие растения, удовлетворяющие их взыскательный эстетический вкус.
Соответственно салон «Цветочная фантазия», уж простите за каламбур, процветал. Девчонки получали неплохую зарплату и даже некоторые поблажки. Но к огромному сожалению работодателя, они были дамами семейными, обремененными малолетними детьми, работягами-мужьями, грымзами-свекровями и загородными шестью сотками. Поэтому и пришлось искать им сменщицу на выходные дни. Под руку подвернулась симпатичная общительная Марийка, которая, спасаясь от проливного дождя, случайно забежала тогда в первый попавшийся магазин…

Вот и поворот перед огромными витринами. Поспешно нырнула во двор, кое-как приткнула машину у бордюра и бегом кинулась по крутым ступенькам к двери черного хода. В коридоре налетела на пожилую женщину со шваброй:
– Ой, здрасте, Марь Васильна!
Та посторонилась:
– Здравствуй, здравствуй, тезка! Через склад беги! В зале Катерина Ольку-кассиршу отчитывает…
– Пасиб, Марь Васильна!

Марийка, свернула направо в длинную полутемную комнату, с обеих сторон заставленную грубо сколоченными занозистыми стеллажами. Скинула сумку, ветровку, запихала подальше на полку, прикрыв мешками с грунтом. Проскользнула в соседнее рабочее помещение, схватила большой горшок с пересаженной накануне вашингтонией, и, стараясь дышать как можно ровнее, вразвалочку вышла в зал. Тут же раздался злобненький голосок:
– С утра пораньше уже вся в работе? Премию выслуживаешь? Ну-ну… Чего пыхтишь?
– Так, блин, горшок тяжелый! Кать, ты помогла бы лучше!
Администраторша скривилась: не по чину ей руки марать – развернулась и, нервно подпрыгивая, метнулась в другой конец зала. На помощь Марийке пришел охранник, перехватил пальму и осторожно водрузил на витрину.
– Спасибо, Лёш! Я сегодня партизанскими тропами на работу пробиралась. Там такая пробка – еле-еле доползла. А чего Катька гавкает с утра пораньше?
– А фиг бы ее знал! Наверное, опять с бойфрендом поругалась. Бедный мужик! Такую гангрену терпеть – никакого здоровья не хватит!
– Сам виноват! Раньше надо было думать!
Хотела добавить, что мужики – они как дети, сначала хватают первое попавшееся в яркой обертке, а потом капризничают, что хотели совсем другого… Но мелодично звякнул колокольчик над входной дверью. Первые посетители. С началом трудового дня, друзья!

В облаке густого тяжелого аромата приторно сладких духов ворвалась ярко накрашенная девица и с порога взревела, как пароходная сирена:
– Девушка! Я к вам обращаюсь! Девушка!
Охранник счел за благо спрятаться за раскидистыми кустами
– Вы подсунули бракованный цветок!
– Я? – растерялась Марийка.
– Ну не вы, какая разница! – девица раздраженно сунула ей под нос комок оберточной бумаги, из которого торчала какая-то непонятная зеленая мочалка. – Посмотрите! Нет, вы посмотрите! Мне подарили цветок! Я за ним ухаживала! Поливала каждый день! А он за две недели испортился! Нет, ну вот как так можно обманывать покупателей? Вы мне скажите! Да заберите же эту дрянь!

Странный предмет, которым потрясала возмущенная посетительница, оказался цветочным горшком, завернутым в красивую подарочную бумагу. А мочалка когда-то была араукарией. Обычно зеленое жизнерадостное растеньице, похожее на небольшую аккуратную елочку, сейчас представляло собой жалкое зрелище: вялый рыхлый стебель согнулся, безжизненно повисли веточки с тонкими листочками-иголочками.
Марийка взяла горшок в руки. На ощупь он напоминал наполненный водой воздушный шарик. Поставила на стол, развязала яркую ленточку, которой была стянута нарядная упаковка почти у самого стебля. Так и есть. Противно запахло болотом. Не меньше стакана воды. Затхлой и вонючей.

– Ну, вы видите? Как можно продавать такое дерьмо?
«Сама ты дерьмо!» – зло подумала Марийка. Спасать милое зеленое существо было уже поздно. Корни, скорее всего, сгнили. Вон и в основании стебля бурые пятна…
– Вы же упаковку не сняли…
– Так красивее! – девица захлопала нарощенными ресницами.
Марийка вздохнула: ну как можно быть такой тупой!
– Вы не сняли упаковку. Она полиэтиленовая. Лишней влаге некуда было деваться. Тем более, что вы поливали каждый день…
– Ну так оно же живое. Оно должно пить…
– Да, но в разумных пределах. В вашем случае воды оказалось слишком много. Вы залили растение. В горшках снизу делают дренажное отверстие не просто так, а чтобы лишняя вода вытекала.
– Но тогда испортится мебель, – силиконовые губки обиженно вытянулись уточкой. – Вы знаете, сколько стоит хорошая мебель?
– Я знаю, сколько стоит хорошая мебель. Но живой организм долго не протянет в таких условиях. Что мы и имеем… – Марийке было безумно жалко погибшую араукарию. Она ее прекрасно помнила. А эта дура две недели ее медленно убивала. – Тут я ничем не могу помочь. Разве что предложить вам искусственное растение. Хлопот с ним никаких. Полива не требует, мебель не портит. Выглядит, как настоящее. Как раз то, что вам нужно.

Бродивший по залу молодой мужчина внимательно прислушивался к разговору. И когда повеселевшая девица резво поскакала в отдел с пластмассовой зеленью, негромко буркнул ей вслед:
– Ну и дура! – И, повернувшись к Марийке: – Здрассти! Вы меня помните? Я у вас вчера молочай купил…
– Что, тоже бракованный оказался? Испортился? – спросила она, грустно разглядывая останки араукарии.
– Не-е-е… Вы же сказали, он ядовитый? А тещина кошка сожрала ночью. И ничего… Ну, в смысле, кошке ничего не стало.
– Повезло кошке. Живучая.
– Не то слово! Не поверите! Месяц назад она мою диффенбахию  схомячила.
– Ну а от меня-то вы чего хотите? Посоветовать вам еще более ядовитое растение? Чтоб уж наверняка? Извините, не хочу брать грех на душу…

Из-за кадки с монстерой донеслось гоготание:
– Слышь, мужик, – высунулся охранник, – тебе в другой магазин надо. Тут в двух кварталах вниз по улице дезостанция. У них полно всякой химической дряни. Тещина кошка гарантированно ласты склеит. Может, даже вместе с хозяйкой…
Дядька, почувствовав родственную душу, решил рассказать про свое горе:
– Я ту диффенбахию пять лет ростил! Малюсенькую веточку у Люськи в кадрах скоммуниздил. Дерево вымахало – во! А эта сволочь!...
– Теща? – уточнил Леха.
– Да не! Теща-то у меня с придурью, конечно, но баба золотая. И похмелиться всегда нальет, и не пилит почем зря. Но кошка еённая! Зарррраза!!! У-у-у-у, сссскотина! Своими бы руками удавил, да бабы мои никогда мне не простят… Я чё пришел-то… – Он опять повернулся к Марийке: – Девушка, милая, подскажите чё-нить такое, чтобы кошка не трогала. А то, не ровен час, или сама траванётся, или я прибью гадину! Жалко все-таки.

Марийка окинула оценивающим взглядом ряды своих подопечных:
– У вас южное окно есть? Ну тогда кактус! Подождите минутку.
Она привычно влезла на широченный низкий подоконник, аккуратно перешагивая через горшки, протиснулась между колоннами. Там возле самого стекла на солнцепеке жили колючие ежики. Выбрала один, круглый с множеством неглубоких ребер, густо покрытых блестящими желтыми щетинистыми колючками.
– Вот! Эхинопсис. Что переводится, как «ежовый кактус». А в просторечье его у нас называют «тёщиным креслом».
Мужик заржал:
– Тещиным? То, что надо! Я его беру! – и, получив краткую инструкцию по уходу и контакты местного клуба кактусоводов, довольный, двинулся на кассу, прихватив по дороге пакет с грунтом и бутылку самого дорогого удобрения.

Потом пришла тетка и потребовала реаниматор для растений. Марийка почесала затылок и решила уточнить:
– Вам точно средство от грибка нужно?
Женщина возмутилась:
– Нет у меня грибов! С чего ты взяла? У меня цветочек такой, с пестренькими лепесточками. Загнулся, короче, он. Воскресить надо. Говорят, есть такое лекарство: попшикал – и опа! Растет себе обратно.
Марийка попыталась представить, растущий «обратно» цветок.
– Реаниматор – это фунгицид...
– А?
– Препарат такой, который лечит только бактериальные и грибковые инфекции. В остальных случаях он не поможет.
– Да говорю ж: нету у меня грибов! Ну что за бестолковая девка!
– Что с растением-то случилось? Засох? Замерз? Загнил? Цвести перестал? Листья пожелтели? Стебель деформировался?
– Тю! Я ж тебе русским языком объясняю: сдох он!
Марийка безнадежно вздохнула. Похоже, в местной психиатрической клинике сегодня день открытых дверей. И, доверительно понизив голос, наклонилась поближе к безутешной владелице почившего цветочка:
– Вы знаете, к сожалению, сейчас такого препарата в нашем магазине в наличии не имеется. Может быть, вам вместо него новый цветок купить? Это дешевле обойдется…
Глаза покупательницы возмущенно округлились:
– От то ж буржуи придумали! Цветок покупать! Да я у бабки Марфы задаром веток наломаю! – развернулась, и, продолжая что-то бубнить себе под нос, посеменила к выходу.

Не успела Марийка перевести дух, консультация понадобилась следующему покупателю. Не по возрасту серьезный подросток интересовался саженцами триффидов  Что, нет саженцев? А семена? И семян нет? Черте-что! А когда поступят? А ему рекомендовали этот магазин, как самый лучший в городе. Он сильно разочарован. Может, в подсобке посмотреть? Точно нет? Никакого самого завалященького?
За происходящим разговором с улицы, расплющив носы о витринное стекло, с интересом наблюдали несколько человек – по-видимому, приятели Марийкиного собеседника. Она не выдержала и расхохоталась: очень уж правдоподобно мальчишка требовал несуществующие растения. Тот бросил взгляд в окно: зрители на улице уже покатывались со смеху, – и, изо всех сил пытаясь сохранить серьезное выражение лица, вежливо попросил дать ему знать, когда завезут триффидов. Потом откланялся и, преисполненный чувства собственного достоинства, удалился. А еще говорят, что нынешняя молодежь ничего не читает. Вон, эти даже про триффидов знают. Хорошие ребята.

Короткая передышка выдалась только к обеду. В крохотной комнатке, которую использовали и как раздевалку, и как буфет, Марийка упала на жесткий неудобный стул, развела себе кофе и набрала Лёлькин номер.

****
Оконное стекло с резким грохочущим звуком брызнуло миллиардом бриллиантовых искр. Погас свет. Лёлька инстинктивно отшвырнул испуганную Милочку в угол, прикрыв ее собой. Опять бабахнуло и новая волна осколков посыпалась ему на голову. Во дворе, с другой стороны дома, свирепым лаем заходился Боцман. Через несколько долгих секунд грохот и звук бьющегося стекла донесся из гостиной, и сразу же из родительской спальни. Потом где-то за забором взревел двигатель стремительно удалявшейся машины. И наступила тишина.

Лёлька сел на полу, стряхивая с себя осколки. Наощупь нашел упавшие очки. Вернул их на место. Одно стекло треснуло, но, в принципе, было терпимо. Пока сойдет. Потряс за плечо Милочку, оглядывая окружавший их разгром.
– Живая?
Она открыла один глаз, потом второй и утвердительно кивнула:
– Ага…
– Нигде не болит?
– Неа…

Столовая, где они ужинали, выглядела ужасно. Весь пол, и вся мебель были усыпаны стеклянной крошкой. Стекла, оставшиеся в оконных рамах, торчали крупными острыми кусками, как клыки какого-то чудовищного зверя.

Лёлька за шиворот вытащил сестру в коридор. Со второго этажа уже сбегала испуганная мать. Из кабинета, на ходу взводя затвор пистолета, выскочил Михалыч. Рявкнул «Сидите здесь!» и кинулся во двор. Лёлька, подтолкнул Милочку к матери и побежал следом, по дороге выхватив с базы телефонную трубку. В дверях замешкался в поисках обуви, ничего не нашел, и, как был босиком, выскочил из дома. Споткнулся на крыльце о брошенную Милочкой игрушку, налетел на балясину перил и, когда, хромая, добрался до распахнутой настежь калитки, отчим уже возвращался обратно. Отрицательно покачал головой: никого, мол, нет…

Вместе обошли вокруг дома. Тишина. Во всех четырех окнах первого этажа выбиты стекла. Михалыч поставил оружие на предохранитель и спрятал в карман. Достал из другого мятую пачку сигарет, зажигалку, спросил, кивнув на босые лелькины ноги:
– Чего хромаешь? Ранен?
Тот смущенно улыбнулся:
– Не. Запнулся. Палец ушиб.
– Милка в порядке?
– Да вроде бы… А что это было?

Отчим пожал плечами, вытряхивая из пачки сигарету. На ладонь выпали две. Вторую забрал Лёлька. Оба закурили. Молча вернулись на крыльцо и присели на ступеньки. Из сеней выглянула мать, побелевшими пальцами сжимая палку от швабры. Оглядела своих мужчин, заметно расслабилась и неожиданно хихикнула:
– Ну вы у меня и вояки! Один с травматикой на бандитов кинулся, другой вообще – с телефонной трубкой!
– Молчи, женщина! – проворчал Михалыч. – В руках настоящего воина и телефонная трубка – оружие! Лучше скажи, зачем швабру сломала?
– Так, то ж я вам на помощь торопилась! Зацепила за край ванны – ну и…
– Не, ну а чё! С такими помощниками я с любыми бандитами справлюсь! Один с телефоном, в разбитых очках да еще и хромой, а вторая – со сломанной шваброй и трясущимися руками! – Михалыч рассмеялся и показал жене язык.

– Да ладно вам! Прям как дети! – Лёлик удивленно рассматривал выкуренную им почти наполовину сигарету. – Блин, ну надо же, какая гадость!
– Ты ведь не куришь? – запоздало удивился Михалыч.
– А я и не курю, – согласился Лёлька, бросил окурок в приспособленную под пепельницу жестяную банку, и набрал на телефоне «02»…

****
– Нет, вы вот мне скажите: что вообще происходит?
Литовченко поперхнулся бутербродом:
– Ты у меня спрашиваешь? Ну и наглец же ты, батенька! Я-то откуда могу знать? На мне еще два убийства висят, кража со взломом, разбойное нападение, нанесение тяжких телесных… Ну и еще так, по мелочи… Даже пообедать некогда. Жрать хочу! Будешь, кстати? – он протянул Лёльке пакет. – Вкусные. Жена делала. Вчерашние, правда. Сегодня я еще дома не был... Ну как хочешь… Есть у меня для тебя кое-что интересное. Но ты давай рассказывай первый. Я пока дожую…

Они сидели на неудобной низкой скамейке под лохматым кустом черемухи на набережной недалеко от Лёлькиного музея. Сюда редко забредала праздношатающаяся публика, и можно было спокойно поговорить. Тем более что с реки тянуло влажной прохладой. И в условиях внезапно обрушившейся на город сорокоградусной жары, этот факт имел особое значение.

– Четыре выстрела, говоришь? Дробью? С забора?.. Повезло, что никто не пострадал. Убить, конечно, не убили бы, но покалечить – запросто. Отец у тебя чем по жизни занимается?
– Да я уж тоже думал, может, он кому дорогу перешел? Хотя, у него маленькая строительная фирмочка. Всё чинно-благородно, никакого криминала...
– Угм… Ну, с учетом всех предыдущих событий, это скорее ты дорогу переходишь кому не надо… Наши из какого отделения приезжали? А-а-а… Ну-да, Пригородно-сельский… Угу-угу… Это сложнее. Впрочем, погоди…

Литовченко положил в пакет недоеденный бутерброд, вытер пальцы о джинсы, достал телефон, полистал контакты…
– Привет, Серега! Не подскажешь, как с Петькой связаться? Ну, которого Иванов выгнал… Он потом еще у Семеныча работал… Ну, который в прорубь провалился, помнишь? Да! Да! Да! Серебров – точно! Я слышал, он в село ушел? Вот-вот … Не могу через дежурного. Мне с ним неофициально пошептаться надо. А кто знает? Авдотья? Понял! С меня причитается.
Опять покопался в списке контактов, нашел нужный.
– Здравия желаю, товарищ подполковник! Капитан Литовченко беспокоит! Так точно, товарищ подполковник, по делу! Не подскажете телефончик Петра Сереброва? Ага, из Пригородно-сельского! Спасибо, Иван Николаевич. Жду.
Положил телефон на скамейку. Как заправской фокусник сделал над ним пару замысловатых пассов руками, и опять принялся за бутерброд. Через пару минут телефон негромко пиликнул – пришла эсэмэска. Литовченко удовлетворенно кивнул. Налил в стаканчик кофе из маленького термоса, откинулся на спинку, вытянул вперед и скрестил свои длинные ноги в потертых джинсах. Набрал присланный в сообщении номер.
– Петро? Это Литовченко. Ну еще б ты забыл! Не можешь говорить? Ну ничего, тогда просто слушай. Меня интересуют материалы по вчерашней стрельбе в Земляничной Пади… Надо… Просто – надо! Организуешь? Договорились. Вечером подъеду…

– А можно я тоже?.. – вскинулся Лёлик.
– Нельзя.
– Ну, дяденька-милиционер… – попытался поканючить, впрочем, без особой надежды. – Эх, а я-то хотел вам еще кое-чего рассказать…
– И чего там у тебя еще? Не тяни время. Все равно ведь расскажешь...
– Да, говорят, недавно в скупку одной полулегальной антикварной лавки какой-то чувак приносил фигурку собачки Фу. Ну, та, которая лев… У нас из экспозиции такую украли, помните? Оценщика насторожило, что в одном месте с нее как будто что-то наждаком счищали. Присмотрелся – разглядел буквы и цифры, очень похожие на музейский инвентарный номер. Покупать отказался, но и не сообщил куда следует – зачем ему лишние проблемы… Может, наша собачка-то была?
– Угу… Угу… Может, и ваша, – согласился Литовченко. – Сведения откуда?
– Один знакомый антиквар на хвосте принес…
– Ну да это, наверное, уже не важно. Похоже, нашлась ваша собачка. В квартире покойного Федотова нашлась. Фотографии, описания есть? Опознаешь? Ну, вот и хорошо. Сможешь завтра в отделение подойти? Впрочем, конечно, сможешь. Куда ж ты денешься? Я тебя повесткой вызову, – Литовченко потянулся и зевнул. – Кстати, наркоман, который ее украл, помер чуть ли не в тот же день от передоза. Ребята говорят, вычислили его быстро, вломились в хату, он уже того – холодный, а статуэтки нету…
– Получается, успел ее кому-то продать? Получил деньги, купил дозу, вколол – и адьё! Так, может, он под заказ украл? В витрине тогда были и более ценные вещи. Может, сам Федотов и заказал? Хотя, в скупку приходил не Федотов, в антикварных кругах его хорошо знают. И наркоша к тому времени уже умер. Значит, есть кто-то еще.
Литовченко фыркнул:
– Больно-то эти обколотые ушлепки разбираются в стоимости вашего музейского барахла! Схватил первое, что под руку попалось. Не делай из мухи слона! Но у Федотова, согласен, рыльце было в пушку по самую макушку. Скупка краденого – это как минимум… – Краем глаза уловил Лёлькино смятение. – Ну-ка – ну-ка! Выкладывай всё остальное! Вижу – есть еще что-то!

– Ладно! – решился Лёлик. – Только между нами. Не под протокол…
– Ой, беда с этими очкастыми ботаниками! – сокрушенно покачал головой капитан. – Допрыгаешься ты со своими секретами!
Лёлька хмыкнул и, стараясь особо не вдаваться в подробности, рассказал о найденной Марийкой на балконе странной папке со старыми бумагами. И тут же добавил:
– Документы не отдам! Я с ними еще не разобрался.
– Да я у тебя их и не забираю… Фантазия у вас, молодой человек, буйная. Не факт, что они имеют какое-то отношение к Федотову. Ну, интересовался он пропавшим больше двухсот лет назад караваном, так это никому не возбраняется.
– А собачка Фу?
– А что собачка?
– В описи ценностей, пропавших с тем караваном, была какая-то «священная ламская собака», – Лёлька наморщил лоб. – Я не помню точно формулировку. Все те выписки из архивных дел как раз и пропали из моего рабочего стола… Мне вообще кажется, что вся эта чертовщина завертелась не вокруг меня, а вокруг истории с Проклятым караваном… И каким-то образом оно связано с моей семьей.

– Твою интуицию к делу не подошьешь. А все улики – косвенные. Даже не улики, а так, туманные предположения. Занимайся своими бумагами на здоровье. Если будет что-то интересное – звони, обсудим. Всё? А то мне бежать надо – дел полно…
– Всё, наверное… Хотя… Просьба есть.
– Не, ну каков нахал! Помани пальцем – так и на шею сразу сядет… – По-стариковски заворчал Литовченко, но всё-таки махнул рукой: – Давай свою просьбу.
Лёлька помялся:
– Собственно, я даже не знаю, существует ли это… Может, где-то в ваших архивах… В общем, мне нужно дело о смерти моего деда…

****
– Пропуск!
Сидевший за высокой стойкой суровый пенсионер в форме охранника оторвался от газетной страницы и посмотрел на вошедшего Лёльку поверх старомодных очков в массивной роговой оправе.
– Я в читальный зал...
– Паспорт!

Лёлька несмело протянул рабочее удостоверение. Сморщенная, покрытая пигментными пятнами рука сцапала красную корочку и утянула куда-то вниз, в закрытое от посторонних глаз внутреннее пространство конторки.

Бдительный страж долго изучал подписи и печати, несколько раз сверил, соответствует ли фотография оригиналу. Наконец, удовлетворенный результатом, неторопливо взял шариковую ручку, пододвинул к себе здоровенную амбарную книгу, отыскал нужный разворот и начал неспешно заполнять разлинованные графы, то и дело сверяясь с раскрытым удостоверением. Дойдя до предпоследней, швырнул журнал на верхнюю столешницу стойки и гаркнул:
– Подпись!

Лёлька, терпеливо и с некоторой робостью переминавшийся с ноги на ногу на малюсеньком пятачке перед закрытым турникетом, сам того не ожидая, рявкнул в ответ:
– Ручку!

Пенсионер подпрыгнул от неожиданности и поспешно протянул ему требуемое. Лёлька исправил неправильно написанную фамилию, поставил закорючку в нужной клеточке, вернул журнал и получил взамен свое удостоверение и маленький ключик. Только после всего этого (аллилуйя!) турникет замигал зеленым огоньком – дорога в храм истины – государственный архив – свободна. Металлические рога крутанулись и вытолкнули втиснувшегося между ними Лёльку в просторный вестибюль под громкое шипение вновь обретшего дар речи вахтера:
– ...в читальный зал, а своей ручки нету. И чё всем здеся надоть? Как медом намазано...

Лёлька съежился под прицельным взглядом и побыстрее подошел к металлическим шкафчикам, в которых посетителям читального зала предписывалось оставлять свои вещи, сунул полученный ключ в замочную скважину. Распахнул дверцу... Хм... Там уж висел чей-то плащ, и стояла сумка. Прикрыл створку – пятый номер. Глянул на бирку ключа – третий. Вот в чем дело! Один ключ подходит к разным шкафам. Лёлька сместился чуть левее. Украдкой оглянулся на охранника – тот уже опять уткнулся в свою газету. Вставил ключ в соседний шкафчик, на котором красовалась большая цифра «4». Он также без особых усилий открылся. Там тоже лежало чье-то имущество. Гы-ы-ы... Для чистоты эксперимента стоило бы проверить и другие. Но это уже будет выглядеть слишком подозрительно. Аккуратно запер замок и, открыв свой, только тут сообразил, что вещей у него нет. Только кофр с ноутом и парой записных книжек. Хмыкнул, даже не удивившись своей рассеянности...

В читалке сразу у входа сидела за конторкой средних лет женщина. Лёлька молча поприветствовал ее, галантно отвесив легкий поклон. Звуки без особой надобности здесь не поощрялись. Но всё же благоговейную тишину этого священного места придется потревожить. Вполголоса и стараясь как можно короче, изложил суть своей просьбы. Сотрудница тоже молча кивнула и вышла.

Лёлька устроился за ближайшим свободным столом, вытащил и включил ноутбук и принялся ждать. Вот сейчас ему принесут листки требований, которые он когда-то заполнял, чтобы получать дела из хранилищ. Они все собраны в его личном деле, вместе с другими документами: отношениями с места работы, заявлениями на копирование, ну и черт его знает, с чем еще. Вот по ним-то он вычислит те единицы хранения, в которых  тогда нашел нужные сведения, и еще раз их перечитает или, если понадобится, скопирует. Так что, странный похититель, укравший записи из его рабочего стола, просчитался – восстановить пропавшие данные совсем не сложно.

Из задумчивости Лёльку вывела вернувшаяся повелительница читального зала. Легонько тронула его за плечо и жестом пригласила выйти в коридор. Притворив за собой дверь, протянула тонкую картонную папку-скоросшиватель. На обложке крупными красивыми буквами: «Зданевич Олег Николаевич». Так вот какое оно – пресловутое личное дело. Открыл. Пусто... В недоумении поднял глаза на растерянную женщину. Она развела руками:

– Олег Николаевич! Я ничего не понимаю. Сама подшивала бумаги пару недель назад. Ваша папка была чуть ли нее самой толстой. Куда всё делось – ума не приложу... Мы разберемся. Вы извините...
Молодой человек кивнул и отдал папку. Да когда же кончится вся эта чертовщина?
Вернувшись в зал, принялся рассеянно разглядывать обстановку. Маленькие неудобные столики, бойницы узких, почти не пропускающих света окон, яркие лампы под высоким потолком, черные зрачки камер видеонаблюдения, описи в шкафах за стеклом, сейф с делами... Пять посетителей сосредоточенно изучают, кто увесистые фолианты, кто тоненькие тетрадки. С тремя из них он, Лёлька, знаком лично. Еще одного часто встречает здесь, в архиве. Пятый, по-видимому, новичок, в полном недоумении листает путеводитель...

Что же делать? Что же делать? Что же делать?

Так, что-то должно было остаться в компе. Методично, одну за другой, начал открывать папки, в очередной раз ругая себя за то, что никак их не систематизирует, а иногда даже не подписывает... Искомое оказалось в двенадцатой по счету, озаглавленной «Шашлыки февраль». Ну, что ж, вполне логично...
Достал чистый бланк требования. Значит, Ф.И.О., цель и тема исследования... Угу... Дальше: фонд... опись... единица хранения... название... Теперь дата и подпись. Всё.

Положил на стол перед растерянной хозяйкой. Она пробежала взглядом.
– Олег Николаевич! Я дико извиняюсь за наши накладки... Вот, сижу, листаю базу данных пользователей,  – кивнула на стоящий перед ней монитор. – Мы начали создавать ее не так давно. Ваших данных в ней тоже нет, хотя уже должны были внести. Ничего не понимаю. А давайте, я попрошу хранителя достать вам дела прямо сейчас? Тогда подождите немного!

Через полчаса перед Лёлькой легли пять увесистых томов. Ну хоть в чем-то повезло. Открыл верхнее. Под обложкой вклеен лист с фамилиями всех, кто когда-либо работал с ним. Вот, последней стоит его, Лёлькина, подпись. Рядом приписка: «характер использования документов – просмотр, копирование листов 34-41». Вот, сейчас откроем... Так, 34-й лист. Лёлька погрузился в чтение и тут же с недоумением остановился. Документ не имел совсем никакого отношения к Проклятому каравану. И абсолютно его не интересовал. Бегло пролистал остальные почти 400 листов. Ничего. Странно... Заглянул в лист-заверитель – никаких отметок. Внимательно обследовал корешок тетради, сшитый суровыми серыми нитками. Кое-где за них зацепились мелкие кусочки бумаги... Листы были варварски выдраны. Обратил внимание на пагинацию . Одни цифры были зачеркнуты и вписаны другие. В старой нумерации недоставало как раз  тех листов, которые Лёлька изучал в прошлый раз.
Снял очки, потер глаза. Бред какой-то...

Во всех остальных делах было то же самое. И доказать, что существовали какие-то еще листы, совершенно невозможно: сопроводительные документы-то в полном порядке. Такое мог сделать только сотрудник архива. Причем, далеко не каждый, а только тот, кто имеет доступ в хранилище. Кто?..

А может, и вправду, всё в порядке, и это у него, у Лёльки, глюки? Может, это он, Лёлька, окончательно сошел с ума?

****
Выйдя из кондиционированной прохлады архива на улицу, Лёлик почувствовал себя, как в раскаленной духовке. Стены зданий пышут жаром, под ногами асфальт плавится, лёгкий ветерок гоняет туда-сюда плотный обжигающий воздух. Народ бродит почти голышом, обливается потом, вялый и оплывший, как подтаявшее мороженое. Даже наличие на улицах целых косяков скорее раздетых, нежели одетых девиц совершенно не вдохновляет.

Постоял на остановке. Проводил взглядом исходящий огненным смрадом автобус. Лезть в эту адскую колесницу? Нет уж, лучше пешочком. Вон там, за углом, можно купить большой стакан холодненького квасу из запотевшей ледяной бочки. А через два квартала киоск с мороженым стоит... Так, с дозаправками в воздухе, и дотянет до базы. Начальство уж, поди, желчью изошло – заявки до сих пор не выполнены. Разве что, Людмила Петровна подстрахует... Мысли незаметно переключились на работу, а ноги сами двинулись в сторону желтой квасной бочки.

Из задумчивости вывел внезапно завибрировавший в кармане телефон. Ну, вот, наверное, и начальство. Помяни – оно и всплывет...
Пытаясь унять внутреннюю дрожь, выдернул мобильник, даже не поглядев на дисплей.
– Так, боец! В течение получаса ко мне в отделение!
Нет, не с работы. Литовченко?
– Здравия желаю, товарищ капитан! Дык я не успею. В лучшем случае дойду минут через сорок-сорок пять. Если не растаю по дороге.
– Через полчаса и ни минутой позже! В городе существует такое явление, как общественный транспорт, ты не знал? А еще такси есть.
– Но...
– Я достал дело твоего деда, – бросил вместо прощания Литовченко и отключился.
Пришлось возвращаться на остановку и лезть в душегубку маршрутки.

Через пятнадцать минут Лёлька вошел в тесный маленький кабинет, где кроме его знакомого капитана, сидели еще двое: угрюмый неряшливый дядька в штатском и молодой парень в форме с лейтенантскими погонами.

Литовченко сразу поднялся, указал на свое место и, с трудом протиснувшись между столами, вынул из допотопного сейфа не очень толстую пожелтевшую от времени папку с веревочными завязками. Буркнул «изучай» и, закинув на плечо видавшую виды спортивную сумку, вышел.

Лёлька развязал тесемки и с замиранием сердца погрузился в чтение...

****
«Солнце свирепое, солнце грозящее, бога, в пространствах идущего, лицо сумасшедшее. Солнце, сожги настоящее во имя грядущего, но помилуй прошедшее,»  - Марийка сидела, привалившись плечом к холодной бетонной колонне, подтянув колени к подбородку, и пыталась восстановить душевное равновесие после телефонного разговора с маменькой. Разговор как разговор, ничего необычного. И как всегда после него подступили к глазам слезы, а в горле застрял комок бессильной отчаянной злости. Злости на себя, на родственников, на свою жизнь, которая, собственно, и не совсем своя, раз ей могут распоряжаться все, кому не лень, но только не она, Марийка.

Этот уголок на широком, почти двухметровом подоконнике цветочной витрины, сплошь уставленном громадными горшками с крупными растениями, она облюбовала давно. Отсюда прекрасно просматривался торговый зал, но старая, под потолок, с корявым необъятным стволом, олива надежно закрывала от посторонних глаз. А сквозь ветки цветущего олеандра и лимонного дерева можно было рассматривать улицу, опять же оставаясь незаметной. Марийка удирала сюда, когда в магазине не было наплыва покупателей, или  когда надо было спрятаться, чтобы привести в порядок растрепанные чувства. Как сейчас...

По ту сторону стекла вовсю жарило свирепое беспощадное солнце. Прохожие плелись, едва-едва переставляя ноги. Стайка молодых мамаш с детёнышами разного возраста оккупировали фонтанчик в скверике наискосок через перекресток. Дети с визгом носились по бетонному бортику чаши, стараясь попасть под струю воды, когда та меняла мощность и направление, обливали друг друга из водяных пистолетов, попадали иногда в оживленно беседующих родительниц. Тут же раздавался возмущенный вопль, и звонкие   шлепки сопровождались обиженным детским рёвом. Марийка вздохнула: дуры-бабы... Она бы сейчас сама с удовольствием искупалась в этом фонтане.

Наверное, маменька права, детство у нее еще играет в одном месте. Пора уже и остепениться, чай, не молоденькая. Двадцать лет — перестарок. Годик-другой, и вообще никто замуж не возьмет. Да и о детишках подумать надо. А то, что люди скажут... Вот, интересно, какое может быть «замуж», если в родительской семье для нее, для Марийки, тема отношений между полами и была, и есть под таким жесточайшим запретом, что не только обсуждать ее, но даже и подумать – о, ужас!!! Мужиков полагается называть не иначе, как «дяденьки», а женщин «тётеньки». И те, и другие – существа бесполые. А дети, наверное, почкованием получаются...

Марийка улыбнулась, вспомнив анекдот «ну, что, расскажем бабке, откуда дети берутся, или пусть так дурой и помрет?». У фонтана, тем временем, получал по попе очередной расшалившийся карапуз. Мать, совсем молодая еще женщина, ну никак не старше Марийки, грузная и расплывшаяся, со злым некрасивым лицом, сердито его отчитывала, раздраженно дергая за маленькую ручонку. Почему-то показалось, что этот очаровательный ребенок для нее обуза, помеха, досадная необходимость. Зачем, спрашивается, рожала? Чтобы было всё как у всех?..

Ну почему она, Марийка, до сих пор настолько зависит от маменьки? Уж, казалось бы, давно всё отболело и зарубцевалось. Уже давно она приучила себя не ждать тепла, ласки, поддержки, не просить о помощи, потому как всю жизнь вместо этого получала одни только насмешки, нравоучения и унижения. Доверенные под большим секретом важные-важные детские тайны снисходительно выслушивались, а потом публично обсуждались, со смаком обсасывались с соседками или на застольном сборище родственников. Было стыдно и противно. И не столько за себя, сколько за мать...

Марийка судорожно вздохнула: за два года, что она живет самостоятельно, общение сводилось к нечастым телефонным разговорам: «да... нет... не надо... хорошо...». Уже можно было успокоиться, жить своей жизнью и не воспринимать настолько остро материны воспитательные потуги. Как бы не так! После каждого звонка душа рвалась в клочья, и застарелая неприязнь только усиливалась...

Сердитая полная женщина уже тащила своего упирающегося хнычущего отпрыска через широкую четырехполосную дорогу, не дожидаясь зеленого сигнала светофора, лавируя между экстренно тормозящими, гудящими автомобилями. Мн-да... Баба – дура не потому что баба, а потому что дура... Она, Марийка, с ума бы сошла, увидев прямо перед капотом непонятно откуда выскочившую мамашу с маленьким ребенком.

Перевела взгляд чуть в сторону, туда, где у тротуара дремала ее серая Мышка, и непроизвольно улыбнулась. Удивительно, но машина вызывает намного более приятные эмоции, нежели люди. Уже второй день приходится парковаться прямо на проезжей части – на заднем дворе коммунальщики принялись ремонтировать теплосети, понагнали техники, перерыли всё, что можно было, и теперь туда не только въехать, но и войти можно с большим трудом. Вон, очередной монстр с мигающей желтой лампочкой на макушке неспешно выполз со внутридворового проезда и двинулся по встречке вдоль самой кромки тротуара, постепенно набирая скорость.
«Стой! Слепой, что ли?» – Марийка вскочила на ноги. Многотонная железная махина, ни на сантиметр не меняя направления, стремительно и неотвратимо неслась в лоб ее автомобильчику, выглядевшему на этом фоне хрупкой крошечной скорлупкой. Удар! Мышка подпрыгнула и отлетела назад, взревела сигнализация. Тяжелая машина, тормозя, протащила ее еще несколько метров и остановилась. Из водительской двери, скрытый от Марийкиных глаз, выпрыгнул человек и, не оборачиваясь, нырнул в поток отчаянно сигналящего транспорта. Задержался на долю секунды, пропуская трамвай – большой плотный мужчина – и исчез за автобусом.

Марийка, застыв на месте, судорожно хватала ртом странно сгустившийся воздух, не в силах вытолкнуть его обратно. Дрожащими руками вытащила из кармана телефон, и пока растерянно соображала, какой номер набирать, он неожиданно разразился резким неприятным сигналом неопознанного вызова. Машинально нажала зеленую кнопочку...
– Слушай сюда! – незнакомец не стал дожидаться приглашения говорить. – Ты взяла то, что тебе не принадлежит. Отдать бы надо...
– Что... отдать?.. – Марийка проглотила застрявший в горле комок.
– Догадайся. Я с тобой еще свяжусь. Не скучай.
– Вы кто?
– Конь в пальто, – схамил собеседник и эдак гаденько хихикнул. – И это... Осторожней за рулем. А то, знаешь, всякое бывает...

****
Лёлька брёл по шумной многолюдной улице, подволакивая и еле-еле переставляя ноги, одурев от  жары и мыслей. Смутные догадки, недомолвки, непонятные ужимки, запретные темы, многозначительные переглядывания и гримасы, преследовавшие его с раннего детства, бабкина откровенная неприязнь и материно патологическое стремление любой ценой оградить свое чадо от всего и всех получили вполне логическое объяснение. От этого стало совсем хреново.

Из документов дела, которое Литовченко откопал в закромах ведомственного архива, следовало, что гражданин Терентьев В.К. был обнаружен мертвым на полу в одной из комнат своего дома с двумя огнестрельными ранениями грудной клетки. Рядом находился внук пострадавшего, Зданевич О.Н., пяти лет, державший в руках пистолет ПМ, зарегистрированный на имя В.К. Терентьева. На оружии обнаружены только отпечатки пальцев внука владельца. Ребенок был в шоковом состоянии, не отвечал на вопросы, не шел на контакт и раз за разом, как заведенный, повторял одну фразу – «Это плохая игра – я не хочу!» Родственники и соседи показали, что убитый и его внук часто играли в шумные подвижные игры – с беготней, потасовками, стрельбой из игрушечного оружия...

Калейдоскоп в голове бесконтрольно вращался, складывая всё новые и новые абстрактные узоры. Разноцветные стеклышки мыслей причудливо комбинировались, цепляясь и накладываясь друг на друга: несчастный случай... убийство по неосторожности... небрежное хранение огнестрельного оружия... ненадлежащее исполнение родительских обязанностей...

Не было в этой круговерти одного – воспоминаний. Реальное знание о том роковом дне услужливая память надежно погребла в самых дальних своих сусеках под толстым слоем пыльного ненужного хлама...

Лёлька потерянно брёл по хорошо знакомым улицам, не особо разбирая, куда он идет. Мысли бились в голове, пытаясь вытащить на свет божий хоть какие-нибудь ассоциации. Ничего. Пустота. Темнота. Разумом он прекрасно понимал то, что прочел в маленьком кабинете под равнодушными взглядами коллег капитана Литовченко. Но принять вновь обретенные знания в качестве собственного прошлого, как ни старался, не мог. Строптивая душа сопротивлялась всеми своими фибрами.
Надо бы с кем-то поговорить. Не просить совета или помощи. Просто проговорить вслух всё то, в чем он не может разобраться. Вот только – с кем? Родители и бабка отпадают сразу же. Знакомых, конечно, полно, есть даже такие, кого можно считать друзьями... Но... Мысленно начал перебирать имена, как будто листал телефонный справочник. Увы, взгляд ни на ком не задержался. Придется, как обычно, решать свои проблемы наедине с самим собой. Впрочем, всегда приятно пообщаться с умным человеком...

Тряхнул головой, возвращая себя в реальность. Огляделся по сторонам. Нифига себе, куда его унесло... Вот здесь, за углом, кажется, магазин, в котором Марийка работает. Зайти в гости? Впрочем, сегодня будний день, а смены ее по выходным. Но, может, сегодня?.. А наудачу! При мысли об этой необычной рыжеволосой девушке настроение улучшилось, тягостные мысли отступили на второй план, Лёлька прибавил шагу и даже начал насвистывать какую-то фривольную мелодию. Повернул за угол. Ур-р-ра! Ее машина стоит у тротуара. Как-то она ее зовет... М-м-м... О! Точно! Мышкой...

Обрадованный предстоящей встречей, Лёлька не сразу заметил мигающую аварийную сигнализацию, треугольный знак, выставленный прямо на проезжей части, людей в форме... Седанчик стоял как-то несуразно, под углом к бордюру. Чтобы аккуратистка-Марийка вот так небрежно припарковала машину... Подошел поближе и присвистнул: некогда симпатичная серая мордочка с огромными удивленными глазами-фарами сейчас выглядела более чем печально: лопнувший бампер, мелкими стеклянными осколками рассыпавшаяся фара, смятое крыло, решетка радиатора, капот... Нос к носу замер новенький блестящий ЗИЛ с надписью по борту кузова-фургона «Аварийная служба», отделавшийся царапинами и незначительными вмятинами.

Тронул за локоть подписывавшую какие-то бумаги Марийку:
– Ты зачем его таранила? Забодать хотела?
– Это не я его. Это он меня, – пробормотала девушка, не оборачиваясь. Поставила последнюю закорючку и вскинула голову. – Ой, Лёлька... Тут... вот...
Кивнула на покорёженную машину, губы сразу же задрожали, и на глаза навернулись слезы. Уткнулась, всхлипывая, Лёльке в плечо. Он успокаивающе погладил рыжие пушистые волосы.
– Сама-то в порядке?
– Ум-г... - донеслось нечленораздельное сопение.
– Во-о-от из этого и будем исходить, – Лёлька вдруг почувствовав себя взрослым и сильным, остро осознал ответственность за эту странную девчонку и потребность защитить слабое и очень дорогое ему существо. – Машину отремонтировать можно. Дело наживное. Главное, чтобы руки-ноги были целы. И голова на месте. Согласна?
Марийка закивала головой, вытирая потекшую по щекам косметику.
– Только я не скоро смогу ее теперь отремонтировать. Да и вообще, как... Я даже не представляю... – Марийка опять захныкала.
– Не реви!
– Хны...
– Не реви!.. Это ты ревёшь или я реву?
Марийка улыбнулась сквозь слёзы:
– Спокойствие, только спокойствие – дело-то житейское. Ты Карлсон? И завтра мне дашь десять тысяч люстр?
– Ну, люстры не обещаю. А машину отремонтировать... Это мы сообразим. А где водила-то? – кивнул на кабину ЗИЛа.
– Ушел. Даже не обернулся.
– Разглядеть успела?
Марийка помотала головой:
– Большой такой. Плотный. Одет обычно.
– Цвет волос? Стрижка?
– Не-а... Кепка на голове была.

Марийка задумалась. Вот она разговаривает с мальчишкой, требующим семена триффидов, бросает взгляд сквозь витрину. Снаружи, наблюдая за происходящим, ухохатывается стайка подростков. Чуть в стороне, у фонарного столба, витрину внимательно разглядывает коренастый такой, плотный качок... Другая картинка: переходящая перед Мышкой дорогу бабка с тележкой, огромный внедорожник, повисший на хвосте, за рулем плотный, мордастый мужик... И еще: здоровенный, похожий на танк, забрызганный грязью джип притормаживает на встречной полосе, перекрывая движение, мигает фарами, пропуская ее в левый поворот, и поворачивает следом. А ведь машина-то та же самая была.

– Я его уже видела раньше... Мне кажется, он меня уже несколько дней преследует. У меня паранойя, да?
Лёлька покачал головой:
– Ну, тогда и у меня... Я тоже начал сомневаться в своей нормальности.
Марийка нервно хихикнула:
– С ума поодиночке сходят. Это только гриппом все вместе болеют.
– Может, это у нас массовый психоз...
– Может, и психоз. Только сегодня сразу же после столкновения мне кто-то позвонил и потребовал отдать то, что мне не принадлежит... А поскольку у меня нет привычки присваивать чужие вещи, то...
– Кощеева папочка? - предположил Лёлька.
– Ты знаешь, всё это началось как раз в тот день, когда я нашла ее у себя на балконе.
– А записки-то в ней прелюбопытнейшие. Правда, я еще не всё прочел. Но, совершенно точно, принадлежат они перу того мальчишки, который был приемышем берггешворена Сибирцева и пропал в Заозерских горах вместе с Проклятым караваном. Михеем его звали... Кто-то очень интересуется судьбой этого чёртова каравана и планомерно изымает из общего доступа всю информацию о нем...

Марийка скептически усмехнулась:
– Кому это могло понадобиться? И зачем?
– Не знаю... Но посуди сама: около месяца назад у нас в музее прямо из витрины в экспозиции была украдена фигурка собачки Фу. По слухам, она была как раз в числе пропавших ценностей того каравана. Потом, за пару дней до моего визита к вам на прямой эфир, разгромлено хранилище металла. Пропало ли что-то или нет – никто не разбирался, просто навели порядок, расставив всё по местам. Но что-то, определенно, там искали. Вторую собачку? Потому как, по легенде, они живут только парами, и если в караване была одна, то должна была бы быть и вторая. Кстати, ту, первую, обнаружили в квартире твоего убитого соседа. И ты слышала, что говорил Тарас! Федотов интересовался Проклятым караваном, просил оценить какую-то вещь...

– Подожди! А змеевик? – Марийка попыталась найти брешь в Лёлькиных рассуждениях. – Почему его не украли?
Лёлька на секунду завис, потом хмыкнул:
– Так, когда громили хранилище, его там не было. Он лежал в сейфе в рабочем кабинете. И об этом никто не знал. А той ночью, когда наш странный любитель истории обыскивал кабинет, я, по стечению обстоятельств, унес змеевик домой, потому что следующим утром, очень рано, меня ждали у вас в телестудии. Теперь смотри дальше: в ту же ночь из моего рабочего стола исчезли вроде бы совершенно неважные бумаги – выписки из архивных дел и литературы, ксерокопии, диски и флешки. Но среди них те, в которых накопанная мной за долгое время инфа о Проклятом караване. И это не всё! В архиве из моего личного дела каким-то мистическим образом пропали все сведения о делах, которые я когда-либо заказывал для работы в читальный зал. А из самих дел изъяты листы, так или иначе относящиеся к Проклятому каравану. Считаешь совпадения?

Марийка молчала.
– И еще! Позвонил я одному своему приятелю, который в редком фонде университетской библиотеки работает... Так вот, некто наводил справки о наличии у них литературы об истории местных путей сообщения, об интересных случаях, легендах. Долго вешал лапшу на уши, потрясал журналистскими корочками и, наконец, ненавязчиво так вывел разговор к нашему каравану. Ну, приятель мой, конечно, знает, что такие книги у них есть, и как их найти тоже знает, но, говорит, жаба задушила, отдавать информацию, из-за которой мы с ним вдвоем несколько месяцев, что называется, носом землю рыли, чуваку, пришедшему получить ее нахаляву.

– А фамилия? Фамилию он не запомнил?
– Запомнил. Но, говорит, сомнительное у него какое-то удостоверение было. Такое на принтере распечатать – раз плюнуть. И насчет издания, для которого пишет, как-то так замялся. Якобы фрилансер – продает статьи тому, которое больше заплатит...
– А как выглядел? Большой, мордастый мужик?
– А вот и нет! Это был не твой загадочный обожатель. Мелкий, лощеный, слащавый, прилизанный. Ну, так мой приятель его обрисовал. А он сам не очень крупный. Так что, у нас, как минимум двое действующих лиц.
– Слушай-ка, недавно возле моей машины терся какой-то человек. Мне тогда показалось, подросток. Но ведь вполне может быть некрупный мужчина?
– Угу. И в музее в ночь кражи Горыныч видел тощего мелкого человека. Слишком много совпадений, не находишь?
– Ну, может, ты и прав...
– Может??? Ну, если тебе мало, добавь сюда того толстяка, который следит за тобой, даже особо не скрываясь, разбитую машину, звонок с угрозами, попытку повесить на меня убийство Федотова, обстрелянный дом моих родителей...
– Ну, ладно, ладно... Не кричи на меня! Делать-то что?
Лёлька осекся:
– Извини... Просто я не могу понять, что происходит. Убивать нас, по-видимому, никто не собирается. Иначе мы давно бы уже общались с архангелом Михаилом. Но явно запугивают. Зачем? Чтобы вынудить отдать Кощееву папку?
– А если мы ее отдадим, это всё закончится?
Лёлька вздохнул, задумавшись:
– Вряд ли... Это закончится, только если мы во всём разберемся. А пока я даже представить не могу, как...
– А ты не хочешь поискать тот караван не в документах, а в реальности?
– То есть?
– В горах. Где проходил тракт, я так поняла, известно. Людей, с которыми можно по нему пройти, найдем.
– Так ведь искали его уже. И не раз. Не нашли... Впрочем, исчезнуть нам на какое-то время из города было бы не лишним.

****
Глухая давящая тишина Изольдиной квартиры изрядно действовала на нервы. Первым делом Лёлька впустил дневной свет, раздернув тяжелые портьеры, и распахнул настежь все окна, чтобы выветрился этот так ненавистный ему запах старости. затхлости, болезней, немощи, лекарств… Потом включил телевизор и сунул диск в проигрыватель. Ну вот, теперь можно жить. На работу он сегодня уже не пойдет. Ну и что, что время еще только чуть за полдень. От работы, говорят, кони дохнут. Хотя, то кони… Человек – существо куда более живучее.

Когда он говорил Марийке, что это его второй дом, то изрядно покривил душой. Изольдина квартира, так же как раньше и та старая Терентьевская развалюха были местом, где он, Лёлька, проводил существенную часть своей жизни, но дом… Нет, дом – это что-то другое. Может, всё объясняется странной беспричинной бабкиной враждебностью по отношению к нему?

Лёлька горько усмехнулся. Это раньше – странная и беспричинная. А теперь вполне понятная…

Упал в кресло, закинув длинные ноги на подлокотник стоящего рядом старого дивана. Старики с трудом расстаются с привычными вещами. Вот и этот мебельный динозавр – неподъемный и основательный – перекочевал в новую квартиру несколько лет назад из проданного дедова дома. Лёлька помнил его всю жизнь. За прямой, как у заправского гвардейца, спинкой было здорово прятаться и выскакивать в самый неожиданный момент. А еще если заорать «Бах! Бах! Ба-бах! Падай!»…
Мн-да… Добабахался…

Глаза закрывались, руки и ноги стали такими тяжелыми, что, казалось, и поднять их совершенно невозможно. Лёлька откинул голову на жесткую маленькую подушку-думочку. Изольды сегодня не будет – уехала на дачу к какой-то из своих многочисленных подруженций. Так что, можно совершенно спокойно уснуть, сидя в кресле, и никто не станет зудеть над ухом и гнать в кровать… Да и вообще, ну их всех!

Приятное тепло медленно разливалось по расслабленному телу. Перед внутренним взором поплыли причудливые образы – Морфей,  радостно потирая руки, приступил к своей работе…

Но и боги, бывает, работают тяп-ляп. Через полчаса, совершенно разбитый, с гудящей головой и онемевшими конечностями, Лёлька сполз с кресла, уже не казавшегося таким уютным, и, покачиваясь, побрел на кухню разводить кофе. Чашка растворимой бурды, по какому-то странному недоразумению, называемой именем благороднейшего из напитков, более-менее вернула его из анабиоза…Слава богу, гурманом Лёлька никогда не был, а потому ценил скорее результат, нежели вкус.
Результат его вполне устроил.

Разгреб на своем рабочем столе кусочек свободного места, отодвинул подальше в сторону монитор и полез под кровать за Марийкиной, вернее, Михеевой, папкой. Тайничок, оборудованный им когда-то под матрацем, был, конечно, так себе, скорее для самоуспокоения. Но и оставлять документы на видном месте тоже не хотелось. В доме у родителей можно было воспользоваться отцовским сейфом, Михалыч не возражал, и код замка Лёлька знал. Но раз уж пришлось на несколько дней перебраться к бабке, как та говорит «сторожить квартиру»… Хотя, чего тут красть-то? Продавленный диван?

Лёлька успел бегло просмотреть только несколько листов, как раздался телефонный звонок. Вряд ли это звонят ему. Его знакомые предпочитают мобильную связь. Родители тоже набрали бы на сотовый. Общаться же с Изольдиными подругами ему совершенно не хотелось… Позвонят, да перестанут.

Но абонент оказался настырным. Раз за разом с короткими паузами набирал номер. Ч-ч-черт! Надо было отключить телефон! Лёлька раздраженно выскочил в коридор и схватил тяжелую трубку допотопного дискового аппарата.
– Да?!
– Тебе привет от сестренки, – не торопясь, и неприятно растягивая слова, произнес невидимый собеседник. – Очаровательная малышка…
Лёлька помертвел:
– Кто это? Где Милочка?
– Ах, так ее Милочкой зовут? Со мной она отказалась разговаривать. Ну, ничего, еще успеем познакомиться.
– Что с ребенком? Где она?
– Где, где?. В детском саду. Во, слышишь? – из трубки донеслись веселые и оживленные детские голоса. – Под присмотром не слишком бдительной воспиталки. За последние пятнадцать минут она уже третий раз куда-то отлучается. Кстати, ты же не хочешь, чтобы с ней что-нибудь случилось? Не с воспиталкой, конечно, с сестрой… Кивни головой.
Лёлька кивнул, с трудом проглотив застрявший в горле комок.
– Кивнул? – переспросил некто. – Вот и молодец. Мы с тобой быстро обо всем договоримся! Слушай сюда! Сейчас возьмешь папку с бумагами... Только не говори, что не понимаешь, о чем идет речь! Это не в твоих интересах… Спустишься на первый этаж и положишь ее в свой почтовый ящик. Потом вернешься в квартиру и забудешь о том, что произошло. Ты меня понял?
– Да, понял. Только папка не влезет в ящик. Слишком большая…
– А ты постарайся! И еще: не надо играть в сыщиков и пытаться проследить за ее дальнейшей судьбой. Это тебя уже не касается. Да, и если задумаешь подменить документы пачкой старых газет, вспомни о сестренке. Всё! У тебя есть пять минут.
Из трубки полетели прерывистые гудки. Лёлька опустил ее на рычаг, лихорадочно обдумывая свои дальнейшие действия. Наткнулся взглядом на толстую потрепанную тетрадь, в которую Изольда спокон веку записывала все телефонные номера. Ага! Вот! Заложив пальцем нужную страничку, схватил сотовый и сначала набрал номер матери. Это важнее.

Та ответила не сразу:
– Милый, давай попозже. Я очень занята…
– Стой! Сейчас! Позвони Милкиной воспитательнице, узнай, всё ли у них в порядке!
– Но зачем? Что случилось?
– Надо! Надеюсь, ничего. Просто позвони!
– Я не понимаю…
О, господи!!! Как же трудно с этими женщинами!
– Потом объясню! Просто… позвони… – повторил почти по слогам.
– Ну, хорошо…

Не дослушав, сбросил вызов и, промахиваясь мимо кнопок, лихорадочно набрал цифры из записной книжки.
– Слушаю! – сразу же отозвался рокочущий голос.
Слава богу, сосед с первого этажа, отставной полковник, давно подкатывавший к Изольде с матримониальными намерениями, оказался дома! Прижимая трубку к уху плечом, Лёлька уже собирал разложенные по столу бумаги обратно в папку.
– Здравия желаю, товарищ полковник! Это вас внук Изольды Казимировны беспокоит, – и на всякий случай уточнил: – из сорок второй квартиры…
– А-а-а… Приветствую, Олежек! – голос заметно смягчился. – Как поживает ваша многоуважаемая бабушка?
– Дядь Коль! Всё потом! Сейчас помощь нужна!
– Слушаю! – подобрался старый вояка.
– Я сейчас спущусь к вам на этаж и оставлю в почтовом ящике сверток. О-о-о-очень нужно, чтобы вы незаметно проследили, кто его заберет. Сможете?
– Сделаю!

Лёлька перевел дух. Вот что значит, армейская закалка – никаких лишних вопросов, надо, значит, надо. Трясущимися руками уже на ходу завязал тесемки, щелкнул замком входной двери и, шлепая тапочками, побежал вниз по лестнице. Во всем подъезде никого не было. Засунуть папку в металлический ящик с цифрами «4» и «2» на дверце, хотя и с трудом, но всё-таки удалось, благо, в доме сталинской постройки просторными были не только квартиры и лестничные клетки, но и почтовые ящики.

Оглянулся на дверь напротив. В глазке мелькнула едва заметная тень – полковник заступил на дежурство. Несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь унять нервную дрожь, и также бегом кинулся обратно на пятый этаж. Жаль, все окна Изольдиной квартиры выходят на другую от подъездной двери сторону. И, похоже, тот гад, который ему звонил, об этом прекрасно знает…

От перевозбуждения кружилась голова, и подкашивались ноги. Лёлька опустился на банкетку в прихожей. Время тянулось, как резиновое. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем телефон зазвонил. «Матушка» – определилось на дисплее.
– У них всё в порядке. Только что вернулись с прогулки. Милочка притащила с улицы какую-то грязную корягу, сейчас сидит с ней в обнимку в раздевалке и не хочет идти обедать…
Лёлька перевел дух. Слава богу!
– Мам, позвони еще раз и предупреди, чтобы глаз с нее не спускали, а еще лучше – за руку держали. Через час, нет, через полчаса я ее заберу.
– Олежка, ты меня пугаешь!
– Мам, всё потом! Сделай, как я прошу! Поверь – так надо…

Телефон издал характерный звук. Кто-то еще пытался прозвониться.
– Докладываю! – ага, значит, полковник. – Объект приходил. Брызнул в глазок какой-то гадостью, так что я его не видел. Испоганил дверь, гаденыш! Хотел было его поймать, накостылять по шее, да вспомнил, ты просил, чтоб незаметно…
– Извините, дядь Коля, – Лёлька вздохнул. – Я не подумал. Дверь отчищу – не переживайте.
– Отставить извинения! Зато я его в окно увидел. Выскочил из подъезда тощий пацанчик. П;дросток, – полковник сделал свое обычное ударение на первой букве «о». – В кепочке такой… Ну, как-то молодежь их называет…
– Бейсболка?
– Так точно! Значит, выскочил, дверью хлопнул и бегом за угол. Только знаешь, чего я подумал? В подъезд-то он не заходил. Сам знаешь, как дверь шандарахает, аж стены трясутся. Я б услышал… Наверное, пришел заранее и где-то внутри прятался.
– Да. Наверное, – согласился Лёлька. – Спасибо, дядь Коль!

Ну вот и всё. Нет больше ни документов, ни выписок, ни копий. Только голос в телефонной трубке. Пустой, лишенный телесной оболочки голос. Что теперь делать? Воевать с тенями? С пустотой? История Проклятого каравана для него, для Лёльки, закончилась.

Часть II
Огненная собака Эрлэн-хана

****
Народ энергично выпрыгивал из микроавтобуса. Сонно моргая, последней выползла Марийка. Тоскливо огляделась. Поёжилась. Дорога закончилась на просторной каменистой площадке. Дальше бурлила речушка, за ней стеной стоял лес. Моросил дождик. Подумалось, что еще не поздно вернуться. Вот сейчас водитель разгрузит рюкзаки и поедет обратно в Город…

До черноты загорелый коренастый проводник (как там его… Дмитрий, вроде бы) уже залез на крышу автобуса и, развязав веревки, аккуратно сталкивал замотанные в непромокаемые чехлы рюкзаки вниз. Пожилой водитель подхватывал их и скидывал в общую кучу. Народ, между тем, смеясь и перекидываясь шутками, разминался после долгой поездки.

Компания, надо сказать, собралась разношерстная. Колоритнее всех выглядела Анжелика Феоктистовна. Лёлькина знакомая. Вернее, лёлькиной бабушки. Побоялась, видать, она отпустить мальчика одного черти-куда черти-с-кем, вот и отправила подруженцию досматривать за ним: где рубашку в штанишки заправить, где носик вытереть. А бабуська-то энергичная. Маленькая, сухонькая, с ярким макияжем и крашеными коготками. Эдакая престарелая прелестница. Строит мужикам глазки, жеманно собирая губки бантиком. Верещит без умолку, кокетливо хлопая накрашенными ресничками: «Ах, это прэлеееестно! Ах, я всю жизнь мечтаааала… Вот как посмотреееела фильм «Вертикааааль»… Ну, помните, с Высоцким? Ах, я так люблю горы…» Марийка поморщилась: ее пронзительный голос не на шутку раздражал.
Анжелику сопровождает молодой мужчина. «Ах, вы же понимаете, слабой женщине просто необходииимо сильное мужское плечо!». Симпатичный, в общем-то, но какой-то чересчур слащавый. Длинные волосы, томные взгляды, оттопыренные мизинчики, картинные позы… Уже успел поцапаться с проводником: не хотел надевать тяжелые горные ботинки вместо своих мягких дорогих мокасин. Не эстетично, видите ли. И чё его в горы-то потащило? Анжелику свою престарелую охранять – не дай бог, уведет кто…

Еще одна пара. Мужчина и женщина. Не местные. Приехали откуда-то. Оба лет сорока. Подтянутые, спортивные. У них хорошая, дорогая и совсем не новая экипировка – сразу видать матерых туристов. Дмитрий с ними общается на равных. И только их рюкзаки не проверял. Все остальные перетряс еще в городе и добрую половину вещей велел оставить, не слушая никаких доводов.

И, наконец, похожие друг на друга (прям «двое из ларца, одинаковы с лица») шкафоподобные мужики и с ними мальчишка лет 15-ти. Старшие – бритые мордовороты с угрюмыми глазами и пудовыми кулаками. У одного – золотые зубы, у другого – цепь толщиной в палец на шее. Ни дать, ни взять – братки из лихих девяностых. Марийка таких в кино видела. Жутковато как-то. И опять же, непонятно, зачем в горы-то идут? А что если, это ОНИ? Марийкино сердце захолодело, а идея сбежать на время из города, а заодно и поискать хоть какие-то следы того проклятого каравана уже не казалась такой замечательной. Мальчишка же, самый обычный среднестатистический подросток в бейсболке, мешковатых штанах, с наушниками и жвачкой, совсем не тушевался в компании своих страхолюдных спутников, называл их по именам и на «ты».

Ну и плюс она, Марийка, Лёлик и проводник Дима. Вот и вся группа. Десять человек.

Марийка выволокла из кучи рюкзаков свой, ярко-красный, со множеством ремешков, лямочек, застежечек, карабинчиков… Вернее, не свой – это Анька выпросила на время у кого-то из знакомых. Приподняла его двумя руками и ужаснулась: она же не сможет такую тяжесть тащить! Может, и правда, вернуться в город? Только Лёлька останется совсем один… Значит, вместе с ним вернуться. Обернулась и поймала Лелькин сияющий взгляд. Нет, он не поедет. Ненормальный…

Водитель пожал руку Дмитрию, остальным кивнул, запрыгнул за руль, крикнул: «Ну, что, кто со мной обратно?», вызвав у всех приступ бурного веселья и новую волну зубоскальства. Развернулся, коротко бибикнул на прощание. Всё… Поздно… Теперь только вперед. Марийка вздохнула. Попыталась закинуть рюкзак за спину и не смогла удержать его на весу. Попробовала еще раз: рывком подтянула вверх, поддерживая снизу согнутой в колене ногой. И уже почти затолкала руку в лямку, но не удержала равновесие на одной ноге и свалилась вместе с рюкзаком на землю. Нет, так не получится. Затащила на большой камень, расправила лямки, и, присев на корточки, засунула в них руки. Ура! Рюкзак на спине. Теперь надо только подняться на ноги. Не тут-то было! Сил не хватало. Ботинки проскальзывали по мокрой траве. Да еще этот тяжеленный монстр тянул назад, в стороны… Стоило наклониться вперед – начинал ползти куда-то через голову. Марийка запыхалась и уже совершенно отчаялась, как рюкзак сам рванул ее вверх и поставил на ноги.

– Ну вот, так лучше… – пророкотал над головой голос одного из братков.
– Да… спасибо…
– Меня Сергеем зовут.
– Да, я помню, – покривила душой Марийка. – Спасибо, Сергей.

Сделала шаг, другой. Ничего страшного. Вполне можно двигаться. Ноша на спине уже не кажется такой тяжелой. Подошел Дима, подергал за лямки, подтянул какие-то ремешки, другие, наоборот, ослабил, подогнал и застегнул широкий толстый пояс – он пришелся чуть ниже талии – и тонкую стропу на груди. Марийка сразу же почувствовала, что рюкзак перестал давить на плечи и раскачиваться из стороны в сторону при каждом шаге и как будто стал частью ее самой. В принципе, даже удобно. Как там, Лёлик говорил, называли бродяг с котомками? Горбачами?
Потом прямо поверх рюкзака натянули широченный армейский дождевик – он закрыл хрупкую барышню от макушки и почти до самых ботинок. В руки сунули лыжные палки. Марийка представила, как она сейчас выглядит, и не смогла удержаться от улыбки. Впрочем, все остальные выглядели точно так же. Проходивший мимо, Лёлик молча показал поднятый вверх большой палец. Марийка развела руками: ну а то!

****
Огоньки пламени весело плясали под закопченым котелком, хрумкали тонкий хворост, облизывали толстые бревёшки, отгоняли прочь злую холодную темноту. Марийка положила голову на угловатое лёлькино плечо, блаженно вытянула босые ноги. Усталость захватила всю ее целиком, ныли оттянутые рюкзаком плечи, болела поясница, звенело в ушах. Хотелось спать, еще сильнее хотелось есть.

День был тяжелым, вымотались, похоже, все. Сначала пришлось переправляться через речку по перекинутому с одного берега на другой березовому стволу. Братки сказали, что бревно их не выдержит, и пошли по выступающим над водой большим камням. Один – который Федор – оступился и угодил в ледяную воду. Только крякнул и, как ни в чем не бывало, пошел дальше. Анжеликин бойфренд поскользнулся на бревне и тоже свалился в воду. Глубина была совсем небольшой, да и вымок он не сильно, но жаловался и стонал до самого вечера. И вообще, сразу же растерял весь свой городской лоск, превратился в жалкого плюгавенького мужичонку. Потом долго шли по широкой проторенной дороге в гулком сосновом лесу. Было совсем не тяжело и даже весело. Да и дождь закончился, и нелепый дождевик не стеснял больше движений. Потом обедали на большой живописной полянке. А потом дорога как-то незаметно стала узкой тропой, вихлявшей среди высоченных, в рост человека, зарослей травы, которая обвивалась петлями вокруг, как будто хватала цепкими сильными пальцами. Наступать приходилось наугад, оскальзывая на мокрых камнях, спотыкаясь о коряги и корни, хлюпая по невидимым лужам. С немалым усилием раздвигали руками спутанные космы, выдирали ноги из удавок мощных стеблей, стараясь двигаться друг за другом след в след. Марийка, как ни пыталась удержать темп, но очень скоро отстала. Даже Анжелика шустро семенила где-то далеко впереди… Временами усталое сознание как будто напрочь отключалось, и значительные участки пути просто не отложились в памяти.

И вот теперь она сидит, привалившись к Лёльке, из-под прикрытых век наблюдая за расположившимися вокруг костра людьми, волею случая на непродолжительное время оказавшимися в одной компании. Еще сегодня утром все они жили сами по себе. А сейчас было очень приятно ощущать свою принадлежность к этой маленькой сплоченной команде… Отсутствовала только Анжелика. Дождалась, пока ей поставят палатку, и сразу же удалилась спать, поскольку после семи она не ест – фигуру бережет. Ну и слава богу. Баба с возу – кобыле легче. Впрочем, непринужденную атмосферу у костра вполне ощутимо портил своим угрюмым недовольным видом ее бойфренд Геннадий, яростно отмахивающийся веточкой от жужжащей мошкары…

Как-то внезапно сгустившиеся сумерки также стремительно сменились полной темнотой. Сквозь клубящиеся облака нет-нет да и проглядывала круглая, похожая на блин луна, освещала зыбким бледным светом частокол черного страшного леса и над ним заснеженные горные хребты. Заметно похолодало. Но расходиться по палаткам никому не хотелось. Странного вида макаронное варево, неожиданно оказавшееся очень вкусным, вкупе с продолжительным отдыхом вернуло иссякшие было силы. Посыпались анекдоты и смешные житейские истории, и взрывы оглушительного хохота сотрясали окрестности.

– Ну, вот идем мы, значит, по хребту, по самому гребню. А по нему как раз государственная граница пролегает. С одной стороны наша территория, с другой…
– Гы-ы-ы-ы…
– Хи-хи…
– У-ха-ха…
– На раз-два дернули мы эту веревку со всей дури, а она возьми, да и оборвись, я таких отборных матов за всю свою…
– Вот если смотреть…
– Ну ты и загнул…
– Кому добавочки?..

Голоса постепенно сливались в сплошной монотонный гул, сопровождаемый завываниями ветра и шуршанием листьев – Марийка клевала носом, находясь где-то на самой грани сна и яви и уже не отделяя одно от другого. Как мало, на самом деле, надо человеку для счастья…

К привычным уже убаюкивающим звукам неожиданно присоединился какой-то посторонний – чужой и пугающий. Марийка вздрогнула. Разговор стих и вполне отчетливо, хотя и непонятно откуда послышался леденящий душу звериный вой…

****
Посередине увесистой чугунной сковородки корчилась, шкворчала и плевалась жиром огромная свиная отбивная. Румяная, сочная, густо сдобренная перчиком, она издавала запах настолько умопомрачительный, что вызывала обильное слюноотделение, и желудок сжимался голодными спазмами… Посыпать еще лучком и закрыть крышкой – пусть потомится…

– Эй, народ! Подъем! – гаркнули над самым ухом.
Димон, да чтоб тебе…Лёлька высунул было голову из спальника. Тут же вовнутрь забрался сырой колючий холодок, пробежал скользкой змейкой по спине. Нырнул обратно и съежился комочком, подтянув острые коленки к самому подбородку.
Рядом в своем спальнике заворочалась Марийка, что-то пробормотала и протяжно со стоном вздохнула:
– Ди-и-и-им… Ну чего ж ты так орешь-то?
– Подъем! – Еще громче взревел вредный проводник. – Через пять минут завтрак! Кто прокопается – пойдет голодным!

Лёлька, стуча зубами, выполз на свет божий, одним быстрым движением натянул на себя свитер и куртку, помедлил минуту, унимая дрожь, потом окончательно откинул спальник и также стремительно влез в джинсы. Кто ж знал, что будет настолько холодно! Ну нафиг это чистоплюйство! Теперь он будет ложиться спать одетым.
Марийка оторвала от импровизированной подушки свою рыжую всклокоченную голову:
– А они говорили: прогуляемся за город… Они говорили: будет весело… Как же я замерзла-то, господи!..

Бдзынь! Бдзынь! Бдзын-н-н-нь! – загремело прямо возле тента с внешней стороны.
– Считаю до трех и начинаю складывать палатки! – заорал настырный проводник. Сначала колышки выдерну, потом дуги разберу. Кто не успеет выскочить – я не виноват!

Бдзынь! Бдзынь! Бдзынь!
– Димка! Хватит посудой греметь! – не выдержали обитатели соседней палатки. – Всех медведей распугал!
Вж-ж-жик – дзынь – шлеп – ш-ш-ш-р – буль – вжик – бум – ф-р-р-р – бу-бу-бу…: как-то разом ожил лагерь.

Лёлька потянул вниз бегунок молнии – раздалось уже знакомое «вжик» – и, поежившись, выполз на четвереньках в тамбур. Сунул ноги в сырые холодные ботинки, покопался в рюкзаке, вытащил пакет с мыльно-рыльными принадлежностями, и – еще одно «вжик» – откинул полог. Утро встретило его белесым стылым туманом. Кряхтя и охая, выпрямился: ныла спина, болели плечи, подгибались колени, саднило стертые пятки. Постоял, втянув голову в воротник, раздумывая, а не считать ли чистоплюйством и утреннее умывание… Решил-таки умыться, тем паче, что в кустики всё равно отойти придется, и двинулся, покачиваясь и еле переставляя ноги, в сторону распадка, где среди нагромождения валунов журчал ручеек.

Вода падала сверху, с небольшого каменистого уступа, рассыпаясь мелкими жемчужными брызгами, несколько метров петляла среди спутанных зарослей травы и кустарников и с шумом срывалась вниз, в огромную каменную чашу, где, стиснутое со всех сторон отвесными скалами, зеленело озеро. Вся его поверхность была как будто покрыта полупрозрачной пленкой, а контуры вдоль скал очерчены ярко-белой неровной каемкой.

Лёлька прищурился, приглядываясь. А ведь это лёд… С ума сойти – в разгар-то лета… Прям, какой-то параллельный мир… Дикая первозданная красота захватывала воображение, обжигала новизной ощущений, как та ледяная вода, которой он торопливо умывался. Бр-р-р-р… Хватит, пожалуй, водных процедур. Зубы свело и пальцы заледенели. Кое-как побросал в пакет полотенце, мыло, щетку и поспешил обратно. Со стоянки доносились разговоры и смех, возня утренних сборов время от времени перекрывалась громкими распоряжениями Дмитрия. Вот ведь железный человек – с утра бодр и свеж, чисто выбрит, как будто и не было вчерашнего выматывающего перехода, встал раньше всех, костерок запалил, завтрак приготовил…

Шум вдруг стих. Мелькавшие за зеленой пеленой листьев фигуры дружно замерли на местах. Как есть немая сцена. Лёлька ускорил шаг, отвел руками ветки, переступил через растяжку палатки и, разглядев, наконец, всю опушку целиком, тоже остолбенел…

Возле медленно затухающего костра скалило зубы здоровенное лохматое чудовище. На малейшие попытки пошевелиться, оно реагировало негромким, но очень убедительным «р-р-р-р-р». Господи, да это же пёс! Огромный какой! Черный, с ярко-рыжими, почти красными, подпалинами на груди, лапах и голове, мокрый, всклокоченный, весь в репейниках, наклонив массивную голову и вздыбив на загривке шерсть, он внимательно и напряженно разглядывал людей. Два небольших ярких пятна на лбу, пламеневшие на фоне темной шерсти, были похожи на вторую пару глаз и придавали ему совершенно уж фантастический вид. Убедившись, что его правильно поняли, и возражать никто не собирается, незваный гость осторожно переместился к стоящему на земле котелку с кашей. Его черный блестящий нос возбужденно подергивался – запах тушенки определенно понравился.

– Эй, приятель! – отмер Федор, застывший на одной ноге и с ботинком в руках, – Вообще-то это наша еда!
– Р-р-р-р-р!!!! – ответил монстр и торопливо сунул свою квадратную морду в котел, но тут же возмущенно рявкнул и отскочил в сторону.
– Ошпарился? А я предупреждал! – прокомментировал Федор.
Собак зарычал, оскалив мелкие острые зубы, и быстрым движением широкой сильной лапы опрокинул горячую кашу на землю.
– Э-э-эй! Я для тебя варил? Щас получишь! – дернулся было Дима, но осекся, поймав свирепый огненный взгляд, сопровождавшийся грозным рыком.
Пёс энергично встряхнулся, с мокрой шерсти посыпались мелкие, похожие на искры от костра, брызги, потом осторожно лег, как сжатая пружина, готовый в любой момент сорваться в прыжке, защищая свою добычу. Потерся пострадавшим носом о передние лапы, облизнулся, настороженно поводя висячими чуть приподнятыми ушами.
– Голодный… – подал голос мальчишка.
Пёс покосился на него, но ничего не ответил. Только вздохнул.
– Умный, зараза… Догадался, как быстрее остудить можно…
– Откуда он взялся?
– Как будто прямо из огня…
– Огненная собака! – ахнул кто-то дрожащим осипшим голосом.
– Может, из какой деревни сбежал?
– Да какая деревня? На двести километров в любую сторону никакого жилья.
– Ну, тогда отбился от группы.
– Давно, видать, бродит…
Марийка медленно и аккуратно сделала шажок вперед, потихоньку вытаскивая руку из кармана куртки. Разжала пальцы – на ладони лежал покусанный пряник. Собак заметно напрягся.
– Хочешь? – также замедленно опустилась на корточки и протянула руку.
Тот не двинулся с места, но видно было, что предложение его заинтересовало.
– Не бойся, рыжий. Мы тебя не обидим. Ешь, маленький! – Марийка положила пряник на землю и немного отодвинулась.

Ко всеобщему удивлению свирепый пришелец вдруг нерешительно махнул хвостом, поднялся, хромая подошел к угощению, заглотил его в долю секунды и повел носом в сторону Марийки, шумно втягивая воздух, как будто старался получше запомнить ее запах.
– Можно я тебя поглажу? – тонкая рука осторожно легла на большую лобастую голову. У Лёльки перехватило дыхание (нет, ну что творит, а?). Собака же опять помахала лохматым хвостом и осторожно лизнула Марийку в щеку.

****
Потертые юфтевые ичиги  мягко провалились в водянистую почву. Коренастый человек с брацковатыми   чертами лица спешился с приземистой монгольской лошадки. Трое, ожидавшие его на краю поляны среди корявой болотной растительности, вопросительно подняли головы. Он кивнул: «Порядок» – похлопал лошадь по крупу, присел на корягу возле самого старшего из путников и принялся неторопливо набивать табаком трубку.

– Однако нормально. Пройдем. Даст бог, перехватим еще до Сухого брода.
Старший достал из кармана непромокаемый прозрачный пакет, а из него – сложенную в несколько раз изрядно потрепанную, истертую на сгибах карту, поводил по ней пальцем, задумчиво покусал губы.
– Где мы сейчас? Здесь?
– Не, – бурят отрицательно покачал головой и ткнул мундштуком трубки чуть левее. – Здесь. А они, если всё в штатном режиме, уже где-то на подходах вот к этому перевалу, – трубка сместилась на несколько сантиметров. – Может, даже на самом перевале. По-хорошему, им надо до темноты спуститься до границы леса, – очертил на карте внушительную дугу вдоль синего пунктира какой-то речки. – Если не успеют, будут ночевать здесь, ну, в крайнем случае, километрах в пяти ниже есть еще местечко более-менее удобное. Больше лагерь разбить негде.
– Получается, подобраться незаметно мы не сможем, а, Баир? Выше границы леса спрятаться проблематично…
– А мы не пойдем через этот перевал, – узкие темные глаза хитро сощурились, трубка пыхнула облачком едкого дыма. – Мы пойдем здесь… – Баир соединил концы дуги короткой прямой линией.
– Другой перевал? – молодой человек, третий из этой странной компании, подсел поближе, подтянув к себе карту. – А если они пойдут той же тропой?
Баир опять помотал головой:
– Тропы как таковой не существует. И турки  здесь не ходят. Намного короче, конечно, но рисковано. Ни один проводник в здравом уме не поведет людей через перевал Мертвецов.
– А ты, значит, нас поведешь?
– А кто сказал, что я в здравом уме? – Баир сощурился в ехидной ухмылке. – И вообще: вам шашечки или ехать?
– Нам ехать, – кивнул молодой человек. – Вернее, идти.
– Ну, тогда по коням! Времени в обрез.
– А местечко-то, судя по всему, веселенькое, – присоединилась к разговору пухленькая девушка в камуфляжном костюме, до того безучастно наблюдавшая за плывущими по небу свинцово-серыми тяжелыми тучами. – Откуда такое приятное название?
– Увидишь, – Баир чмокнул губами, подзывая лошадь, щипавшую неподалеку траву.
Спрятал трубку, легко поднялся, отряхнул штаны от древесной трухи, подтянул стремена, поправил переметные сумки и помог девушке сесть в седло. Мужчины, вскинув на спины рюкзаки, двинулись пешком. Маленький отряд, пройдя еще немного по едва заметной тропинке, свернул влево на устрашающе крутой склон и через несколько минут скрылся в глубокой расщелине, густо заросшей кустарником.

****
«Р-р-раз – дв-в-в-а-а-а-а – тр-р-р-ри – чет-тыре… Ф-ф-ф-ф… Р-р-раз… Дв-в-а-а-а… Здесь вам… не равнина… Здесь климат... иной… Три-четыре… Идут… лавины… ф-ф-ф-ф… одна за одной…»  Марийка, остановилась и наклонилась вперед, перенеся вес рюкзака на палки, которыми упиралась в россыпь курумника  Хрипло дыша, облизала пересохшие губы. Ноги уже не болели – просто онемели и ничего не чувствовали. Не хватало воздуха, бешено колотилось сердце. А склон казался совершенно бесконечным. Тропа петляла между каменными глыбами едва заметным серпантином, с каждым витком забираясь всё выше и выше. Уже видна седловина перевала. Где-то там, в поднебесье… Красиво… наверное… Но восхищаться суровой красотой нет решительно никаких сил. Каждый шаг, и каждый вдох, и каждая мысль даются неимоверным трудом…

«Отставить разговоры! Вперед и вверх, а там…» Марийка медленно выпрямилась. Переставила одну ногу, подтянулась на палках, переставила другую. Еще шаг… Еще… «Они говорили: прогуляемся в горы… Они говорили: развлечемся… Р-р-р-раз – дв-в-в-ва, р-р-р-раз – дв-в-в-ва…»

Рядом, след в след, высунув язык, прихрамывая, рысил Рыжий. Собака в своей меховой шубе явно страдала от жары, но не выглядела уставшей: легко взмывала на большие, в рост человека, каменюки, осторожно переступала огромными лапами по мелкой острой осыпи, терпеливо ждала, когда Марийка в очередной раз останавливалась перевести дух…

Вдруг он заметно ускорился, сказав короткое «гав». Марийка подняла голову: на повороте серпантина, прямо поперек тропы, закинув ноги на кучу камней, навзничь лежал Лёлька. Стальная холодная рука страха стиснула рвущееся из груди сердце. «Господи… нет… нет-нет-нет…» Пока отекшими дрожащими пальцами расстегивала пряжки рюкзака, Рыжий уже добежал. Ткнул носом в бок, поскреб лапой… Лёлька не пошевелился. Рыжий зарычал и потянул зубами за рукав ковбойки...
– Эй, Бобик, уйди! Дай помереть спокойно!

– Мать твою… – простонала Марийка. – Если не помрешь – сама тебя убью!!!
Доползла до него, наконец, скинула рюкзак и упала рядом. Рыжий, махнув лохматым хвостом, устроился тут же. Разговаривать, двигаться, даже, казалось, дышать не было никаких сил. Запрокинула голову и закрыла глаза, сдвинув на лицо бейсболку. Нос, щеки, губы, уши нещадно горели, обожженные свирепым горным солнцем, несмотря на толстый слой солнцезащитного крема. Сознание медленно поплыло в блаженном покое.

«Солнце свирепое, солнце грозящее, бога, в пространствах идущего, лицо сумасшедшее…»

– Ё… карный бабай! – резкий встревоженный возглас мигом вернул в реальность. – Вы тут живые? Видок, я вам скажу, у вас тот еще…
Щелкнули фастексы , зашуршали мелкие камни под тяжестью сброшенных рюкзаков. Марийка открыла глаза – «двое из ларца» тоже устраивались передохнуть.
– Тяжко? – сочувственно поинтересовался Сергей.
– Не то слово… – вздохнула Марийка. Вздох больше походил на стон. – А где ребенка потеряли?
– Мотьку-то? Так это не мы, это он нас потерял – хмыкнул Федор и прищурился, вглядываясь в склон над головой. – Во-о-он он! Перевал уже штурмует. Сил немеряно. А мозгов пока нету.
– Пущай лучше по горам лазит, чем в городе по подворотням будет пиво пить, – поддержал брата Сергей. – Сеструху еле-еле уговорили отпустить его с нами. Маленький он у нее, видите ли. Совсем затюкала пацана своей заботой. Лось здоровенный…

«Племянник он им, значит…» Марийка поежилась, уж она-то бы ни за что не отпустила своего ребенка с этими бандюганами. Щас вот легонечко так толкнет ее, Марийку, своей громадной ручищей, и полетит она вниз по склону прямиком в ту расщелину. Следом Лёлика отправят – и поминай, как звали. Доказывай потом, что не сами свалились. Если конечно, сможешь выжить…
– А вас-то, ребята, чего в горы потащило? – полюбопытствовал Федор, перешнуровывая огромные вибрамы  – Не похожи, вроде, на заядлых туристов…
– Генерал Кукушкин позвал, – не открывая глаз, отшутился Лёлька.
Братья непонимающе переглянулись. Повисла пауза.
– Ну, в определенных кругах сейчас говорят «зеленый прокурор», – пояснил молодой человек.
Марийка не удержалась от смешка, осторожно наблюдая за их реакцией. Такое определение этим уголовного вида мужикам, наверняка, понятнее… Ноль эмоций. Только хмыкнули оба.
– Хорошая причина. Нас вот тоже… позвал… этот ваш генерал, – пропыхтел Сергей, стаскивая с себя флиску. – Жарко… И как? Понравилось?
Марийка застонала:
– М-м-м-м… Чтоб я… еще куда… Да ни в жизь! А ведь они говорили: пойдем… Они говорили: не пожалеешь… Они говорили: компания хорошая…
– Эт точно, – Сергей рассмеялся. – В раю, знаете ли, милая барышня, климат неплохой, но в аду зато компания веселее. Да ладно, Федь, расслабься…
Федор нахмурился:
– Плешь у тебя, Серега, во всю голову уже, а ума так и не нажил, шуточки, как у Мотьки.
– Ну не зуди ты... – Сергей повернулся к ребятам. – Братец у меня того… – сделал выразительный жест пальцем у виска, – в духовном училище преподает и в университете студиозусам курс теологии читает. Доктор философии, промежду прочим…

Марийка, приподнялась и, открыв рот, изумленно рассматривала старшего из братьев.
– А ты… вы… Вы кто? – перевела взгляд на младшего.
– А Серега у нас физик-теоретик, – пояснил Федор. – Доктор околовсяческих наук. Профессор кислых щей...
– Завидуй молча! – вяло огрызнулся Сергей.

Не переставая беззлобно переругиваться, братья поднялись, вскинули рюкзаки и, кивнув онемевшим ребятам, неспешно двинулись вверх.

****
До перевала осталось рукой подать. В прямом смысле. Лёлька уцепился за край нависавшей сбоку скалы, переставил повыше одну ногу, с напрягом подтянулся, поискал опору для второй. Ну вот, почти всё. Перед глазами открылась узкая и относительно ровная площадка, на которой уже собрались все самые быстрые и выносливые: Лёша с женой и братья-профессора с Матвеем. Кое-как брошенные рюкзаки, палки, чьи-то потрепанные ботинки, куртки… Ур-р-р-ра-а-а-а!!! Дошел!
Из-под подошвы неожиданно вывернулся камень и, увлекая за собой мелкую осыпь, шурша, покатился вниз, Лёлька заскользил следом. Пытаясь хоть как-то затормозить, до крови ободрал ладони, больно ударился коленом, но продолжал стремительно съезжать к обрыву, тщетно стараясь зацепиться пальцами за острые каменные кромки. И когда совсем уже выбился из сил, чья-то рука плотно обхватила его запястье.

– Держись, раззява!
У-ф-ф-ф… Слава тебе, господи! Осторожно нащупал ногами твердую поверхность, покрепче ухватился свободной рукой и потихоньку, где на коленях, где на пузе, пополз вверх. Немного погодя почувствовал, что кто-то еще ухватил его за петлю на рюкзаке, и как мешок, втащил на перевал. Рука в черной перчатке отпустила, наконец, занемевшую Лелькину руку и с размаху отвесила крепкий подзатыльник.
Он ойкнул, отполз подальше от края, сел, откинувшись на рюкзак, и вот теперь смог увидеть своих спасителей.

– Вы меня вытаскивали, чтобы добить?
– Слышь, он еще недоволен! – насмешливо пробасил Федор.
– Да скинь обратно, делов-то! – отозвался его брат, не прекращая копаться в рюкзаке.
– Но-но-но! – Лёлька предостерегающе вытянул руку и, на всякий случай, еще отодвинулся. – Спокойно, ребята! Я всем доволен! Даже очень доволен. Можно сказать, счастлив… Спасибо… Я уж думал, всё…
– Осторожнее надо быть, малыш! – укоризненно покачал головой Алексей. Это он был в черных перчатках. – Горы небрежности не прощают.
– Да понял… Не дурак… В следующий раз…
– А следующего раза может и не быть…
– Ладно вам! – остановила мужчин Наталья. – Как будто сами никогда не падали. Давайте-ка лучше перекусим. Все равно ждать, пока наши черепахи приползут. Лешка, доставай!

Долго уговаривать не пришлось. Откуда-то из недр рюкзака Алексей вытащил на свет божий термос, консервы, сухари и – о, чудо! – палку копченой колбасы. Поплыл умопомрачительный запах. Как будто ждал этого момента, на площадку перевала огненным шаром выпрыгнул Рыжий. Энергично повел носом, и, припадая к земле, начал осторожно подкрадываться к разложенной еде.
– Эй, кто-нибудь! Держите зверя!
– Опять всё сожрёт!!! – всполошились братья.
– Маленький, эти нехорошие дядьки тебя обижают? – послышался снизу с тропы запыхавшийся голос Марийки.
Собак состроил умильную рожицу, облизнулся и издал жалобное «гав».
– Пожаловался, паршивец! На лету схватывает, – восхитился Алексей, но колбасу, от греха подальше, спрятал. Мало ли…

Через секунду у обрывистого края показалась яркая бейсболка. Тяжело дыша, Марийка остановилась, собираясь с силами перед последним рывком. Матвей и Лёлька наперегонки бросились на помощь. Первый спрыгнул вниз, помог снять рюкзак и закинул на гребень перевала, а второй втащил саму Марийку.

Девушка обессилено упала на рюкзак, вытянула ноги и, опершись о колени локтями, свесила голову. Пёс сию же секунду оказался рядом, ткнулся мокрым блестящим носом в ее ладони, лизнул щеку и замер, забыв и про колбасу, и про всё на свете, когда Марийка обеими руками обняла его за шею, зарывшись лицом в длинную лохматую шерсть.

Лёлька, несмотря на адскую усталость, не мог удержаться от улыбки, настолько трогательно выглядели эти двое рыжих: огромная собака и хрупкая девушка. А подняв взгляд чуть выше, оторопел от поистине неземного вида, открывавшегося по другую сторону перевала. Сделал несколько шагов и остановился на самом краю скальной площадки над почти отвесным склоном, надежно укрытым толстым одеялом чуть подтаявшего снега. Ослепительно яркая снежная белизна вершин невыносимо резала глаза. Внизу, на дне глубокого каменного цирка , в своей вечной ледяной броне сверкало под солнцем каплевидной формы озерцо. Всюду, сколько хватало взгляда, были только горы, тонущие на горизонте в кучах свинцово-серых туч: остроконечные пики, скалистые гребни, каменные реки морен , призрачная зелень лишайников и снег, снег, снег… И небо. Огромное. Синее. За всю свою жизнь Лёлька не видел ничего, более невероятного и завораживающего. Весь человеческий мир, с его заботами и тревогами, тщетной нелепой суетой, мелкий и незначительный, лежал где-то там, далеко-далеко внизу. Единственное, что имело значение – это горы. Вечные, бесконечные, холодные, не знающие ни сострадания, ни жалости, не прощающие ошибок. Убивающие слабого и возносящие сильного к вершинам мироздания.
Холодный резкий ветер, от которого перехватывало дыхание и слезились глаза, рвал рубашку, трепал волосы, студил разгоряченное лицо. Душа трепетала от неведомого раньше восторга, сердце рвалось из груди, хотелось раскинуть крылья и лететь, ощущая мощь и свободу каждой клеточкой усталого тела…Вот… Сейчас… Сделать шаг…
Громкие возгласы за спиной вывели Лёльку из забытья. Он содрогнулся, ужаснувшись своих мыслей. Осторожно отступил назад и только потом обернулся.

Какой-то неведомой силой с тропы на гребень перевала выкинуло сначала рюкзак, потом Анжеликиного бойфренда, больше похожего на нелепую тряпичную куклу. Следом взобрался взмыленный проводник. Обвел хмурым усталым взглядом собравшуюся команду. Почти все. Одним движением скинул свой рюкзак и развернулся, подавая руку тому, кто внизу. Сухонькая наманикюренная лапка грациозно легла в его большую обветренную ладонь. И – та-да-м! – ее светлость Анжелика Прекрасная предстала пред восхищенными взорами черни во всей своей безупречной красоте. Сверкающие глаза, ровное дыхание, аккуратный макияж, слегка небрежная прическа и идеально чистая одежда – как будто и не было изнуряющего затяжного подъема. Железная леди…

****
Спускались с перевала со множеством предосторожностей, обходя нависавшие над пропастью снежные козырьки, перемещаясь по подвижной сыпухе парами, петляя серпантином на значительном расстоянии друг от друга, чтобы выскальзывающие из-под ног камни не летели на головы тем, кто ниже. Хотя, в принципе, на деле это оказалось не так страшно, как виделось сверху.

Намного хуже стало, когда вышли на морену, протянувшуюся с большим перепадом высот длинным извилистым языком между двумя отвесными скалами. Где-то под огромными каменными валунами журчала речка, вытекавшая из ледникового озера, мимо которого только что прошли в цирке. Тропа, проторенная многими поколениями путешествующих, даже не угадывалась под толстым слоем рыхлого водянистого снега, уже начавшего таять в лучах жаркого июльского солнца. Шли вслепую, буквально, наощупь, очень медленно, проверяя дорогу перед собой палками, ежесекундно рискуя соскользнуть в какую-нибудь невидимую расщелину или оступиться между камнями. Влагозащитные штаны, ботинки, бахилы сразу же промокли насквозь и совсем не спасали от обжигающе холодной снеговой жижи, в которую проваливались то по колено, то по пояс.

Выдохлись сразу же. Придавало сил только то, что граница этого адского местечка была уже видна. Хаос каменных глыб, протянувшийся на несколько сот метров, заканчивался у подножия склона. Из-под него на относительно ровный небольшой по площади голец  вырывалась речушка, вдоль которой, шла хорошо утоптанная широкая тропа.
– Неужели здесь… когда-то… караваны ходили? – Лёлька, тяжело отдуваясь, притормозил возле остановившегося покурить Дмитрия.
– М-г-у-м… – пропыхтел тот. – Здесь и ходили. Сейчас тропа только кое-где и совсем незначительно в сторону уходит. Там, где природные катаклизмы рельеф изменили: лавины, камнепады, землетрясения, наводнения… Сколько здесь хожу, всегда поражаюсь, насколько люди раньше выносливее были.
– Естественный отбор, – развел руками Лёлька. – Выживал сильнейший.
– Угу. Здесь под снегом, знаешь, сколько костей!
– Человеческих? – Лёлька содрогнулся.
– Ну, наверное, и человеческие есть. А в основном, конские. Если коняга ломает ногу на камнях – ее просто пристреливают. Других вариантов нет. Это жизнь, сынок…

Мимо огромными прыжками, как будто ныряя, пронесся Рыжий – только мокрая голова торчала из сугроба. Подозрительно посмотрел на мужчин, особого доверия, видимо, они ему не внушали. Подождал, пропуская вперед Марийку, и попрыгал следом, оглядываясь время от времени, дабы убедиться, что ей не грозит опасность.
Злобный недоверчивый пес, ко всеобщему изумлению, признал девушку за хозяйку. Став похожим на огромного плюшевого медведя, он не отходил от нее ни на шаг, заглядывал в лицо своими темными, полными обожания глазами, а все попытки кого бы то ни было подойти к Марийке слишком, по его мнению, близко, пресекал грозным рычанием. Не зная ни одной команды, Рыжий, каким-то непостижимым образом понимал человеческую речь и беспрекословно Марийку слушался, выполняя все ее просьбы.
Молодые люди проводили их взглядами и друг за другом шаг в шаг двинулись вперед. Димка, шедший первым, сразу же провалился в снег, нелепо соскользнув с большого покатого валуна. Вскрикнул от неожиданности и боли, побарахтался, собирая в кучу конечности, и, чертыхаясь, попытался найти опору в глубоком рыхлом сугробе. Лёлька, особо не раздумывая, тут же плюхнулся на пятую точку прямо в ледяное месиво, понадежней уперся ногами в соседние выступающие камни и протянул вниз палку.
– Держи!
Дождался, когда Дмитрий покрепче за нее ухватится, и с трудом, скрипя зубами, разгибая мало-помалу колени, начал вытягивать его из скользкой западни. Еще чуть-чуть… Перехватил за руку… Последний рывок, и оба упали навзничь. Мокрый снег забился за шиворот, в уши, нос, прилип комками к волосам.
– Спасибо, братан! – пропыхтел, отплевываясь Дима.
– Та завсегда пожалуйста! Обращайся, ежели чо! – отпыхтелся Лёлик. – От меня тоже какая-никакая польза есть, оказывается!

Дальше спускались, удвоив осторожность, и черной завистью завидуя тем, кто уже вышел на голец. Федор и Сергей – два сапога пара, и Матвейка, и кто-то еще, не разобрать, кто именно, вызывающе беспардонно развалились, задрав кверху ноги, на сухих, прогретых солнцем лишайниках. Вон и Марийка заползла на последнюю каменюку и съехала с нее на попе прямо в журчащий ручеек, встряхнулась так же, как и ее страхолюдная собаченция, и упала рядом с остальными.

****
Прозрачный звонкий ручей, вырвавшийся на волю из-под каменного гнета морены, как-то вдруг совершенно незаметно превращался в стремительный поток мощной горной реки. Тропа тянулась вдоль него по верху крутого обрыва, то снижаясь почти к самой воде, то взмывая по каменным уступам. Закончилось царство скал и лишайников. Альпийские луга радовали глаз разноцветьем трав. Кружилась голова от голода и усталости, а еще от непривычного пьяного пряного запаха. Болели и подкашивались ноги. Но идти стало и легче, и веселее – приближались к границе леса, и между заснеженных хребтов уже виднелись темно-зеленые массивы. Лёлька даже поймал себя на том, что насвистывает какой-то фривольный мотивчик…
Тропа в очередной раз вильнула, и начался затяжной спуск, пробитый ногами и потоками талой воды в спутанных корнях жесткой травы и кустарников. Среди них почти не были видны попадавшиеся кое-где заросли низкорослого кедрача. Миниатюрные деревца не доставали и до колена, но на ветках красовались самые настоящие, хотя и совсем малюсенькие, кедровые шишки.

Лёлька легонько дотронулся до длинных иголок, в очередной раз подивившись необычности этого странного, как будто параллельного, мира. Ботинки тут же разъехались на осклизлом размытом грунте, и последние метры он проскользил, изо всех сил пытаясь не потерять равновесие. Устоял-таки на ногах и, как пробка из бутылочного горлышка, буквально вылетел на ровную каменистую поросшую травой площадку у самой реки. Вода неистово билась между огромными камнями, с грохотом перекатывала камни поменьше, ревела, клокотала и пенилась. Четко обозначенная тропа подходила к берегу и тонула в бурунах, потом вдруг выныривала с другой стороны потока, серой лентой взлетала на склон и терялась среди невысоких кедров.

– Вот это и есть Сухой брод, – Димыч задумчиво почесал затылок.
– По мне, так очень даже мокрый… – хихикнул Матвей
– Уп-х… – почесывание переместилось на щетинистый подбородок. – Лето нынче жаркое. Снег, видимо, тает намного интенсивнее, поэтому и воды много больше, чем обычно. Я здесь такое только один раз видал… Да и то тогда не настолько катастрофично было.
– А как мы на тот берег попадем? Тут только вплавь… – такая перспектива Марийке не очень понравилась.
– Как же… вплавь… – Димка ехидно хрюкнул. – В тот раз мы, собственно, и попытались, форсировать реку. Одного чёрта смыло. Самого-то, конечно, вытащили. А рюкзак так и унесло… Есть тут обходная дорога. Это уже мне потом старики рассказали. Вроде как спокон веку ею пользовались в таких вот форсмажорных случаях. Правда, я по ней никогда не ходил, но попробовать можно. Других вариантов всё равно нет. Вот сейчас, – проводник махнул рукой через реку, – мы должны бы были перейти с левого берега на правый, а километров через двадцать обратно – с правого на левый. А можно пройти вдоль левого берега, в основном, по прижимам. Рельеф намного сложнее, и переход займет больше времени…

Какая-то очень важная мысль юркой ящеркой мелькнула в Лёлькином уставшем мозгу.
– Постой-ка, – он попытался осторожненько ухватить ее за хвост. – Ты ж говорил, что мы все это время шли по старой караванной тропе, правильно?
Дмитрий кивнул:
– Вроде как…
– А когда река разливалась, вот как сейчас, тогда это место обходили стороной?
– Говорят… – проводник пожал плечами.
– Потом река опять мелела, и движение через Сухой брод возобновлялось…
– Так, скорее всего и было. Только случаются такие разливы крайне редко.
– Во-о-о-от! В том-то и дело, что редко… – Лёлька обвел присутствующих лихорадочно блестевшими глазами и задержал взгляд на Марийке.

Та вздрогнула и медленно озвучила недосказанную им мысль:
– Потому и не нашли пропавший караван?
– Вот именно! Лето в тот год было аномально дождливым. Это зафиксировано в документах. Если предположить, что река разлилась, то караван должен был пойти в обход... А когда спустя несколько месяцев его искали, река уже вошла в свое привычное русло. Ну и раз уж подобные разливы бывают редко, то никто и не сообразил, что стоит прочесать обходную дорогу…
– Олежка, ты гений!
– Я знаю… – скромно потупился Лёлька, и, поймав, недоуменные взгляды своих спутников, улыбнулся: – Похоже, сегодня у вечернего костра мне придется читать лекцию об истории Проклятого…
– Т-с-с-с! – вдруг насторожилась Наталья. – Слышите?

Лёлька осекся на полуслове и навострил слух. Матвей завертел головой. Дмитрий напрягся, удивленно приподняв брови. Судя по хрусту сухих веток и шуршанию осыпающихся камней, к ним кто-то приближался. Тяжелые шаги и громкое сопение выдавали существо очень большое и неловкое. Он – или они? – двигался напролом через валежник, не особенно скрывая свое присутствие. Вот в просвете скальника мелькнуло бурое пятно…
– Медведь!!! – взвизгнула Анжелика.
Алексей вдруг рассмеялся:
– Не-е-е… Не медведь.
Над макушками приземистых кедров показались два мощных ветвистых куста, и секунду спустя – огромная голова…
– Сохатый!
– Какой здоровенный!
– Красавец!
– Вот это да-а-а!
– Напугал, чертеняка!

Животное сделало еще несколько шагов, как будто нарочно демонстрируя свое совершенство: сильное мускулистое тело, длинные ноги. Постоял, с интересом, хотя и настороженно, разглядывая восхищенную публику темными влажными любопытными глазами. Увиденное, судя по всему, ему не очень понравилось: раздул ноздри и как-то брезгливо фыркнул. Потом вскинул голову, неспешно развернулся и, преисполненный чувства собственного достоинства, также величественно удалился, не разбирая дороги.

****
Мирно спавший в ногах пес внезапно дернулся. В кромешной темноте ничего не было видно, но Марийка почувствовала, как он задрожал и напрягся, насторожено к чему-то прислушиваясь. Подняла голову и тоже напрягла слух. Тишина… Нет даже привычного уже шелеста листьев – ночевать расположились на границе леса, среди корявого низкорослого кедрача. Только ветер яростно рвет туго натянутый купол палатки. Собака не успокаивалась. Поднялась на ноги, тихонько зарычала, потом опять легла, прижавшись к земле и уткнувшись носом в молнию откидного полога.
Марийка села, испуганно сжавшись в комочек. Всю свою недолгую жизнь прожившая в городе, она так и не смогла привыкнуть к ночному лесу, да еще странное поведение Рыжего не на шутку встревожило. Протянула руку, нащупав в темноте лёлькин спальник, тихонько подергала. Ну как он вообще может спать! Страшно же… Дернула сильнее, в ответ раздалось недовольное ворчание…

– Ш-ш-ш-ш… Тихо! Слушай!
В промежутках между порывами ветра отчетливо слышался глухой дробный стук. С каждой секундой он становился все громче и громче, нагоняя безотчетный ужас.
– Опять лось?.. – прошептал Лёлька, со вкусом зевая.
– Ага. Лось галопом скачет… – не согласилась Марийка, ледяной ладошкой хватая его теплую руку.
– Ну, тогда лошадь.
– Лошадь…

Звук стремительно приближался. Собачье рычание сменилось свирепым лаем. Рыжий рвался наружу, остервенело царапая лапами пол палатки и застегнутый наглухо полог, хрипя и задыхаясь в бессильной отчаянной злобе. И вот уже совсем рядом – громкий разбойничий свист, топот копыт, мелодичный звон сбруи, храп, ржание. Глухо звякнул сбитый копытом котелок, оставленный на ночь на краю опушки возле костровища. Рыжий запрокинул голову и обреченно, страшно, совсем по-волчьи завыл.

Лошадь пронеслась галопом через стоянку, вплотную к палаткам, едва не задевая растяжки – Марийка готова была поклясться, что чувствовала, как дрожала земля. И также стремительно стала удаляться. «Хэть! Хэть! Хэть!» – донесся из распадка хриплый чужой голос, и всё стихло.

В соседней палатке завозились, вжикнула застежка-молния. Кто-то, чертыхаясь, начал выползать. Судя по совсем нелитературным выражениям – Димон. Вспыхнул фонарик.

Лёлька стиснул на мгновение Марийкину руку:
– Побудь здесь, я гляну… – наощупь нашел очки, фонарь и выполз из спальника.
– Ну уж фигу!!! Я тоже! Мне одной страшно! – и полезла следом.
Белесые светодиодные лучи метались из стороны в сторону. Дима и оба братка озадаченно осматривали стоянку. Собранная с вечера у костра куча хвороста оказалась размётана, опрокинутый погнутый котелок валялся в нескольких метрах, на мягкой влажной земле виднелись четкие отпечатки подков.
Рыжий, свирепо оскалив зубы и тяжело дыша, обнюхивал их, фыркал и рычал в темноту, но держался поближе к людям, стараясь не удаляться от освещенного места.

– Ч-ч-ч-что это б-б-б-было? – к компании присоединился Анжеликин бойфренд.
Мужики растерянно переглянулись.
– Сколько по горам хожу – первый раз такое… – Димка почесал затылок. – Вообще, знаете, слышал я, старики рассказывали, много народу в этих местах пропало бесследно. Разбойничьи места, глухие… Ушел человек в тайгу – и никто больше его не видел. То ли убили, то ли зверь задрал, то ли сам в разбойники подался…
– Неприкаянные души невинно убиенных и злодеев непогребённых скитаются в сей плачевной юдоли… – пробасил один из братков и перекрестился.
Анжеликин бойфренд издал странный клокочущий звук и, клацая зубами, с трудом выдавил из себя:
– П-п-п-привид-д-дение?
Это нелепое в другой ситуации предположение сейчас никому не показалось неправдоподобным.
– Это что ж за привидение такое, которое оставляет следы на земле? – с сомнением покачал головой Лёлька?

– Вот-вот, – поддержал его Дима. – Живых надо бояться, а не мертвых. Человек – самый страшный зверь. Ладно, раз уж такая чертовщина творится, до утра дежурить будем. По двое. Меняемся каждый час. К женщинам и детям это не относится. Так, сейчас четыре. Со мной остается… – он поколебался, оглядел помятые встревоженные лица своих спутников, – Олег? Да, Олег. В пять нас сменяют Сергей и Геннадий, с шести до семи дежурят Федор с Лешей. В семь общий подъем. Сейчас всем спать! Матвей! Я сказал – спать!

****
При свете солнца ночное происшествие уже не казалось таким страшным. Может, привиделось от усталости?.. Да и не до того стало. Та тропа, которой они шли до сего момента, оказывается, была, можно сказать, городским тротуаром, а передвижение по ней – необременительной воскресной прогулкой. Сейчас же начался форменный кошмар.

Тропы не было совсем. Шли траверсом  по курумнику на высоте нескольких десятков метров прямо над бурлящей рекой. Иногда дорогу преграждали сыпучие обвалы, и приходилось подниматься выше, теряя из виду реку, и тогда двигались наугад, ориентируясь только по шуму воды. Кое-где чьей-то заботливой рукой были сложены небольшие маячки – каменные туры , показывавшие направление движения. Несколько раз промахивались и отклонялись в сторону. Спохватывались только когда упирались в отвесную скальную стенку или выходили на крутой обрыв. Приходилось возвращаться и начинать всё сначала.

Было жарко и дико хотелось пить. Буйная низкорослая растительность путалась в ногах и мешала идти, но при этом совсем не закрывала от палящего солнца. А до реки хотя и было рукой подать, но спуститься к воде при всем желании не удавалось: головокружительной крутизны уклон был усыпан мелкими обломками породы и приходил в движение от малейших прикосновений, срываясь вниз ревущими лавинами камнепадов.

За полдня неимоверными усилиями преодолели всего несколько километров. И, наткнувшись на более-менее ровную площадку, без сил попадали кто где, с общего молчаливого согласия решив устроить продолжительный привал.

Сквозь постоянный шум мощного речного потока слышалось – хотя, нет, скорее угадывалось – легкое прерывистое журчание. Звук был очень слабый, но определенно где-то совсем рядом. Повертев головой, Матвей ловко, по-обезьяньи, вскарабкался на небольшой уступ, отодвинул один камень, другой. А из-под третьего ударила прозрачная струйка родничка. Вода быстро наполнила маленькое каменное углубление и устремилась хрустальным водопадом вниз с уступа, разбрызгивая драгоценные капли, сверкавшие в лучах жаркого полуденного солнца.

Жить сразу стало не в пример веселее. И спустя совсем немного времени над маленьким костерком уже висел закопченный с помятым боком котелок, рядом топорщилась сухими сучьями кучка хвороста, а народ, вяло переговариваясь, валялся на горячих камнях, лениво отгонял надоедливую мошкару и наслаждался покоем.

Лёлька подкидывал в костер ветки, задумчиво разглядывая окружающий ландшафт. Чувствовался значительный перепад высоты по сравнению с местом последней ночевки. Начался лес. Пусть невысокий, искореженный ледяными ветрами и недостатком питания в каменистой бедной почве, но самый настоящий. Это, конечно, радовало. Но среди густого кедрача напрочь пропадала видимость, а с ней и надежда обнаружить хоть какие-то следы пропавшего каравана. Тем более, что тропы как таковой не существовало, и где именно он прошел два века назад, никто не знал. А прочесать весь склон…

– Дохлый номер… – Димка швырнул в кучу хвороста здоровенную валёжину, присел возле костра, доставая из кармана помятую подмокшую пачку сигарет.
– Угу-у-у… – протяжно вздохнул Лёлька. – Нам сейчас вообще не до поисков. Выйти бы на тропу с наименьшими потерями. Сколько всего? Километров двадцать, ты говорил?
– Немного больше получается. Река здесь делает поворот. Если основной дорогой, через два брода – тогда да, около двадцатника. А мы идем по внешней стороне излучины. Так что… – он, словно извиняясь, развел руками. – Да ты не расстраивайся. Вернемся в город, раздобудем карту поподробнее, разобьем весь участок на квадраты, захватим с собой навигаторы, ребят соберем покрепче и перетрясем это чертово местечко так, что камня на камне не останется. Пусть не одно лето понадобится, два, три – неважно. Если проходил здесь твой караван, то найдем его обязательно! Кстати, знаешь, как это ущелье называют?
– Как? – Лёлька кинул вниз камешек.
– Чёртова утроба.
– Красноречиво. А если… – договорить он не успел, неожиданно прерванный на полуслове недалеким грохочущим раскатом – «ГРАХ!»

«Рррах! Рррах!» – послушно повторило эхо. Расслабленно дремавшие люди вскочили, испуганно оглядываясь по сторонам. Рыжий занял позицию поближе к своей обожаемой хозяйке и угрожающе зарычал.
– Да гори оно всё синим пламенем! – вдруг визгливо заорал Геннадий и трясущимися руками стал запихивать в свой рюкзак вещи. – К черту все ваши гребаные сокровища! Засуньте их себе… Домой! Я хочу домой! Отведите меня домой!
Он упал на землю и исступленно начал колотить кулаками по чему придется, выкрикивал ругательства и требовал вернуть его в город. Эта внезапная истерика взрослого и, казалось, вполне адекватного мужчины произвела на окружающих куда более пугающее впечатление, чем звук выстрела несколькими секундами раньше.

– Так мы и идем домой… – попытался воззвать к разуму Анжеликиного бойфренда Дмитрий.
Тщетно. Его и без того не очень приятное лицо исказилось в сардонической ухмылке:
– Идёте, да не дойдёте! Никто не дойдет! Нечистое место, страшное! Так и сгинете здесь, как тот караван. А я жить хочу! Я домой хочу! Домой! Домой! – он разразился сумасшедшим смехом со всхлипами, хрюками и икотой.
Не зная, что делать, ребята смущенно и растерянно переглядывались. Первым пришел в себя Федор. Смиренно пробормотав «Помилуй мя, Господи!», поднял с земли котелок с холодной водой и вылил всю ее на макушку беснующегося Генки. Тот взвизгнул и кинулся было на обидчика.
– Уймись, придурок! – поддержал брата Серёга, поднеся пудовый кулак к остренькому носику на крысиной мордашке.

Генка обиженно заскулил, отполз на четвереньках в сторону и затих.
– Радикальное решение проблемы, – одобрил Лёша. – Но главный вопрос по-прежнему остается открытым. Что это было?
Все как по команде обернулись на Дмитрия.
– Не знаю! – сразу же отреагировал он. – Кто у нас специалист по древним тайнам и всяким там давно помершим личностям? Пра-а-а-авильно! Олег. Вот с него и спрашивайте!
– Э-э-э-э… Как бы я тоже не знаю, – растерялся Лёлька. – Да и выстрел-то был вполне реальный. Привидения способны стрелять?
– Суеверия всё это, молодой человек! – покачал головой Федор. – Богомерзкие невежественные суеверия…

– А может, это и не выстрел? – с надеждой оглядела друзей Наталья. – Ну, камнепад где-нибудь или еще чего?
Лёлька скептически скривил губы, вспомнив, как обстреляли дом его родителей. Звук был очень похож:
– В любом случае, что бы это ни было, убивать оно нас не собирается. Иначе бы прошлой ночью перебило в палатках, как куропаток. Слабое, конечно, утешение, но ничего другого я пока предложить не могу.

– Собака. За нами уже пришла собака, – опять запричитал Геннадий.
– Заткнись! – неожиданно подала голос Анжелика. Она была явно напугана, и грубое выражение никак не вязалось с ее неподражаемым аристократизмом.
– Давайте всё-таки доварим обед, – подвел итог Дмитрий, – поедим и до наступления темноты пройдем еще хотя бы несколько километров. Как бы оно там ни было, и какие бы привидения тут ни водились, надо идти. Вперед или назад – не суть важно. Мы сейчас примерно посредине маршрута… Возражения есть?

Возражений не последовало. Все были рады переложить бремя принятия окончательного решения на кого-нибудь другого…

В тревожном молчании, напряженно прислушиваясь, съели пахнущее дымом варево, перераспределили между собой остатки провизии, разгрузив рюкзаки тех, кто послабее. И так же, без лишних разговоров, двинулись в путь.

****
Впереди и выше по склону в лучах заходящего солнца мелькнула чья-то тень, и зашуршала осыпающаяся под неосторожной ногой каменная мелочь.
– Матвей! Мать твою! – рявкнул Лёлька, задрав голову. – Смотри, куда наступаешь!
– Нормально я наступаю, – обиженно засопел матвейкин голос где-то за спиной.
Лёлька обернулся. Мальчишка только-только вышел из-за деревьев и неторопливо двинулся к нему, осторожно проверяя палками устойчивость хаотично громоздящихся каменных плит.
– Чуть что – сразу Матвей! А это и не я вовсе!
– А кто тогда? – Лёлька, сделав ладонь козырьком и прикрыв ею слезящиеся от яркого солнца глаза, попытался хоть что-нибудь разглядеть.
– А никого там нет! – радостно доложил Мотька. – Мы с тобой самые первые идем. Первухины с Машкой отстали, потому что собака хромает, Димон бабку тащит, а Федька с Серегой пинками подгоняют этого, как его… Постой-ка…

Матвей поспешно скинул рюкзак, вытащил из бокового кармашка солнцезащитные очки, закинул их на нос и прищурился, вглядываясь против солнца. Затемненные стекла тоже не особо спасали от интенсивного горного излучения. Но, тем не менее, какое-то движение вверху на склоне среди серых камней и игольчатых кедровых веток он всё-таки сумел уловить:
– Может, зверь какой?
– Ага. Зверь. На двух ногах. Что-то я и впрямь начинаю верить в привидения. Давай-ка мы с тобой не будем торопиться и подождем остальных.

Матвейка послушно упал рядом с рюкзаком, не отводя взгляда от подозрительного места, однако, как ни старался, больше ничего не смог разглядеть. Повисла тишина, нарушаемая только шумом воды, несущейся в скалистом мешке ущелья, жужжанием мошкары и стрекотанием саранчи. Где-то рядом стучал по стволу дятел.
Лёлька поднес к глазам левую руку: секундная стрелка неторопливо бежала по кругу циферблата. Пять вечера. Надо уже как-то искать место для ночевки. Темнота в горах наступает очень быстро: вроде бы совсем светло, а потом бац! – ночь. Вот если спуститься чуть пониже, во-о-он туда, где среди зарослей небольшая проплешинка виднеется. Там должна быть более-менее ровная площадка. Если бы еще вода была где-нибудь поблизости…

– Лёлька, слышишь, стучит?
– Дятел… – лениво отозвался Лёлька
– Не-е-е… Ты послушай! Ненормальный какой-то дятел…
Лёлик попытался сосредоточиться…
Одни звуки были гулкими с каким-то тянущимся призвуком, долго не затухающие. Другие –  короткие, глухие, резко обрывающиеся. Хм…
«Баммм – Баммм – Баммм…» Пауза. «Бум – Баммм – Бум – Бум…» Пауза. Опять короткое «Бум». Пауза. И еще несколько. Тишина… И вдруг опять все с начала. Лёлька схватил валявшийся под ногами прутик и начал чертить на земле: «тире, тире, тире», через пробел «точка, тире, точка, точка», потом «точка»? или «тире»? Нет, всё-таки «точка». «Тире, тире, точка»…Морзянка? Лёлька почесал затылок, вытаскивая из глубин памяти давно уже забытую информацию. Так… Пишем: «О», «Л»… Получилось… Что за фигня такая? «ОЛЕГ»… Лёлька в полном ступоре разглядывал на написанные им черточки, потом поднял взгляд на Матвея. Тот смотрел на него, изумленно раскрыв рот. А странный дятел вновь и вновь выстукивал то же самое.
«Ладно, хочешь пообщаться – давай пообщаемся».

– Щас мы ему ответим. Морзянку знаешь?
Матвей отрицательно помотал головой.
– А зря, – Лёлька на мгновение задумался. – Зеркало у тебя есть?
И, поймав непонимающий взгляд, протянул руку и снял с носа оторопевшего мальчишки солнцезащитные очки с зеркальными стеклами.

– Так, «передавайте, перехожу на прием», кажется, обозначается буквой «К» – от английского «key», ключ. Надеюсь, я не ошибаюсь…
И, ловко поймав линзой солнечный луч, примеряясь, пустил зайчика вверх и чуть в сторону на плоский бок огромного каменного валуна. А затем не очень уверенно, но всё же достаточно четко просигналил: длинный, короткий, длинный. Выдержал паузу и снова: длинный, короткий, длинный. Дятел притих и через продолжительную паузу выдал: короткий, длинный, короткий; короткий, длинный, короткий; короткий, длинный, короткий.

Матвей вопросительно вглядывался в лёлькино лицо:
– Ну, что? Что?
– Похоже на букву «Р». Вроде бы, это означает «вас понял».
– Чертовщина какая-то! – Матвей озадаченно округлил глаза. – Ну, ответь еще чего-нибудь! Спроси, кто тебя вызывает?
Лёлька задумался. Поводил прутиком по земле:
– Этот вопрос тоже как-то кодируется… Но вот, прибей меня тапком, не помню! Ладно, попробуем по-другому.
«Тире», «тире, точка, тире, тире», «тире, точка, тире», «тире», «тире, тире, тире».
– Я спросил «ты кто».

Ответа не было довольно долго. Лёлька успел наломать кучу прутиков, готовый в любую секунду начинать записывать, засадил в ладонь глубокую занозу и, не чувствуя боли, разодрал кожу, пытаясь ее вытащить. Наконец, раздался ожидаемый стук… Невидимый собеседник несколько раз повторил слово, после чего посыпались короткие удары. Шесть подряд, еще шесть подряд, еще шесть…
– А-а-а… Ну да, конечно… Шесть «точек» – это и есть точка, как знак препинания. Видимо, наш дятел хочет сказать, что разговор окончен.

– Так, сказал-то он чего? – Матвей аж запрыгал от нетерпения.
– Сказал, что он – друг…
– И мы должны ему верить?
– А у нас есть выбор?

****
Рыжий величественно выплыл из зеленых зарослей на открытое пространство. Остановился, повел ушами, понюхал воздух, наклонил голову в одну сторону, в другую. Что-то явно заинтересовало его ниже на склоне. Шумно вздохнул, зевнул и неспешно лег, аккуратно вытянув больную заднюю лапу. Но спустя мгновение порывисто поднялся и кинулся встречать выходящих на каменистую площадку людей. Лизнул в щеку обессилено упавшую в траву Марийку, махнул лохматым хвостом, приветствуя Наталью, и зубами слегка потянул Алексея за край энцефалитки . Тот устало от него отмахнулся. Не тут-то было! Покрепче сжав челюсти и помотав головой так, что зазвенела мелочь в карманах и затрещали швы, Рыжий дернул сильнее. Солидный, под сто килограммов весом, мужчина еле удержался на ногах:
– Сдурел???
– Р-р-р! – очень серьезно возразил пес, не разжимая зубов.
– Отпусти! – велела Марийка.
Рыжий повиновался, отбежал на пару метров в сторону и, глядя вниз, поскреб землю лапой,  тихонько гавкнул, потом обернулся:
– Гав! – на этот раз громче и настойчивей…
– Ты меня зовешь? – догадался Алексей.
– Гав! – обрадовался Рыжий, заплясал на месте, замахал хвостом, всем своим видом показывая «ну, наконец-то дошло».

Алексей подошел поближе.
– А-а-а… Вон оно что…
Чуть ниже, метрах в двадцати, загораживаемые большой каменюкой, валялись два небрежно брошенных рюкзака. Один яркий, желто-оранжевый, исписанный граффити-шрифтом – Матвейкин, и другой – камуфляжной серо-зеленой расцветки – Лёлькин.
– Ну и чего ты разволновался? Кентаврам тоже нужен отдых…
Рыжий укоризненно покосился на него, спустился в несколько прыжков, обежал вокруг рюкзаков, потянул носом в разные стороны, сел рядом и вдруг заскулил, подняв вверх большую квадратную морду.
– Олег? – позвал Лёшка. – Матвей? Вы где?

Тишина… Растерянно обернулся к своим спутницам:
 – Рюкзаки есть, а мальчишек нету… Побудьте здесь, я посмотрю, – и начал осторожно спускаться.

У него это получилось не так быстро и легко, как у Рыжего, но, тем не менее, через несколько минут он озадаченно рассматривал притоптанную полянку.
– Эй, шутники!.. Ну, ладно, вы нас испугали! Можете уже выходить!

Никакого эффекта. Зашуршала сыпуха по склону – Марийка, попытавшись спуститься, неловко соскользнула по каменной мелочи. Отряхиваясь, поднялась, огляделась. Ничего особенного. Ребята, по-видимому, устроили здесь небольшой привал: у рюкзака расстегнут боковой клапан, трава примята, каменистая почва исцарапана какими-то непонятными, небрежно затертыми знаками. И больше никаких следов. Хотя нет… Вот под ногами протянулась цепочка ярко-красных капель, а тут за ветку зацепился обрывок салфетки, испачканный… Кровью?

Противно защипало в носу, хотелось расплакаться, кулаком размазывая по щекам слезы, как в детстве, когда маменька оставляла ее в ненавистном детском саду и, не оглядываясь, уходила прочь. Вот и сейчас – то же самое чувство брошенности и одиночества. И еще смутное предощущение какой-то непоправимой беды. Дрожащим голосом позвала:
– Лёлька-а-а-а! Лёль! – и всхлипнула…
– Ты чего мокроту развела? – с напускной суровостью накинулся на нее Алексей, но осекся, увидев, как оскалился на него Рыжий.
Пес, тихонечко поскуливая, мягким теплым языком осторожно слизывал с Марийкиных щек слезы, преданно, заглядывая в глаза. Нет, определенно, товарищи ученые чего-то напутали, когда сказали, что у собак нет ни разума, ни чувств – одни только рефлексы…

Зашуршали камни, хрустнули ветки под тяжелыми ботинками. Марийка вскинулась, торопливо вытирая рукавом лицо… И тут же разочарованно отвернулась, услышав пронзительный голос Анжелики. Надежда, засветившаяся было в ее глазах, медленно угасла, уступив место тревожному беспокойству.

Бабулька о чем-то возбужденно тараторила. Ей коротко и односложно отвечали то Димон, то кто-нибудь из братков. Иногда сквозь сиплое пыхтение слышался напряженный дискант Геннадия. Вся компания что-то ожесточенно обсуждала…
– Вот щас у Лёхи спросим… – похоже, что Димка прибег к последнему аргументу. – Слышь, Лёх, ты видел, кто выше по склону шел? Почти по самому гребню?
Алексей отрицательно покачал головой.
– Ну, вот и я говорю: не было там никого! Ни-ко-го!!! Галлюцинации у некоторых…
– Галлюцинации – это когда кому-то одному мерещится, – перебила его Анжелика. – А когда всем? Ну, или почти всем?..
– Массовый психоз! – гаркнул Дмитрий.
– Гы-гы-ы-ы… – заржал Сергей. – Прям как в том анекдоте: Доктор, помогите, у моей жены белая горячка – в комнате полно чертей, а она их не видит… Дим, может, у тебя тоже белая горячка?
– Это было бы самым разумным объяснением… – Димка сбросил рюкзак рядом с рюкзаками Лёльки и Матвея. – Олег!
Марийка с Алексеем переглянулись.
– А его нет…
– В смысле? А это что?.. – Дима кивнул на рюкзак.
– Рюкзак есть, а Лёльки нет. И Матвея… – Алексей покосился на братков.
Братья тоже переглянулись. В их невозмутимо-насмешливых взглядах мелькнуло беспокойство.
– Так это, наверное, Мотька и развлекался, – ухватился за соломинку Фёдор. – Скакал по гребню горным козликом. С него станется. Но Олег? Вроде бы такой здравомыслящий молодой человек…
– Эй, Мотька! А ну, выходи, паршивец! Уши оборву! – заорал Сергей, привычно поддержав брата.
Все притихли, прислушиваясь.
– Всё из-за собаки! – ожил Геннадий. В наступившей тишине его малоприятный голос  прозвучал как-то особенно зловеще. Он ткнул скрюченным дрожащим пальцем в сторону Рыжего. – Огненная собака! Не верили мне! А она забрала этих двоих. Потом еще кого-нибудь… Кто будет следующим, а?
Марийка прижалась к Рыжему, обхватив его за шею обеими руками.
– Надо избавиться от собаки! – не унимался Геннадий. – Пусть уходит обратно в свою преисподнюю…
– Какую, однако, ахинею ты, батенька, несешь! – возмутился Фёдор.
А Марийка неожиданно для самой себя рявкнула:
– Только тронь! Я тебя сама на тот свет отправлю!
И так убедительно у нее получилось, что Генка замолчал, утратив всякую охоту настаивать на своей точке зрения.

Опять зашуршали камни под ногами. Марийкино сердце трепыхнулось… Нет… Это Наталья спускается – видать, надоело сидеть одной.
– А что делать-то будем?
– Ждать… – Дима пожал плечами. – Пока ждать. Надо устраиваться на ночлег где-нибудь поблизости. – Он окинул взглядом окрестности. – Ну, вон хотя бы в той рощице чуть ниже, видите? Перекурим немного и двинемся…
– А это? – Алексей кивком головы указал на окровавленную салфетку, так и болтавшуюся на колючей ветке.
Наталья осторожно отцепила мягкий и влажный еще обрывок, повертела в руках:
– Максимум что могло случиться – так это порезанный палец. В любом случае, потеря такого количества крови не представляет угрозы для жизни…
Вдруг Рыжий зарычал, оскалив острые клыки и вздыбив на загривке шерсть.
– С-с-см-ма-а-атрите! – вскрикнул Геннадий.
Бледный до синевы, с округлившимися от ужаса глазами, трясущейся рукой он показывал куда-то вверх. Все обернулись.
– А-а-ах! – вырвалось у Марийки.
– Боже правый! – Фёдор перекрестился.

Остальные, казалось, потеряли дар речи. И было от чего… Траверсом склона, почти у самого гребня неторопливо и практически бесшумно двигался всадник.

Подсвечиваемый сзади лучами заходящего солнца, он сам как будто светился кроваво-красным светом. Совершенно четко просматривался закрывавший всю фигуру широкий длинный плащ, широкополая шляпа на голове. Лошадь с притороченными к седлу переметными сумами, низко наклонив голову, медленно переставляла ноги, не разбирая дороги, словно плыла над землей в колышущемся мареве раскаленного воздуха.

Пугающее видение проследовало через довольно-таки протяженное открытое пространство, потом немного изменило направление и через несколько мгновений скрылось за скалистым хребтом, оставив невольных зрителей стоять в полном ступоре онемевшими каменными истуканами…

– Эй, вы чего? – знакомый голос не сразу вернул способность двигаться и соображать.
– Ау-у! Отомри! Чё эт с ними?
Ребята с застывшими взглядами, не в силах стряхнуть с себя оцепенение, один за другим оборачивались. Снизу поспешно поднимались Лёлька и Матвей.
– У вас такой вид, будто привидение увидели, – хихикнул мальчишка, поводя рукой из стороны в сторону перед остекленевшими глазами старшего из своих дядьёв.
– Даже представить себе не можешь, насколько ты прав! – к Дмитрию первому вернулась возможность говорить. – Именно его мы и видели. Вот как тебя сейчас…
– Массовый психоз, точно! – пришел в себя Сергей
Фёдор опять перекрестился и растерянно уточнил:
– Так это не ты шлялся там, наверху?
– А-а-а… Так вы тоже его видели? – обрадовался Матвей. – А мы еще…
– …мы еще нашли место для ночевки, – перебил его Лёлька, исподтишка показав кулак. Почему-то ему совсем не хотелось ставить всех в известность о переговорах со странным дятлом.

Мотька округлил глаза и прикрыл рот ладошкой: молчать – так молчать…

****
Место оказалось вполне себе удобным для того, чтобы поставить палатки. Крутой склон вытягивался здесь в почти горизонтальную площадку, сплошь покрытую высокой жесткой травой. Со всех сторон ее закрывала хвойная поросль, кое-где перемежавшаяся толстыми дуплистыми стволами старых деревьев. Сверху нависал небольшой каменный козырек, над которым угадывались очертания отвесной, едва ли не вертикальной скалы. И что особенно радовало – наискосок через всю поляну бежал небольшой говорливый ручеек.

Более детально обследовать окрестности не было уже никакой возможности: темнота накрыла поспешно разбитый лагерь, как это водится, совершенно внезапно. Но если уж совсем честно, не было и ни сил, и ни желания. Усталость поглотила все тревоги и беспокойства, вытеснила на задворки сознания любые мысли о загадочных событиях последних дней. Если бы можно было каким-то волшебным образом перенестись домой… Марийка с трудом подавила рвущийся из глубины души стон. Даже ее неуютная съемная квартирка отсюда, из Приозерских гор, казалась раем: и шершавая со сколотой эмалью ванна, и продавленный комкастый диван, и допотопная кухонная плита с неработающим авторозжигом…

Похоже, не одной Марийке совершенно не хотелось ни двигаться, ни даже разговаривать. В тишине приготовили еду, в тишине съели скудный и не очень-то калорийный ужин, не создававший даже иллюзии сытости. И также в тишине апатично расползлись по палаткам. Оставшиеся у костра дежурить Дима с Лёлькой сидели в полном молчании. Только Рыжий время от времени настороженно поднимал голову, скалил зубы и негромко рычал то в сторону нависавшей над поляной скалы, то в противоположном направлении – туда, где внизу за зеленой стеной деревьев бушевала река. Марийка попыталась было уговорить его лечь спать, но пес предпочел нести сторожевую службу и наотрез отказался уходить в палатку.
Едва закрыв глаза, Марийка сразу же провалилась в тяжелый глубокий сон смертельно уставшего человека. Ревела в скалистом ущелье река, выл ветер, раскачивались и шумели макушки деревьев, беспокойно ворчал Рыжий, где-то по каменным осыпям бродил страшный черный призрак в треуголке. По тугому куполу палатки бойко забарабанил дождь, прогрохотал совсем рядом камнепад. У костра чертыхались мужики, торопливо сооружая из куска полиэтилена импровизированный тент. Только всё это не имело какого-то особого значения. Важно было другое. Что-то совсем другое… То, что изменилось за эти четыре дня в горах…
Почему-то было холодно и темно. Диванчик в телестудии, на котором под прицелом камер, скрючившись, лежала Марийка, оказался чересчур жестким. Анька, опустившись рядом на корточки, пыталась пуховкой припудрить ей носик.
 Восседавший  на высоком табурете, как всегда представительный и солидный, Виктор сдавленно прошипел:
– Не, ну ты посмотри, спят, так их перетак!..
– Да пускай спят! – шепотом ответил незнакомый голос, по всей видимости, оператора, стоявшего в темноте за камерой.
– Замерзнут… – это уже Анька.
– Р-р-р-р… – не пойми откуда взялся Рыжий.
– Тише ты!
– Давай!
– Аха!
Вж-ж-жик – оператор расстегнул молнию на огромном кофре. Вж-ж-жик – застегнул снова.
– Вот так…
– Стой!
– Р-р-р-р…
– Сожрет…
– Т-с-с-с…
– Гав!!! – резкий звук, как брошенный в зеркальную гладь водоема камень, разорвал зыбкую картинку множеством концентрических волн…

Ночь пролетела, как будто ее и не было. Казалось, вот только закрыла глаза, а уже белесый рассвет проник в палатку и пробивается сквозь сомкнутые веки. Потягиваясь и болезненно морщась, Марийка потянула за бегунок молнии и лениво высвободилась из спальника. Ни Лёлькиного спальника, ни самого Лёльки рядом не было. Не было и Рыжего. Тревога царапнула острыми когтями, прогоняя остатки сна.
Марийка поспешно выползла наружу. Утро встретило её хмурой тоскливой серостью. Дождь, вроде бы, закончился, но висевшая в воздухе холодная мокрая взвесь густого тумана пробирала насквозь. Зябко передернув плечами, с протяжным стоном поднялась с четверенек… Когтистая лапа железной хваткой вцепилась в похолодевшее сердце: под тентом у потухшего костра, прижавшись друг к другу спинами, и безжизненно свесив головы, плотно закутанные в спальник, неподвижно сидели двое. Олег и Дмитрий. Тут же на боку лежал пёс.

«Да что же это, Господи!» – в полуобморочном состоянии на подгибающихся ногах Марийка подошла ближе. На небольшом участке раскисшего после дождя глинистого грунта четко просматривались какие-то следы. Некто вышел из леса, сделал круг возле костра, потоптался рядом с палатками и удалился в том же направлении, откуда пришел. Пугал сам факт появления на стоянке постороннего человека. Впрочем, человека ли? Овальные отпечатки походили на следы от обуви, но не было на них ни каблуков, ни рисунка протектора…

Дрожащей рукой Марийка потрясла Лёльку за плечо, в ужасе ожидая самого худшего. Тот резко вскинул голову:
– Что? – поймал на лету скатившиеся с кончика носа очки, вернул их на законное место и, потягиваясь, недоуменно разглядывал отпрянувшую, зашедшуюся нервным смехом Марийку.

Рыжий, не открывая глаз, выпрямил спину, вытянул лапы, напрягая мышцы, потом смачно зевнул и перекатился на живот. После чего открыл совершенно счастливые, довольные жизнью глаза и помахал хвостом, показывая любимой хозяйке, как он рад ее видеть.

– Нафиг ты меня в одеяло завернул? – забарахтался Димка, пытаясь изменить положение затекшего тела.
– Это не я, – зевнул Лёлик.
– А кто?
– Наверное, он! – не переставая хихикать после перенесенного нервного потрясения, Марийка показала пальцем на цепочку странных следов. – Давайте, кайтесь, что за снежный человек к вам ночью приходил? Или снежная баба?
Дима потер глаза испачканными сажей пальцами, привычным жестом поскреб щетину на подбородке, рассматривая землю, и, наконец, выдал:
– Ичиги.
– Что? – не поняла Марийка.
– Сапоги такие… Кожаные…Самодельные, – безостановочно зевая, пояснил Лёлька. – Говоря на современном жаргоне, «хэнд-мейд»… Только я не знал, что их до сих пор носят.
– А чё ж не носить-то? Еще как носят. Местные охотники в основном…
– Ну, и какой же охотник у нас тут топтался?
– Хороший вопрос, коллега! Если учесть, что ты дрых без задних ног… – Димка выдержал многозначительную паузу, со вкусом потягиваясь.
– Да чья б корова мычала! – беззлобно огрызнулся Лёлик.
– Может, ик, кто из наших, ик? – неуверенно предположила дохохотавшаяся до икоты Марийка.
– Например?
Марийка пожала плечами, тщетно пытаясь унять икоту.

Лёлька с трудом поднялся, прошелся туда-сюда, поставил свою ногу рядом с одним из отпечатков. След от ичига оказался значительно меньше.
– У меня обувь сорок четвертого размера. А этот… Ну, наверное, тридцать девять-сорок?
– У меня тридцать девятый, – Марийка тоже в свою очередь примерилась к отпечатку. Он оказался больше. – Я бы сказала – сорок-сорок один…
– Друзья мои, – поморщился Дима. – Размер ноги этого таинственного призрака никоим образом не поможет нам прояснить ситуацию…

– Так, и что у нас нынче плохого? – из своей палатки, кряхтя и охая, вылез Сергей.
– Плохого, пожалуй что, и ничего… Ф-ф-ф-ф-ф… Ф-ф-ф-ф-ф… – Лёлька, стоя на коленях у костровища, уже принялся раздувать огонь, подкладывая понемногу припрятанный с вечера под тентом сушняк. – А вот непонятностей опять целая куча. Эй, Рыжий, ты чего?

Собак, не отрывая раздраженно подергивающегося носа от земли, прошелся вдоль оставленных чужаком следов, пробежал по кустам вокруг палаток, недовольно фыркнул и поскреб землю всеми четырьмя лапами так, что в разные стороны полетели мокрые комья. Потом сел, задрал вверх свою огромную морду и принялся подвывать, перемежая длинные стонущие рулады каким-то растерянным ворчанием.

Из палаток высыпали все остальные.
– Что происходит?
– А?
– Где?
– Чего?
– Опять?
Марийка попыталась успокоить разволновавшегося пса. Не тут-то было! Он всего лишь на секунду отвлекся от своего важного занятия, взглянул на хозяйку влажными и очень серьезными глазами, сказал проникновенное грустное «гав» и продолжил свои причитания, уставившись куда-то поверх каменного козырька.
– Что-то ему там не нравится. Эй, дружище, пойдем, посмотрим, что ли… – предложил Алексей.

Рыжий вскочил, нерешительно потоптался на месте и вопросительно глянул на Марийку. Она тут же откликнулась:
– Ну что за радость по скалам скакать? Выдалась возможность отдохнуть, так ведь нет… Надо опять куда-нибудь залезть! Эй, подождите, я с вами!
– Я тоже! – засобирался Матвей.
– И я! И я! – одновременно подхватились братки.
Спустя минуту маленькая экспедиция двинулась вверх по склону в обход нависавшей скалы.
– Вы там особо не задерживайтесь! – крикнул вдогонку Дмитрий. – А то завтрак без вас съедим!

****
Идти налегке, без рюкзаков, было сущим удовольствием. Поднявшееся над горизонтом солнце еще не успело высушить следы ночного дождя. Листья, хвоя, трава сверкали мириадами бриллиантовых искр. Легко дышалось свежим прохладным воздухом. Собака, прихрамывая, рысцой бежала чуть впереди, выбирая направление движения, и совсем скоро вывела на прижим над тем самым каменным козырьком, который так хорошо был виден снизу из лагеря.

На нем вплотную к отвесной стене скалы отчетливо просматривалось какое-то подобие тропы. На глинистой вперемежку с камнями почве трава почти не росла, а потому ничего не скрывало утоптанную колею. Вчера вечером, когда спускались к облюбованной Лёлькой роще, они промахнулись мимо нее совсем чуть-чуть. Если бы взяли слегка левее, то вышли бы как раз к этому месту. Друзья переглянулись и, не сговариваясь, двинулись вперед, стараясь держаться как можно дальше от обрыва.
Метров через сто тропа закончилась под осыпью некрупных каменных обломков у нагромождения огромных округлых валунов. Всё. Дальше идти некуда.

Рыжий так не считал. В несколько прыжков взмахнул на самый верхний  камень и лег, свесив голову с другой его стороны, так, что ребятам виден был только его нервно подергивающийся хвост. Потом внезапно отпрянул и призывно залаял, нетерпеливо переминаясь всеми четырьмя лапами.

– Иду, маленький! – Марийка, не раздумывая, полезла следом.
За ней двинулись все остальные.

Здоровенный, поросший мохом камень загораживал довольно-таки обширную дыру в скале. Что за ней скрывалось, было никак не разобрать. Своды и пол, по-видимому, просторной пещеры терялись в кромешной темноте, звуки отражались от них гулким неразборчивым эхом, а фонарей, естественно, с собой ни у кого не оказалось. Рыжий прижался к Марийкиным ногам и протяжно тоскливо завыл. Даже у видавших виды и совсем не пугливых мужчин побежали по коже мурашки.
– Чертовщина какая-то, – осипшим напряженным голосом выразил общее мнение Алексей.

Понадобилось несколько часов, чтобы спуститься в лагерь за веревками, фонарями, сделать заготовки для факелов и вернуться обратно теперь уже в полном составе, позабыв про приготовленный завтрак, так и оставшийся в котле у медленно затухающего костра.

Привычным жестом защелкнув карабин страховочного троса, другой конец которого привязал за стволик чахлого кедра, для надежности зафиксировав весомым обломком породы, Димка сел у отверстия в скале на выступающие камни. Посветил вниз мощным автомобильным фонарем. Хмыкнул: пещера, действительно, выглядела очень просторной, и дальние ее своды терялись во мраке, но пол оказался совсем рядом. Метра два-три нужно будет спуститься на веревке, а дальше – без особого напряга по обвалившимся крупным камням. Отдал фонарь Лёльке, надвинул на лоб и включил фонарик поменьше и, кивнув Фёдору: «Трави понемногу!», – шагнул в темноту.
Столпившиеся у лаза ребята нетерпеливо подпрыгивали на месте, по очереди заглядывая вовнутрь. По тому, как метался из стороны в сторону бледный лучик света, то и дело задерживаясь то тут, то там, можно было судить о Димкиных передвижениях.

Анжелика с азартно сверкающими глазами не особо отставала от остальных, в отличие от своего совершенно деморализованного бойфренда, который устроился в сторонке и что-то шептал синими трясущимися губами, опасливо косясь на напряженно притихшего Рыжего.

Наконец, свет фонарика перестал хаотично скакать по сторонам – Дмитрий больше не вертел головой и поспешно возвращался к выходу. Взобрался на каменную кучу и кивнул: поднимай, мол. Дважды просить не пришлось. Фёдор с помощью брата одним мощным рывком втянул его наверх. Лёлька подал руку, помогая выбраться наружу.
Молча, ни на кого не глядя, Дмитрий отстегнул от пояса стропу, присел на ближайший камень и закурил. Только сейчас стало заметно, как дрожит сигарета в сильных обветренных пальцах.

Девять пар глаз смотрели на него в немом ожидании. Мучительно медленно тянулись секунды, пока, наконец, он смог произнести:
– Там… такое…

Суровый, не склонный к сантиментам мужчина обвел своих спутников полным боли и ужаса взглядом стальных серых глаз. Задержался на Лёльке:
– Похоже, мы нашли твой караван…

****
Чадящий костер тусклым мерцающим светом отбрасывал рваные дергающиеся тени на неровные каменные своды, но не мог ни согреть, ни просушить мокрую наскрозь одёжу. Студеная сырость пробирала до самых костей. Прилипшее к телу воглое  исподнее отнимало последнее тепло. Но в пещере хотя бы сверху не лилась вода, как лилась она под разверзшимися хлябями небесными.

Михейка, подсунув под голову котомку, скорчился на каменном полу, устланном тонким слоем колючего лапника, под сырой тяжелой суконной епанчой, которой накрыл его сердобольный Семенов. В шахтах Энских заводов, где прошло все его детство и отрочество, было также холодно и мокро, а потому физические страдания стали уже привычными и обыденными, и терзала сейчас отнюдь не телесная, но душевная боль. Жизнь никогда не была добра к нему, и те крохи тепла и любви, перепавшие в столь недолгой еще жизни, вспоминались с острой жгучей тоской, захватившей все его существо без малейшего остатку. Подумалось про мамку. Ее Михейка и не помнил почти – Господь прибрал рабу божью Параскеву в его, Михейкином, младенчестве. Только запах – запах покоя и сытости. А еще голос. Как у ангела... Тут же привиделась тетка Агафья, замахивающаяся на него грязной вонючей тряпкой. И дед Егор, как приблудной собачонке, кидающий от щедрот своих обломок прогорклого сухаря.

Вздохнул, прогоняя дурные мысли, покрепче прижал к груди худые коленки. А вот в доме дяденьки Михайлы так хорошо было возле горячей печки слушать байки денщика Степана и жевать стряпанные кухаркой Авдотьей подовые  пироги. И никто не считал, сколько он съел этих самых пирогов. Авдотья украдкой подкладывала всё новые, вздыхала и гладила мягкой белой рукой его, Михейкины, непослушные вихры. И дяденька Михайло, которому Михей пуще смерти боялся в чем-нито не угодить, бывало, заходил на кухню, усаживался рядом на скамью и тоже слушал Степановы россказни, жевал пироги, задумчиво хмуря кустистые брови…

От таких мыслей стало еще горше, защипало в носу, и ком подступил к горлу. Стараясь не хлюпать, Михейка залез под епанчу с головой и попытался дыханием согреть закоченевшие пальцы. Скоро, совсем скоро всё это закончится. Говорят, пару дней – и уже за хребтом. А там – жильё, теплый ночлег, да и лошадей можно взять в замену тем, кои в пропасть сорвались – ох, страх господень! – да в пучине водяной сгинули. Михей торопливо перекрестился.

Неожиданно зарычала собака, доселе тихонько лежавшая у ног мунгальских попов. Михей высунулся из-под сукна. Сидевшие у костра казаки замолчали и, скорее раздосадовано, чем насторожено, обернулись. Собака, громко лая, темной тенью метнулась к выходу.

– От це ж скаженна  псина, – зевнул молодой купчина и запахнул азям, укладываясь поближе к костру на жиденькой кучке лапника.
– Эй, ваше священство, уйми скотину! – подал голос молчаливый угрюмый урядник.
 
Ламы обеспокоенно завозились в своем углу и что-то залопотали на их тарабарском наречии, испуганно тыча пальцами в черную дыру лаза. Где-то там, в темноте, хрипло и зло лаяла собака, заглушая вой ветра и еще какой-то непонятный шум, шорох осыпающихся камней, хруст сушняка… Вдруг темнота раскололась огненным зигзагом молнии, страшный раскат грома на мгновение оглушил, лай сменился истошным визгом и отчаянным свирепым рычанием. В черном проеме показалась огромная туша собаки. Она пятилась назад в пещеру, захлебываясь лаем и визгом, время от времени делая выпады вперед, клацала зубами, пытаясь отогнать невидимого врага.

Молодой купец сдавленно пискнул. Его товарищи испуганно вжались в стены. Вскочил Семенов, хватая мушкет , за ним кто-то еще, потом урядник… Все они бестолково толкались, налетая друг на друга в полутьме пещеры. Упала и отскочила в сторону натруска , глухо ударившись деревянным боком о камень. Прогрохотал выстрел, полыхнула огненная вспышка, пещеру заволокло едким пороховым дымом. Собака взвыла и с яростным ревом опять ринулась наружу. Семенов в два прыжка очутился у выхода, но раздался странный свистящий звук, он вдруг остановился, как будто налетел на невидимую преграду, и начал медленно оседать, заваливаясь на бок.
Оттолкнув обмякшее тело в сторону, в пещеру ворвался какой-то человек, резко взмахнул рукой, выкидывая вперед что-то блестящее, и один из лам, оцепеневший Михейка не разобрал который, едва успевши подняться на ноги, захрипел, забулькал и свалился, подмяв под себя второго. В проем скалы посыпались темные фигуры: одна, другая, третья…

Урядник к тому времени успел зарядить мушкет. Выстрел. Крик. Вроде бы, кто-то из нападавших, за дымом не было видно, упал… Еще одно молниеносное движение, свистящий звук кистеня , хруст пробиваемой кости, и урядник рухнул рядом с костром, зацепив ногой и разметав поленья. Тут же возле него прямо на малиновые раскаленные угли упал еще кто-то, и стало совсем темно.

Михей, не в силах пошевелиться, широко раскрытыми глазами таращился в темноту, ничего не видя, только ощущая тошнотворный сладковатый запах. Такой же был на скотном дворе, когда дед Егор резал скотину… Пещера наполнилась страшными звуками: глухие удары перемежались стонами и вскриками, топот, богохульная брань, хриплое надрывное дыхание, возня… Прямо на Михейку сверху упало большое грузное тело, и что-то теплое выплеснулось на лицо и шею. Высвободил руку, потрогал пальцами. Липко… Кровь! Конвульсивно дернулся, пытаясь оттолкнуть от себя покойника.

– Эй, ташши огонь! – вдруг рявкнул грубый надтреснутый голос. Михей замер. – Петька! Глянь, кто там еще барахтается! Не всех, что ль, ухайдокали ?
В пещере замелькали факелы, скупо освещая картину произошедшей бойни. «Господи, боже правый! Спаси мя, грешного, избави от мук, – Михейка в ужасе зажмурился, – Да воскреснет бог, и расточатся врази его, и да бежат от лица его ненавидящии его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси…»

В лицо пыхнуло жаром от поднесенного факела, Михей открыл глаза и обреченно взглянул в глаза своей смерти. Они оказались светлыми и чистыми. Под белесыми бровями и упавшими на лоб светлыми всклокоченными волосами. Кудрявая бородка обрамляла исхудалое лицо, исказившееся вдруг непонятной гримасой. Михейка чуть было не вскрикнул от неожиданности, узнав в душегубе своего давнего знакомца. Тот судорожно отпрянул. Узнал… Да и как не узнать… За ним ведь, за Михейкой, рискуя жизнью, сиганул в обвалившуюся конуру  каторжный рудокоп Петруха, Терентьев сын. И выбирались потом из той могилы вместе, бок о бок, разгребая голыми руками каменья да смерзшиеся комья земли, задыхаясь и захлебываясь грязной жижей. И выползли-таки, на последнем издыхании, ободранные, опухшие, но живые. Побратались, обменявшись крестами нательными, а крестный брат, он паче кровного… И случилось то не далее как третьего лета. Вот же ж, как планида повернулась…

– Ну, чего там, Петька? – тот же надтреснутый голос выдернул из оцепенения.
– Мертвяк… – с деланным безразличием ответил бывший каторжник, наклонился пониже, приложил дрожащий палец к губам и быстрым движением прикрыл михейкину голову свободным уголком епанчи.

****
Веселый смех, раздавшийся вдруг в полной тишине, больно резанул по ушам. Анжелика, с видом маленького ребенка, которому пообещали долгожданный подарок, подпрыгивая на одном месте, довольно хлопала в ладоши.

Видно было, как Дмитрия передёрнуло:
– Там… Там трупов дофига… Вернее, уже скелетов…
– Ах, ну кому теперь до этого есть дело! – небрежно отмахнулась престарелая красавица. – Главное, мы добрались до… – она внезапно осеклась. – Ну, в общем, нашли этот караван! Геша! Мон ами! Сейчас же спускайся вниз! Пещеру надо как следует осмотреть!
Генка упрямо помотал головой, покрепче ухватился за ближайший выступ скалы, как будто боялся, что его насильно запихнут в эту черную дыру, и совершенно неожиданно выдал:
– Думаешь, найду я для тебя эти чертовы сокровища, а ты мне потом каменюку на голову свалишь. Как бы нечаянно… Сама лезь, старая ведьма! Компания для тебя там будет самая подходящая!
– Что ты несешь, идиот!!! – злобно прошипела Анжелика.
– Так точно: идиот! – неожиданно спокойно согласился Геннадий. – Не был бы идиотом, так и не связался бы с тобой…

– Молчать! Оба! – гаркнул немного пришедший в себя Дима. – Кто из вас идиот – потом разбираться будем.
– Гав! – поддержал его Рыжий.
Анжелика картинно надула губки, но алчный блеск в ее широко распахнутых наивно-голубых глазах не погас. Лёлька содрогнулся: настолько зловещий вид был у этой с детства ему знакомой молодящейся маленькой старушки.

– Если мы вот здесь – Дмитрий пнул ботинком ближайший камень, – разберем завал, то сможем спуститься вниз без веревки. Ну! Раз-два! Начали!
Рыжий первым кинулся разгребать своими мощными лапами мелкую осыпь. Мужчины, тем временем, растащили камни покрупнее и с помощью импровизированных рычагов и веревок отодвинули два последних, самых больших. Открылся широкий проем. Скатившиеся вниз в результате давнего обвала камни образовывали здесь что-то вроде ступенек, спускавшихся к самому дну пещеры, многие годы бывшей склепом для… Лёлька с трудом проглотил застрявший в горле комок, судорожно вдохнул холодный затхлый воздух… Господи, для скольких же человек?..

В неровном свете чадящих факелов и мертвенно-бледных лучах фонарей сквозь прорехи полусгнивших одежд белели кости. Скалившиеся дьявольскими ухмылками, черепа следили за пришельцами пустыми глазницами. Скелеты располагались хаотично, валялись на полу навзничь, скрючившись в позе эмбриона, сидели вдоль стен. Один лежал, вытянувшись прямо поперек костровища, рядом – еще один, так и не выпустивший из рук оружия. Два… Три, четыре… Семь… А вон еще… И еще…
– Череп пробит… – негромко констатировал Алексей, поднимаясь с колен. – И у этого… А здесь ребра переломаны…

Постепенно, шаг за шагом, метр за метром осматривали пещеру. Нашли пару кремневых ружей, закатившуюся за выступ натруску, рассыпавшиеся круглые мушкетные пули, кресты-тельники, плохо сохранившиеся фрагменты каких-то кожаных ремней, вспоротых переметных сумм, кусков тканей, мехов, осколки фарфоровой посуды, рассыпающиеся в прах листы бумаги…

Рыжий не пошел вглубь пещеры. Он остановился недалеко от входа, у подножия обвала, обнюхался и начал остервенело царапать нижние камни.
– Похоже, здесь еще останки… – обратил на него внимание Дмитрий. – Федь, помоги…
Вдвоем сдвинули камни, стараясь не потревожить тех, которые повыше и то, что могло находиться под ними. Еще два костяка. Фёдор потянул за краешек блеклого длинного одеяния, в которое каждый из них был облачен. Поднес поближе к глазам оставшийся в руке кусок ветхой материи, присвистнул:
– Это ж ламы! Глянь, какая на них одежда была!
– А тот пацан, ну, ты рассказывал… – Матвей, как-то вдруг растерявший весь свой подростковый гонор, обратился к Лёльке дрожащим прерывающимся голосом. – Который пропал с караваном… Он… Ну, он тоже здесь?

Лёлька пожал плечами, не заботясь о том, виден ли его жест в полумраке пещеры, отстраненно наблюдая за происходящим. В ушах звенело. Вязкая пелена застилала глаза. Дрожали и подгибались колени. Задыхаясь, привалился к стене, остро и безнадежно осознав, что сейчас, вот прямо сейчас начнется приступ… И… тогда всё… Здесь нет ни суровых врачей со скорой, ни надежного сильного отчима, ни заботливой матери, ни даже бесконечно преданной ему всем своим маленьким сердечком Милочки. Есть только он, Лёлька и эта страшная пещера с кучей истлевших трупов. И есть люди, которые приняли его на равных, без скидок на немощь и слабость, с которыми шел он бок о бок эти долгие четыре дня, стоившие всей его предыдущей жизни. Те, кто протягивал ему руку помощи, и кому, не раздумывая, бросался на помощь он, Лёлька, с кем делил последний глоток воды и последний сухарь, с кем вместе дрожал от холода и страха, мок под дождем и изнывал от жары… Они не бросят его, не попрекнут. Но кто, черт возьми, кто дал ему право, ему, взрослому мужику, становиться обузой для этих людей, и без того измученных до последнего предела?

Постоял, прижавшись пылающим лбом к ледяной поверхности, приводя в порядок дыхание, и чувства, и мысли. Неужели отпустило? Только бы никто не заметил… Провел рукой по прямоугольным кирпичикам, из которых была сложена стена. Набрал полную грудь воздуха. Сам себе усмехнулся: а вот и фигушки! Повоюем еще … Стоп… Что-то не так… Еще раз погладил ладонью кладку. Какие кирпичи? Откуда?..

Поднес поближе фонарик, поскреб ногтем, провел по поверхности вынутой из кармана монеткой. Царапина сверкнула металлическим блеском. Тихонько позвал:
– Ребят, дайте света! Не могу понять, что здесь…
На него разом направились все имевшиеся источники освещения.
– А-а-а-ах! – взвизгнула подбежавшая Анжелика.
Вдоль отвесной стены пещеры на высоту человеческого роста были аккуратно сложены почти правильной прямоугольной формы слитки какого-то тусклого металла. Часть из них валялись тут же под ногами.
– Золото!!! – Анжелика схватила один цепкими жадными ручонками.

Сергей хотел было взять у нее слиток, чтобы поближе рассмотреть, но понял, что дама не собирается расставаться со своей добычей, усмехнулся и поднял другой. Прикинул в ладонях на вес. Тяжелый. Поцарапал. Направил поточнее луч налобного фонаря. Крякнул:
– Мн-да-а-а… Вынужден вас, мадам, разочаровать. Не золото. И даже не серебро… А что? – бросил к стене, отряхнул руки. – А вот этого я не знаю…
– Свинец! – осенило Лёльку. – Это свинец!

В наступившей тишине Анжелика, не издавая ни звука, раскрывала рот, как выброшенная на сушу диковинная рыбёшка.
– Что, старая карга, получила свои сокровища? – громко заржал Геннадий. – Долго за ними охотилась… Как потащишь-то отсюда?
– И… это… всё… Всю жизнь… Вот это я искала всю свою жизнь… Ради этого я… – она уткнулась лицом в ладони, всё громче и громче всхлипывая.
– Ну, что вы, милая! – Наталья попыталась приобнять Анжелику за трясущиеся то ли от хохота, то ли от рыданий плечи. – Ну, ничего страшного!..
– Ничего страшного??? – взвизгнула та, отпрыгнув, и сжала кулачки, как будто готовясь кинуться в драку. – Что бы ты понимала!

Ошарашенная Наталья отшатнулась. Анжелика, между тем, потихоньку смещаясь к выходу, молниеносным движением что-то выхватила из кармана курточки. Не переставая отодвигаться, медленно подняла руки на уровень глаз. Левой рукой обхватила кисть правой. В костлявых пальцах тускло блеснула матовая поверхность пистолета.

****
Хриплые голоса, сыпавшие непристойными богохульными ругательствами, долго еще метались под куполом сего зело престрашного места, ставшего последним пристанищем для Михейкиных спутников. Сам Михей, скованный ужасом, задыхался под тяжелым, пропахшим потом, табаком и дымом костра сукном, но никак не мог насмелиться пошевелиться. Вот уже стихли все звуки, надо выбираться из этой могилы и бежать. Бежать, куда глаза глядят, пока злодеи не воротились… Пущай звери дикие растерзают, нежели лютые убивцы порешат.

Отодвинул легонько епанчу. Темно. Только снаружи через дыру меж каменьями проливается едва начинающийся мутный серый рассвет. Сел. Пошарил вокруг себя трясущимися руками. Пусто. Котомку с его немудрящими пожитками разбойники забрали. Вот на кой она им? Из ценного там была только малая толика размокших сухарей да тетради с его, Михейкиными, записками… Осталась лишь спрятанная под рубашкой посылочка дяденьки Михайлы, да тяжелый медальон-змеевик на шее…

Накинув на плечи епанчу, попытался встать, но не удержался: колени подгибались и дрожали. Кружилась голова, судорожно переворачивались и сжимались внутренности от тошнотворного запаха… По стеночке опустился на холодный, липкий пол, сжавшись комочком. Ткнулся челом в чьи-то неподвижные мертвые чресла… Захолонула душа, чадящей свечой потухло сознание, силы окончательно покинули ослабевшего отрока, так и оставшегося лежать в луже чужой крови, привалившись к остывающему покойнику.

Тусклый рассвет сменился таким же серым безжизненным днем… Дождь, беспрерывно поливавший и вчера, и позавчера, и третьего дня, неожиданно закончился. Сквозь отверстие в скале было видно, как низко плывут тяжелые тучи, цепляясь за верхушки деревьев и неторопливо перекатываясь через хребет. В ущелье свистел ветер, подобно трубам иерихонским  ревела река, с грохотом сыпались лавины камней с размытых дождевыми потоками склонов.

– Эй… – сильный шум скрыл звуки шагов заглянувшего в пещеру человека.
Он нырнул вовнутрь и притаился в сумраке, прислушиваясь. Не дождавшись ответа, повторил погромче:
– Эй… Паря! Ты здесь?

Ничего… Судорожно вздохнул, перекрестился, пробормотав «Господи, помилуй», и начал потихоньку пробираться вглубь, опираясь одной рукой на стену, и осторожно ощупывая ногами неровный пол. Перешагнул через мертвое тело, обогнул выступ скалы и, хрипло дыша, продолжал двигаться в густой, липкой, черной темноте, всё чаще останавливаясь, дабы перевести дух и унять дрожь в членах. Неожиданно налетел на свисавшую с потолка каменную сосулю, больно дарбалызнулся  головой. Вскрикнув, шарахнулся в сторону. Тут же обо что-то запнулся и грохнулся оземь, но не зашибся, потому как угодил явно не на камень…

Притих, прислушиваясь. Обостренным, как у животного, слухом уловил совсем рядом чье-то частое прерывистое дыхание. Непонятной формы кучка тряпья под ним вдруг зашевелилась. От неожиданности отпрянул и, вытянув вперед руки, вслепую попытался определить, что же это такое…  Тут же отдернул ладони, наткнувшись на окоченевшее уже тело убиенного. Дышит, явно, не этот. Есть кто-то еще… Порывисто осенил себя крестным знамением. Тихонько позвал:
– Михей?
– М-м-м-м… – тихий шелестящий стон и шорох движения вселяли надежду.
Чуть изменил направление поиска и сразу же ощутил живое человеческое тепло.
– Живой… Господи святый! Живой! – лихорадочно бормотал, поспешно ощупывая сквозь заскорузлую от подсохшей крови одежду голову, шею, руки-ноги… Цел, вроде бы…
– Ты… кто?.. – осипший голос мало походил на Михейкин, но всё ж таки, то был он.
– Петруха я! – беглый каторжник помог Михею приподняться и заключил в объятия, задохнувшись от нахлынувших чувств и едва сдерживая подступившие к глазам слезы. – Идти сможешь? Они вот-вот воротятся…

Почувствовал, как Михей энергично закивал головой, закинул правую его руку себе на шею, подхватил подмышки и не без труда поставил на ноги. Медленно и осторожно двинулись к выходу, беззвучно молясь только об одном: чтобы успеть покинуть это страшное место до возвращения разбойников.

Успели… Холодный сырой воздух после пропахшей смертью каменной могилы показался райской амброзией. Всё также в обнимку, покачиваясь и поддерживая друг друга, со стороны похожие на двух пропойц, покидающих кабак, вышли на тропу и через десяток саженей свернули с нее под защиту разлапистых кедров и высоченной густой травы. Плотный туман, поднимавшийся снизу от реки, надежно скрыл их перемещения.
 
– Тута схоронишься до потёмок.
– А ты куда? К ним? – помертвел Михей, вцепившись в руку своего спасителя.
Тот кивнул:
– Харчей каких-никаких раздобуду. Да и ружьишко бы… А то как бы от голода богу душу не отдать – иттить-то неблизко, – помолчал в раздумьи, усмехнулся, цыкнув щербатым зубом. – Писульки твои умыкну, ежели их еще на растопку не пустили. Опосля  приду, и двинемся, помолясь…
– В город?
– Ну, тебе-то в город. А мне-то почто? До жилья с божией помощью вместе доберемся, а там я стороною, мимо застав, да на какую-нито заимку подамся, в работники наймусь. Глядишь, и приживусь…
– Постой! – Михейка сдернул с шеи тяжелую цепь и положил в ладонь названному брату массивный, покрытый непонятными знаками, медальон-оберег берггешворена Сибирцева. – Возьми. Тебе нужнее.
Перекрестил удалявшегося Петра и долго вглядывался в поглотивший его густой, белый, как молоко, туман…

****
– Ты всё испортил! – Анжелика закричала тонким визгливым голосом, брызжа слюной и сверкая сумасшедшими бездонными глазами. – Мерзкий маленький гаденыш! Ты во всем виноват! Всё из-за тебя! Ненавижу! Ненавижу! Надо было придушить тебя еще тогда! Щенок! Эта дура Изольда… Клуша деревенская! Теперь-то она мне не помешает. Никто не помешает.

Истеричными возбужденными выкриками она накручивала себя всё больше и больше, тряслась, как в ознобе, всем своим тщедушным существом источая жгучую свирепую ненависть. Пистолет в конвульсивно дергавшейся руке хаотично перемещался, меняя цель, пока, наконец, не остановился на Лёльке. Маленькое сморщенное личико престарелой красотки перекосилось безобразной гримасой, напрягся палец на спусковом крючке. Так, наверное, и должна выглядеть костлявая с косой.
– Лика! Что ты делаешь! Не надо! Лика! – подал голос ее приятель.
– Тебя не спросила! – взвилась Анжелика. – Тупое ничтожество! Толку от тебя, как с козла молока! Заткнись, а то будешь следующим!

Лёлька отрешенно смотрел в полумрак, скорее угадывая, чем видя черное зияющее отверстие, готовое в любое мгновение выплюнуть в него смертоносную пулю. Каким-то шестым чувством понял: вот… сейчас… И не ошибся… Но, на долю секунды опередив грохочущий выстрел, с места сорвался Рыжий, загородив Лёлика своей огромной косматой тушей. Исчезли звуки, время как будто растянулось, и исказилось пространство. Лёлька оторопело наблюдал, как вздыбив на загривке шерсть, пес несется гигантскими прыжками прямо на оружие. Промахнулась… Она промахнулась! Раздался второй выстрел – уже прицельно в собаку. Третий… Закричала Марийка. Гулкое эхо металось от стены к стене, отражалось от неровных сводов… Рыжий яростно взревел и, как заколдованный, не меняя траектории, последний раз оттолкнулся от земли мощными лапами и метнулся вперед огненным снарядом. Еще два выстрела. Почти в упор. С такого расстояния просто невозможно промахнуться… Пес сбил Анжелику с ног, подмяв ее под себя…

К ним кинулись оба братка, и Лёшка, и Димыч. Марийка, всхлипывая, медленно опускалась на колени. Лёлик, потрясенный произошедшим, никак не мог заставить себя посмотреть на Рыжего. Собаку было жалко отчаянно, до слез…
– Мария! – как сквозь вату донесся чей-то радостно-удивленный голос. – Забери своего зверюгу, пока он бабульку не сожрал!
– Ры…рыж…жий… – размазывая по щекам грязные потеки, Марийка сорвалась с места.

Когда Лёлька доковылял на подгибающихся ногах, просто не поверил своим глазам. Рыжий, живой и невредимый, придавил своим немаленьким весом насмерть перепуганную старушку, оскалив острые клыки у самого ее горла. Та что-то шептала посиневшими губами, боясь пошевелиться. Чуть поодаль, сидя на земле, и обхватив колени дрожащими руками, трясся Генка. Клацая зубами, он выкрикивал нечленораздельные звуки, пытаясь донести до окружающих какую-то очень важную информацию. Но, получив от Дмитрия звонкую увесистую оплеуху, очнулся, немного помолчал и вполне вменяемым голосом произнес:
– Собака Эрлэн-хана. Огненная собака. Чудовище из мира мертвых. Его невозможно убить. Оно пришло за нами… Оно заберет нас...

– Ну, вряд ли вы нужны хозяину подземного царства, – громкий насмешливый голос раздался как будто из ниоткуда.

Ребята изумленно переглянулись. У верхнего края обвала, на самом выходе, привалившись плечом к каменной стене, стоял человек в камуфляже. В его правой руке тускло поблескивал вороненой сталью пистолет. Чуть в стороне, там, где в пещеру первый раз спускался по веревке Дмитрий, зашуршали камни, и на выступ скалы с двухметровой высоты легко спрыгнул другой человек с охотничьим ружьем наперевес.

– А вот компетентные органы очень бы хотели пообщаться с некоторыми из вас, – добавил первый.
– Всё в порядке. Расслабьтесь, – на импровизированную сцену из-за каменных кулис вышел еще один мужчина, успокаивающе подняв вперед и чуть в стороны открытые ладони. Из-за спины его выглянула невысокая пухленькая девушка.
– Анька? Витя? – Марийка потрясла головой, словно отгоняя наваждение. – Какой странный сон… Ущипните меня кто-нибудь.
– Вам привет от Литовченки, – улыбнулась Аня.
– Да оттащите уже барбоса, а то дама действительно к праотцам отправится, – напомнил первый, поставил оружие на предохранитель и убрал в наплечную кобуру.
Марийка, легонько похлопала ладошкой по бедру, подзывая собаку:
– Иди ко мне, маленький. Брось эту плохую тетку, а то еще бешенство подхватишь.
Пес недовольно заворчал, но снял лапы с анжеликиной костлявой груди, сурово гавкнул ей прямо в побелевшее, покрытое капельками пота лицо, обрызгав слюной, и, подойдя к Марийке, послушно сел у ноги.

Анжелика, как-то вдруг растеряв весь свой шарм и разом превратившись в согбенную морщинистую старушонку, медленно приподнялась и села, глядя прямо перед собой безжизненными пустыми глазами. Лёлька забрал пистолет. Такой был когда-то у деда. Нагретый чужой рукой металл как-то очень знакомо лег в ладонь. Покачал кистью, примеряясь к непривычной тяжести, потом обхватил рукоятку и положил палец на спусковой крючок…

Яркая вспышка резкой пронзительной болью разорвала мозг. Вот он, Лёлька, маленький мальчик, стоит над распростертым телом деда, сжимая в ручонке тяжелый и почему-то теплый пистолет. Потом… Что же было потом?.. Что?.. Что?.. Но нет, видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Впрочем, уже неважно. Главное, что это он, именно он застрелил тогда деда. Лучше бы не вспоминал. Как теперь жить с таким…

– А ведь пулевых ран нет, – Алексей присел на корточки перед Рыжим, внимательно осмотрел опаленную на груди шерсть и озадаченно почесал щетинистый подбородок. – Пять выстрелов, из них как минимум два просто не могли не попасть в цель… И ничего… Чудеса…
– Огненная собака Эрлэн-хана… – клацнул зубами Геннадий.
– Ловкость рук и никакого мошенства, – усмехнулся человек в камуфляже, защелкивая наручники на запястьях Анжелики, а потом и ее бойфренда. – Не зря ж я поменял патроны на холостые. Хотя, собак, конечно, везунчик. Мог и не выжить…

Голос был молодым и смутно знакомым. Лёлька потер грязной ладонью лоб и прищурился, всматриваясь в его лицо. Спросил:
– Ты… Вы… Мы… Мы же где-то встречались?
И уже знал ответ: тот самый лейтенант в тесном прокуренном кабинете капитана Литовченко.
– Так точно! – камуфляжный привычно козырнул. – Лейтенант Кравцов!
– Вся остальная мистика – тоже ваших рук дело?
– Ну, смотря что… Нам чужой славы не надо. Меня, кстати, Романом зовут. Это, – он кивнул на человека с двухстволкой, – Баир. Ну, а Виктора и Анну вам уже отрекомендовали. Сами можете не представляться – кто есть кто, мы знаем.
– Давайте-ка, друзья мои, вернемся на стоянку, – устало вздохнул Виктор. – Разговор предстоит долгий. Мы там у вас, кстати, подхарчились Лёлькиной похлебкой. Съедобная была. Почти. Так что, придется вам заново завтрак варить.

****
Спустя полчаса на площадке под каменным козырьком, где теснились палатки, расположились все участники этой походной драмы. Небольшой костерок привычно облизывал языками пламени помятый походный котел.

Роман извлек из рюкзака тщательно завернутую в прозрачный полиэтиленовый пакет толстую пачку обычной офисной бумаги. Протянул Лёлику:
– Держи. Литовченко просил передать. Сказал, ты непременно захочешь это увидеть.
Лёлька ободранными отекшими пальцами развернул пакет и ахнул. Он держал в руках ксерокопии Михейкиных записок из Кощеевой папки. Выдохнул:
– Откуда?
– Всем отделом ночь напролет копировали. Подлинники тащить с собой в горы, как ты сам понимаешь, не есть гуд…– пояснил Роман. – Накануне вашего отъезда задержали одного кадра, По глупости, собственно, попался. Дэпээсники за какое-то мелкое нарушение хотели его остановить. А он по газам и попытался скрыться. Догнали. Упаковали. Машину досмотрели, опа! – оружие, кейс с большой суммой наличных, да еще какие-то явно антикварные вещицы. Ночь просидел в камере, а с утра каяться начал. Этих двоих – Роман кивнул на злобно сверкнувшую глазами Анжелику и ее приятеля, – мигом сдал...

– Это всё она, старая ведьма – выкрикнул Геннадий. – Толкнула старика… Этого, который коллекционер… Он и шваркнулся головёшкой об какую-то железную дуру. И куртку этого парня велела привезти, чтобы на него подумали...
– А где вы ее взяли-то, куртку? – удивился Лёлька.
Генка помотал головой, продолжая топить свою подругу:
– Не знаю. Она своего громилу за ней отправляла. Ну, того, которого взяли. Понятия не имею, чего их связывает... Он совсем недавно у нее шестерить начал. Я слышал, они договаривались кого-то попугать. Ну, там, аварию небольшую устроить, окна побить, еще там всяко...
– Значит, моя разбитая машина – это ваших рук дело, – прошипела Марийка.
– Не моих! Её!
– Стрельба по окнам, угрозы по телефону… – напомнил Лёлька. – И ради чего…
– Мы не хотели никого убивать. Мы только хотели найти сокровища.

– …вот тут Литовченко подключился, – продолжил свою мысль Роман.
– Этот ваш капитан сложил два и два и уже к обеду разыскал Виктора, – вставила свои пять копеек Анька, – ну и я, вроде как, тоже в курсе была, поэтому скинуть меня с хвоста у них не получилось…
– Обдумали мы это дело и решили, что надо вас догонять любой ценой. Собрались быстро и уже под утро выехали из города. Повезло, что Баира застали на заимке, он-то нас и провел короткой дорогой – ведь у вас почти сутки форы было. Уж извините за наш маленький спектакль. Мы совсем не собирались вас пугать. В общем-то, спонтанно вышло. Ведь по большому счету против этих – только показания их подельника, ну и косвенные улики… Вот мы и решили нагнать страху и спровоцировать на активные действия.
– Да уж, – фыркнула Наталья, – страху вы нагнали с избытком.
Роман довольно ухмыльнулся:
– Мы старались…
– А собаку-то вы где взяли? – поинтересовался Дмитрий
– Мы?
– Ну, а кто?
– Вообще-то это у вас надо спросить, откуда взялась собака. Знали бы, как она нам мешала!

Рыжий вытянулся на земле, положив большую голову на передние лапы, и, казалось, внимательно прислушивался к разговору.

Роман пошевелил в костре толстое полено, подкинул сушняка, потом присел возле собаки. Погладил по голове, потрепал холку:
– Ай, молодец! Хороший собак! Похож на бурят-монгольского волкодава. Может, метис, конечно. Но очень уж похож…

Рыжий безропотно терпел такое совершенно неслыханное панибратство, даже позволил заглянуть себе в пасть.

– А ведь щенок еще. Зубы не все поменялись. Месяцев шесть-семь. Уже сейчас слоненок! А еще подрастет немного, заматереет…Ого-го будет! А давай-ка посмотрим, что у тебя с ногой…
Рыжий оскалился, но послушно подставил правую заднюю лапу.
– Старая рана на бедре. Не пойму от чего. Вроде пулевая, но какая-то… не такая… Затянулась уже. Шрам слишком уж большой. И выходного отверстия нет. Больно? Ну, ладно, ладно… Не буду.

– А вторую собачку Фу мы так и не нашли… – вздохнула Марийка. – Жаль… Напрасно охотился за ней Кощей и Анжелика с Генкой.
Повисла тишина. Каждый думал о чем-то своем. Наконец, Лёлька нерешительно  и, вроде бы, нехотя произнес:
– Так ее и не было. В документах говорится только об одной священной ламской собаке. О второй – ни слова. Не было второй фигурки. Ну, да и первой тоже не было. Китайские перебежчики везли с собой не статуэтки, – Лёлька запнулся, потом кивнул головой на Рыжего. Тот открыл глаза и приподнял уши. – Они везли живую собаку. Таких разводили в буддийских монастырях. Называли священными четырехглазыми собаками. Считалось, что вторая пара глаз у них всегда открыта, даже во сне, – Лёлик провел рукой по лохматой морде, показав на две рыжие отметины на лбу. – Они видят злых духов и охраняют от них хозяев. Их-то сейчас и называют бурят-монгольскими водолазами или хотошо – дословно переводится как «дворовый волк» или «собака, охраняющая двор».

Молодой человек покопался в бумагах. Рыжий за ним внимательно наблюдал.
– Вот, гляньте! Я всё никак не мог понять, где мог видеть эту нашу псину… В записках Михея! Вы только посмотрите: один в один!
Листочки пошли по кругу. На одном был буддийский монах в длинном халате с огромной лохматой собакой. На втором, незаконченном, четко прорисованная собачья голова: широкая морда, мощный загривок, висячие, чуть приподнятые крупные уши, два пятна на лбу над глазами…
– Ну, значит, мы нашли священную собаку Будды из того каравана, – Марийка улыбнулась и, помолчав, добавила: – А ведь я, когда первый раз разбирала Кощееву папку, этого лысого чувака приняла за женщину.
Рыжий тоже ткнулся носом в картинки. Обнюхал. Брезгливо фыркнул. Наклонил голову набок, с любопытством рассматривая.
– Знаешь, кто это? – спросила Марийка.
Пес отрывисто гавкнул, отвернулся и, ворча, улегся на землю, свернувшись калачиком.

– Ну вот, – огорчился Матвей. – А мы-то думали, собак нам сейчас всё и расскажет…
– Так он и сказал. «Гав» это. Чего непонятного? – пояснил старший из его дядьёв.
– А почему Генка называет его огненной собакой? – не унимался мальчишка.
– Это, как говорится, совсем из другой оперы, – пыхнул трубкой Баир. – Люди верили, что эти вот собаки – хотошо – провожают души умерших на тот свет к их последнему пристанищу. А в шаманской мифологии существует такой Эрлэн-хан. Хозяин подземного мира – мира мертвых. У него есть собака. Впрочем, собакой Эрлэн-хана или Огненной собакой местные охотники спокон веков называли лисицу. Скорее всего, две легенды просто наложились друг на друга.
– А сребропромышленник Сибирцев, – включился в разговор Лёлик, – якобы раскопал проклятую могилу какого-то древнего вождя. За это местная шаманка пообещала ему, что придет Огненная собака Эрлэн-хана, чтобы вернуть мертвым взятые у них вещи. А заодно и его заберет на тот свет.
– Забрала? – Анька широко распахнула огромные голубые глазищи, по-детски приоткрыв пухлые губки.
– Насколько я знаю, нет. Ну, по крайней мере, не тогда. А вот караван, с которым Сибирцев отправил найденные в могиле цацки, пропал. Выжил ли кто-то из людей, кроме моего пращура, неизвестно, – Лёлька вытащил копию листка, на котором неизвестный ему Михейка нарисовал много-много лет назад мужской профиль. Его, лёлькиного, пращура. Как две капли воды похожего на него, на Лёльку.

– Ну ладно, – махнул рукой Виктор, – я готов поверить, что Рыжий – это и есть та собака, которую везли беглые монахи. И он больше двухсот лет скитался по горам, пока не прибился к Марийке. Но скажите мне, черт побери, откуда взялся свинец??? Серебро превратилось? Или золото? Просто алхимия какая-то…

Лёлька почувствовал, как щеки его заливаются краской.
– Э-э-э… Мн-н-н… Видите ли… Никакого серебра тоже не было, как не было собачки Фу…
– Как не было? А что тогда везли в слитках с сереброплавильного завода?
– Ну так, свинец и везли… На Энских заводах он был побочным продуктом выплавки серебра. Огромные его партии поставлялись в казну для отливки пуль, дроби… А еще отправлялись на Колыванские заводы. Потому как по применявшейся тогда технологии чистое серебро можно было выделить из руды только при наличии в плавке большого количества свинца. А тамошние, колыванские, руды свинцом были бедны. Вот и тащили с Энских заводов через сотни верст помимо серебра, еще и свинец… А, кстати, в энском серебре в немалых количествах содержалось и золото. И как раз примерно в те годы, когда пропал караван, проводились первые опыты по его отделению.
– Но ты же сам говорил…
– Ну-у-у, человеку свойственно ошибаться. Умная мысля, как говорится, приходит опосля. То, что мы… Ну, ладно, ладно…То, что я прочитал как «слитки», на самом деле надо читать «свинки». Вот смотрите, – Лёлик взял прутик, расчистил ногой от хвои и опавших листьев кусочек земли и начал чертить закорючки. – Сочетание букв «ИНКИ» схоже в написании с «ИТКИ». Буквы «И», «Н», «К» писались, в принципе, одинаково и представляли собой две скобочки, такие, как при изображении на письме грустного смайлика. Вот так…
Лёлик нарисовал на земле эти скобки: ((. И продолжал:
– Буква «Т» состояла из трех таких скобочек – на земле появилось (((– и сверху чертилась небрежная загогулина. То есть сочетание «ИНКИ» изображается восемью скобками, а «ИТКИ» – девятью. Разница невелика и вполне можно перепутать. Смотрите дальше: буква «Л» писалась двумя наклонными палочками, пересекавшимися в верхней части и напоминала шалашик. Буква «В» в ряде случаев походила на «Л» – такой же шалашик – но снизу подчеркивалась горизонтальной линией – получался равнобедренный треугольник. Ну, сейчас так иногда пишут от руки печатную букву «Д». Так что, речь в документе шла не о слитках серебра, а о свинках – слитках свинца. Такие штуки до сих пор на профессиональном жаргоне называют «чушками»…
Вокруг костра воцарилась хрупкая тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в огне. Народ переваривал услышанное, задумчиво разглядывая оставленные на земле загогулины.

– Поостерегся, видать, бригадир Суров отправлять казенное серебро по такой-то вот дороге… – покачал головой Виктор.
Матвей, отстраненно обдумывавший какую-то свою очень важную мысль, решился, наконец, ее озвучить. Толкнул коленом сидящего рядом Лёльку:
– Ты мне всё-таки скажи, раз такой умный… Михейка… он… он тоже в этой пещере?
– Да, действительно, – присоединилась к вопросу Наталья, – мальчик тоже здесь погиб?
– Вы знаете… – Лёлька поворошил угли, как будто искал под ними ответ. – На отсутствии фактов, конечно, нельзя строить доказательства. Но тем не менее…
Отряхнул руки и опять принялся перебирать лежащие у него на коленях бумаги.
– У Михея должен был быть не совсем обычный тельник. Ну, то есть, нательный крест. Они побратались с Петром, после того, как на Энских заводах выбрались из-под обвала в шахте, обменялись крестами. А у беглого каторжника он был не очень качественной отливки. Если не ошибаюсь, одна из лопастей с дефектом. То ли недолита, то ли выщерблена… Где-то видел... Да! Точно! Вот!
Матвей забрал у него листок, бегло глянул, и, хмыкнув, передал дальше:
– И что?
Фёдор задержал взгляд на небрежном наброске чуть дольше и тоже хмыкнул:
– Кажется, я понял, к чему ты клонишь. Если найдем останки с таким вот крестом, а его нетрудно идентифицировать, значит, это и есть наш мальчишка…
– Вроде бы, не было такого… – пожал плечами Алексей. – Впрочем, может, просто проглядели.
– Вот и я о том же. Тот скелет, на котором этот крест, и есть Михей. Но если такого креста не найдем, это будет означать, что мы его просто не нашли, а совсем не то, что Михея здесь нет…

****
Грохочущий раскатистый выстрел разорвал умиротворенную, расплавившуюся под жарким солнцем тишину. Вспугнутой птицей заметалось по ущелью эхо. «Грах!- Бах!» – сразу же раздались еще два, слившиеся воедино. «Ф-р-р-р» – взметнулась в небо зеленая ракета…

Багрово-красное заходящее солнце осветило стоявших на горном склоне усталых молчаливых людей и черный глубокий зев пещеры. Косые лучи упали на округлый бок большого правильной формы рукотворного каменного кургана, сложенного прямо у входа, на массивный деревянный крест и четкие ровные буквы, вырезанные на свежем срезе древесины: «Здесь закончил свой земной путь Проклятый караван. Покойтесь с миром».

Баир закинул ружье на плечо:
– Олежка! Ты идешь? Олег! Оле-е-ег!
Лёлька с трудом вынырнул из омута своих мыслей:
– А… да… Вы идите… Я сейчас спущусь.

Половина вчерашнего дня и весь сегодняшний ушли на то, чтобы соорудить в этом скорбном месте братскую могилу и захоронить в ней собранные останки. Пещеру облазили вдоль и поперек и не по одному разу, разобрали все завалы, заглянули во все закоулки. Обнаруженная уходящая извилистым коридором вглубь горы широкая трещина, закончилась глухим тупиком через десяток метров. Михея так и не нашли…
Лёлька сжал в кулак ободранные кровоточащие пальцы. «Это означает, что мы его просто не нашли и ровным счетом – ничего больше…» – устало повторил свою же фразу и потихоньку двинулся следом за товарищами, еле-еле переставляя гудящие от усталости и напряжения ноги, оборачиваясь время от времени на поставленный ими крест, распахнувший свои огромные лопасти-руки навстречу вечности.

В лагере висела непривычная тишина. Не было слышно ни смеха, ни дурашливой возни, ни колких шуток. Негромко фыркала жующая траву лошадь Дарёнка. В угрюмом молчании друзья занимались привычными уже делами: переустанавливали снесенную ветром палатку, собирали хворост, кололи дрова, разжигали костер… Все думали об одном и том же, и каждый – о своем.

Плотным серым покрывалом упали с неба сумерки. Лёлька опустился на землю рядом с Марийкой, погладил по спине Рыжего. Тот оглянулся, посмотрел на него темными грустными глазами, благодарно лизнул руку, вяло махнул хвостом и опять застыл в позе сфинкса.
– Такие-то дела, брат… – пробормотал Лёлька.

В голове билась гулкая звенящая пустота. Сковало цепями парализующее безразличие. Отпустила усталость, отступила боль, и напряжение, и чувство голода.
– Что теперь? – Марийка вслух подвела итог своим размышлениям.
Лёлька пожал плечами:
– А что теперь? – произнес, наконец, после долгой паузы. – Загадки разгаданы. Злодеи разоблачены. Вернемся домой и будем жить, как и прежде, тихо и спокойно…
– А, кстати, – встрепенулась Марийка, – где наша сладкая парочка?
Лёлька нехотя повертел головой.
– Да в палатке сидят, – Роман кинул в кучу расколотое полено, воткнул топорик в бревно и неспешно устраивался покурить.
– А не сбегут?
– Ну так и пусть бегут… Если жить надоело… Димыч! – окликнул проходившего мимо проводника. – А на самом деле, какие у нас планы?
– Есть ли у вас план, мистер Фикс? – ворчливо отозвался Дмитрий цитатой из старого мультика, доставая из кармана мятую пачку сигарет. – Есть ли у меня план, есть ли у меня план… У меня вагон планов! Мы обкурим этот чертов город!
Народ незаметно стягивался к костру: вопрос, по-видимому, волновал всех.
– Особого выбора у нас нет. Машина будет ждать, как оговорено, за Снежным перевалом. В любом случае, надо выходить в ту сторону. Правда, есть одна проблемка: мы на два дня отстаем от графика…
– Ну, выбор-то он всегда есть, – прищурившись от попавшего в глаза сигаретного дыма, возразил Роман. – Другое дело, что имеющиеся варианты не всегда приемлемы… Мои ребята загорают в зимухе на заимке у Баира. Расстояние, я так понимаю, больше, но зато гарантированно без транспорта не останемся…
– Можно проще сделать… – неслышно в своих мягких ичигах подошел Баир. – Мы с Дарькой двинемся к Снежному перевалу. Всяко-разно быстрее получится, чем вы будете ползти. Предупрежу водилу, чтобы дожидался без паники. С Димкой вы и без меня не заблудитесь…

Мужчины переглянулись, понимая друг друга без слов, молчаливо принимая решение.
– Ну, с этим понятно, – подвел итог Алексей. – А жрать-то мы что будем? На лишние два дня продуктов не хватит…
Баир снисходительно улыбнулся, покачал головой:
– Э-э-э… Жить в лесу и не найти пропитания… – безнадежно махнул рукой. – Городские…

****
Ночью начался дождь. Лёлька ворочался в тесной палатке. В их с Марийкой двухместку подселили еще и Аньку. В общем-то, ничего, вполне терпимо, если бы не развалившийся в ногах Рыжий, категорически отказавшийся ночевать в тамбуре. Долговязый Лёлик сначала поджимал ноги, потом не выдержал и сложил их на собаку. Стало намного удобнее. Но такое совсем не устроило Рыжего. Он поворочался, скинул с себя мешающие ему части тела и завалился сверху. Конечности тут же онемели. Лёлька попытался спихнуть стокилограммовую тушу. Не тут-то было. Собак лениво огрызнулся, смачно зевнул и провалился в глубокий сон. Девчонки дружно сопели в своих спальниках – лохматый слонопотам им, похоже, ничуть не мешал.
Лёлька осторожно вытащил одну ногу, потом другую. Стараясь не делать резких движений, сел. Рыжий тут же занял освободившееся место. Ну не нахал ли? Лёг на бок, свернувшись калачиком. Вроде, ничего… Через несколько минут гудящие ноющие мышцы совсем затекли. Нет, так дело не пойдет. Опять сел, поджав по-турецки ноги, нашарил в кармашке на стенке очки, привычным жестом нацепил их на нос, натянул на голову налобный фонарь, отрегулировал силу и направление луча. Покосившись на спящих соседок, вытащил из-под куртки, которая временно исполняла роль подушки, михейкины записки. Стараясь не шуршать, начал в который раз перебирать листы, вглядываясь в едва различимые в неярком свете строки.
– Рехнулся? – из спальника высунулась растрепанная рыжая голова. Марийка недовольно поморщилась, перевернулась на другой бок и, пробухтев что-то вроде «ни днем, ни ночью от него никакого покою нет», опять нырнула в теплую темноту мешка.

Эт точно – рехнулся. Лёлька сунул под мышку бумаги, прихватил куртку и спиной вперед выполз в тамбур. Потихонечку застегнул за собой молнию. Здесь было существенно холоднее, но немного просторнее. Изловчившись, натянул куртку, наспех запахнув полы, подтянул поближе брошенный кем-то с вечера подзадник  и вполне себе удобно устроился, как в кресле, привалившись к мягким бокам рюкзаков.

Сколько раз он уже читал всё это? Но снова и снова возвращался, словно ожидая увидеть что-то новое, что-то ускользнувшее, незамеченное ранее… Опять перелистал. Отложил в сторону записи, которые относились к Энским заводам, оставив только то, что касалось каравана. Подумал… Убрал еще часть. И еще. Осталось всего несколько листков, хронологически самых последних, писанных здесь, в Заозерских горах. Где же ты, Михейка?

А может, сам Петька Терентьев и убил брата названного? А потом грех отмаливал да раскаяние изображал? Ну а что? Чем не версия? Вот и он, Лёлька не только внешне похож на своего пращура, но еще и криминальные склонности от него унаследовал. Не зря ж его бабка всю жизнь ненавидит… Чезаре Ломброзо не так уж и не прав был. . Лёлька поднес руки к лицу, согревая дыханием озябшие пальцы. Откинул голову на рюкзак, уставился на темно-зеленый полог над головой.
 
Интересно, как Михей выглядел? Невысокий, щуплый. Где-то, наверное, ровесник нашему Матвею… Лицо… Волосы… Одежда… Лёлька мысленно рисовал портрет, словно проецируя изображение на туго натянутое полотнище, по которому барабанили капли дождя, собирались ручейками и резво стекали под постеленный под днищем палатки кусок полиэтилена. Если бы не такая простейшая предосторожность, плавали бы они сейчас в ледяной луже… Закрыл глаза, слушая доносившиеся извне плачущие звуки ночного леса и стараясь удержать перед мысленным взором придуманный образ никогда не виденного им мальчишки. Ветер шуршал, посвистывал, убаюкивал, качался на ветках и щедро сыпал хвоей. Где же ты? Где же ты, Михей?

Зыбкая призрачная картинка вдруг качнулась, ожила. Худощавый подросток высунул руку из складок накинутой на плечи тяжелой солдатской епанчи и сделал приглашающий жест. Отвернулся было, намереваясь уйти, и опять поманил за собой. Неодобрительно покачал головой – ну что же, мол, ты? Подождал немного и стал удаляться, постепенно растворяясь в пространстве, как будто проваливаясь в какую-то невидимую дыру. Следом за ним, как в замедленной съемке, расстилаясь в воздухе и рассыпая вокруг себя обжигающие искры, неслась, не касаясь земли, огромная огненная собака. Чудовище бесшумно проскользнуло мимо и тоже исчезло. Только пелена дождя колыхалась в предрассветном сумраке.

Лёлька вздрогнул и открыл глаза. Ныла неудобно изогнутая шея. В совсем тусклом свете фонаря – батарейка, видать, села – собрал выпавшие из застывших пальцев листки. Поднес к глазам часы. Почти пять. Скоро рассвет. Дождь почему-то уже не стучал по крыше, а тихонько шуршал. Болезненно сморщившись, натянул сырые, не успевающие просыхать ботинки, откопал в рюкзаке дождевик и, пригнув голову, начал выбираться на улицу. Откинул полог и застыл, спросонок не в силах сообразить, что произошло…

Господи, да это же снег!!!

Лёлька выпрямился, прижимая к груди совершенно ненужный дождевик, запрокинул голову, подставив лицо колючим снежинкам. Темное предрассветное небо скрывалось за мерцающей пеленой. И поляна, и палатки, и деревья, и скалы – всё было завалено толстым слоем рыхлого снега.

Лёлька сгреб пригоршней холодную колючую массу, смял в плотный комок, но не удержал в застывших пальцах, уронил в сугроб под ногами. Хмыкнув, толкнул его ботинком. Откатившись, снежный шарик намотал на себя еще снега, мигом увеличившись до размеров футбольного мяча. Лёлька тихонько засмеялся и, пригнувшись, прокатил его еще несколько метров. А потом еще и еще… И спустя совсем немного времени уже удовлетворенно рассматривал появившееся у заметенного снегом костровища творение своих вконец заледеневших рук.

Налюбовавшись вдоволь, пробормотал: «И сотворил по образу и подобию своему…», ехидно ухмыльнулся и направился к ближайшей палатке. Стараясь не создавать шума, что-то поискал в ней, потом сунул нос в следующую… Наконец, обошел их все и с добычей вернулся обратно. Последние штрихи… Ну вот, совсем другое дело. То, что надо! У-ф-ф-ф…

Пальцы вот только совсем потеряли чувствительность от холода. Лёлька расстегнул куртку и спрятал окоченевшие руки подмышками. Довольно хрюкнул, представив, как отреагируют друзья на его выходку. Что бы еще такого придумать? – внезапно накатившая пакостливая креативность настойчиво и беспокойно искала выхода.
Полной грудью вдохнул холодный влажный воздух. Огляделся по сторонам. Белое безмолвие завораживало, переполняя душу благоговейным восторгом.

«Нарния какая-то…» – Лёлька неторопливо двинулся в просвет между деревьями, пытаясь вытряхнуть из капюшона кучу снега, свалившуюся с неосторожно задетой ветки. Крупные хлопья по-прежнему неторопливо и величаво падали с неба густой простоквашей, надежно затирая прочерченный им на снежной целине пунктир следов…

****
– Черт бы вас всех побрал! Тудыть вашу растудыть! Узнаю, кто – прибью нафиг!!!
Марийка от неожиданности подпрыгнула так, что хрустнула молния на спальнике. Начинается, блин, утро в деревне.
– Димка, заткнись! Придурок!
– Сам такой!
– Да вы оба придурки! Чё орете-то?.. Ёшкин дикобраз!!!
– Вау!!! А-а-афигеть!
– Гы-ы-ы…

Да что там происходит-то? Марийка попыталась расстегнуть спальник. Как бы не так! От рывка бегунок намертво заклинило. Она побарахталась, толкнула пятой точкой сопевшего за спиной Лёльку, заехала коленкой в Анькин бок. Первый проворчал что-то нечленораздельное. Анька же высказалась вполне определенно:
– Мама дорогая, куда я попала! Одни орут, другие лягаются… Дурдом на прогулке! А с виду, вроде, приличные люди…
Марийка пропыхтела:
– С кем поведешься… Лёлька! Подвинься! Какой ты, ё-моё, толстый…
Наконец, у нее получилось выбраться из объятий взбесившегося спальника. Обернулась. Там, где должен был спать Лёлька, развалившись и сладко зевая, потягивался Рыжий.

Марийка танком двинулась к выходу, прижала коленкой собачий хвост – Рыжий обиженно взвизгнул; толкнула пяткой выползающую из спальника Аньку – та ойкнула и опять прошипела что-то ругательное. Уже привычно хотела огрызнуться и даже открыла рот, но в этот момент распахнула полог тамбура и поперхнулась словами. За прошедшую ночь каким-то непостижимым образом лето сменилось зимой. Зеленые ветви прогибались под тяжестью липких снежных комьев, высокая трава была прибита к земле и лишь кое-где топорщилась сквозь снег жалкими помятыми лохмами. Купола палаток напоминали эскимосские иглу.

Мужики, столпившиеся у костровища, продолжали что-то оживленно обсуждать, экспрессивно размахивая руками. Ругательства то и дело сменялись взрывами хохота. Марийка, хлюпая ботинками по начинающему таять снегу, сгорая от любопытства, подобралась поближе…

Под провисшим тентом стоял здоровенный, в рост человека, снеговик. На голове его красовались матвеевы наушники, широкополая шляпа-накомарник Виктора и наташины солнцезащитные очки, в уголке рта торчала трубка Баира. Левой рукой он опирался на димкину супер-пупер крутую телескопическую трекинговую палку, правой держал половник. Вокруг объемистого снежного пуза был кое-как прилажен страховочный пояс, на котором висел большой охотничий нож Алексея. Картину довершали гигантские вибрамы Фёдора, элегантно высовывающиеся из-под нижнего шара…

– Гы-ы-ы… Снежный человек! – ухохатывался Матвей.
– Не-е-е: призрак белого альпиниста! – не согласился Роман.
– Убью! – ревел Фёдор.
– Да лан, Федь! – Сергей попытался его успокоить. – Всё равно мокрые были.
– Из принципа убью!!!
– А-ха-ха!
– У-у-у-у!!! Ржака!!!

Вакханалия хохота продолжалась довольно долго. Взрослые серьезные люди подвывали, охали, рыдали, стонали, держались за животы, хлопали себя по бедрам, тыкали пальцами, прыгали, падали на колени, швырялись снежками, ставили подножки, толкались, роняли друг в друга в мокрые липкие сугробы, запихивали снег за шиворот. Рыжий, довольный общей свалкой, носился тут же, хватал зубами за одежду, в восторге накидывался на упавших, облизывая им лица своим слюнявым языком, загребал снег мощными лапами, остервенело гавкал на непонятное толстое белое существо, от которого почему-то пахло его, Рыжего, друзьями… Даже Анжелика высунула из палатки свою крысиную мордочку и оскалилась в неприятной гримаске.

– Ну, ладно, – наконец, вполне миролюбиво, отфыркиваясь и отдуваясь, произнес Фёдор. – Признавайтесь, чья работа?
Народ, отряхиваясь от воды и налипшего снега, понемногу начал приходить в себя, переглядываться и пожимать плечами.
– А где Лёлька? – вдруг спохватилась Марийка. – Лёльку кто-нибудь видел?
– Ах, так это наш очкастый умник!!! – прибавил децибел Фёдор, вызвав новый приступ смеха. – А ну, выходи, подлый трус! Самого в снег закатаю! Эй, ты где?
В последнем вопросе уже сквозила тревога. Веселье поутихло.
– Его в палатке утром не было… – растерянно сообщила Анечка.
– Олег!!! – рявкнул Дмитрий так, что у стоявшей рядом Марийки заложило уши, а с ближайшей сосны сорвалась снежная лавинка. – Поприкалывался и хватит!
– Олежка! Лёлька! Ау! – разом подхватили несколько голосов.
Тишина. Даже ветер притих.
– А ведь никаких следов не было, – Алексей задумчиво вывернул карман куртки, вытрясая набившийся снег. – Он, что, не уходил со стоянки?
Баир огляделся и неторопливо покачал головой:
– Или ушел задолго до окончания снегопада. Замело следы, однако…
– Чертовщина опять какая-то…
Марийка поежилась: холодок страха юркими мурашками скользнул между лопаток.

– Она его забрала! Забрала! Огненная собака! – Каркающий голос Анжеликиного бойфренда прозвучал неожиданно и настолько зловеще, что все вздрогнули. В суматохе никто и не заметил, как он выбрался из палатки, и теперь стоял, закутанный в какое-то несуразное тряпье, маленький тщедушный мужичонка, сверкавший безумными, лихорадочно блестевшими глазами: – А я вам говорил! А вы мне не верили! Ну? И что? Отсчет пошел! Собака забрала первого. И заберет всех! Кто будет следующим?..
– Заткнись, убогий! Сгинь!

От резкого окрика Генка отшатнулся, как от удара, и шустро скрылся в палатке.
– И сиди там, – добавил Дмитрий: – еще раз вякнешь, заткну рот кляпом! Это всех касается, – он обвел притихших товарищей тяжелым взглядом.
– Спокойно, – Виктор примирительно поднял руки: – Без паники. Будем исходить из того, что Олег – вполне разумный и здравомыслящий человек, способный позаботиться о собственной безопасности. Но ситуации бывают всякие, поэтому мы начнем его искать.

– Согласен, – поддержал Дмитрий.
Кивнули головами Роман и Алексей, одобряюще прикрыл щелочки глаз Баир. Фёдор и Сергей, молча, переглянулись, понимая друг друга без слов. Рыжий сказал короткое «гав» и, как флагом, энергично тряхнул лохматым черно-красным хвостом.

****
Ботинки противно скрежетнули жесткими подошвами по шершавой каменистой поверхности, оскользнули по заваленному снегом травянистому склону и вдруг ухнули в пустоту. Мокрые ветки хлестнули по лицу, оглушили и ослепили свалившимся на голову снежным комом. Лёлька попытался за что-нибудь ухватиться – в судорожно сжатом кулаке остался кусок осклизлого корня. Уперся коленом в невидимый под снегом выступ и охнул от боли. Перевернулось небо, огромное, тяжелое, свинцово-серое. Сердце рванулось из груди, трепыхнулось где-то у самого горла и, расправив крылья, птицей взмыло навстречу летящим белым хлопьям. В долю секунды недоумение сменилось досадой, потом страхом, отчаянием и, наконец, каким-то диким, необузданным восторгом. Краткое мгновение полета. Грохот рвущейся в клочья Вселенной. И… И всё… Сознание захлестнула обжигающе ледяная волна… Темнота… Небытие…

****
– О, Господи! Что ты наделал? Что ты наделал? Что ты наделал?
Испуганный женский голос, раз за разом причитавший одну и ту же фразу, сорвался на рыдания.
– Уймись, дура! – грубый окрик и звук пощечины…
«Кто это? Ч-ч-ч-то происходит? Где я?»
– Только задницей умеешь крутить! Какого черта я с тобой связался! Да не ори ты! Сука! …! …!

«Ой, нельзя говорить такие плохие слова! – Лёлька смущенно прикрыл ладошками уши: – Мама расстроится. А дед, тот вообще может ремнем отходить… Дед…»
Сделал шаг и остановился на пороге большой темной комнаты. Посредине, возле кресла-качалки, как-то неестественно подвернув под себя ногу и, уткнувшись лицом в упавший на пол клетчатый плед, лежал плотный коротко стриженый мужчина…
«Дед… Слушай, дед, я не хочу так! Это нехорошая игра! Неинтересная! Вставай, дед!»

– Ты же сказала, нет никого дома! Идиотка!!!
Лёлька повернул голову на голос. Высокий, костлявый, похожий на Кощея Бессмертного, человек выкинул вперед правую руку и со всей дури заехал чем-то зажатым в кулаке в живот стоявшей перед ним хрупкой женщине. Та, переломившись пополам, беззвучно отлетела к противоположной стене, смачно впечаталась в нее и бесформенным тюком сползла на пол. Застыв от ужаса, Лёлька наблюдал, как этот пугающий и почему-то очень знакомый человек торопливо подошел к ней, похлопал по щекам, приводя в сознание, встряхнул за плечи и одной левой поставил на ноги. Не разжимая цепких пальцев, приблизил свое лицо к ее и злобно прошипел:
– Раззявишь хайло, убью, падла!! Сечёшь? Кивни, если поняла!
Женщина послушно кивнула. Кощей еще раз шлепнул ее по щеке, и, оттолкнув от себя, сделал мягкий крадущийся шаг в сторону Лёлика. Вытащил из кармана скомканный носовой платок и, продолжая неспешно двигаться, стал тщательно вытирать предмет, который держал в руке.
 
«Пистолет. Вот что это…»
Как под гипнозом, Лёлька не мог оторвать взгляда от оружия.
Кощей тем временем подошел почти вплотную, вложил в маленькие детские ладошки смертоносную игрушку. Лёлька рефлекторно сжал рукоятку – влажную и нагретую чужой рукой… Поднял голову: над ним нависал еще не старый, не сильно лысый, вполне себе крепкий дядька с колючими, злыми, глубоко запавшими глазами.
«Кощей… Ну, конечно… Как же раньше-то не сообразил… Кощей… Чокнутый коллекционер… Как там его… Э-э-э… Федотов! Немного моложе, но это он! Это он!!! Он!!!»

Федотов сгреб со стола какие-то бумаги, небрежно спихал их в толстую папку и сунул ее подмышку. Задохнувшись от неожиданной догадки, Лёлька перевел взгляд на согнувшуюся у стены женщину в тот момент, когда она откинула с искаженного судорожной гримасой лица прядь длинных светлых волос.
«Анжелика…»

Комната поплыла перед глазами. С детства знакомая, до боли родная комната в старинном деревянном доме. Медленно растворились, исчезли стены, мебель и Анжелика с Федотовым. Осталась только неподвижная фигура деда на полу в луже растекающейся крови. И он, Лёлька, рядом… Пятилетний кудрявый мальчишка, растерянно сжимавший в маленьких ручонках боевое оружие.

****
На лицо упала капля, потом еще одна, и еще. Потом кто-то заботливо стер их мягкой влажной теплой тряпочкой.
«Я умер?..»

Лёлька приоткрыл глаза и тут же зажмурился, увидев прямо перед собой жуткую клыкастую звериную морду, извергающую пламя и смрадный дым…
«Огненная собака!!! Ну, точно, умер… И попал в шаманский ад. Проклятие того несчастного каравана добралось и до меня…»

Попытался отстраниться и взвыл от резкой боли во всем теле. Вместе с болью вернулась способность здраво мыслить.
– Рыжий! Родной ты мой! Псина моя огненная!!! Как же ты меня нашел?
Лёлька с трудом поднял руки, обхватил могучую лохматую шею, чмокнул черную мокрую пимпочку носа, уткнулся лицом в густую, грязную, неприятно пахнущую шерсть. Рыжий взвизгнул, в отчаянной радости замахал хвостом и с удвоенным тщанием принялся нализывать щеки, глаза, губы, уши… Наконец, удовлетворенно фыркнул, с усилием отстранился и, вполне довольный собой, несколько раз оглушительно гавкнул и энергично встряхнулся. Он тяжело, с присвистом дышал, свесив набок мокрый слюнявый язык. Каждый раз при выдохе из широко раскрытой пасти в морозный воздух поднималось облачко пара.

Сцепив зубы, чтобы не закричать от боли, Лёлька осторожно повел головой из стороны в сторону, пытаясь сориентироваться в пространстве. В сером сумраке и, тем более, без очков сделать это было не так-то просто. Так… Светает… Он лежит на каменном выступе в луже подтаявшего снега. Внизу ревет и грохочет река, там, похоже, обрыв. Справа, вверх, насколько хватает взгляда, уходит отвесная, почти вертикальная скала. Впрочем, в ней просматривается углубление, наподобие небольшой ниши. Уже что-то – можно спрятаться от ветра.

Попробовал приподняться. Кровавая пелена боли застила глаза: в позвоночнике как будто сидел огромный раскаленный гвоздь, в ушах звенело, в голове стучал кузнечный молот. Неимоверным усилием воли удержал себя в сидячем положении. Медленно и осторожно выдохнул. Потихоньку вдохнул. Больно, но если дышать неглубоко, то… в общем-то… наверное… терпимо...
Пес жалобно гавкнул.
– Ничего, Рыжий, прорвемся!

Перевел дух, согнул в колене и подтянул к себе правую ногу. Сидеть стало немного удобнее. Так, теперь левую… Ч-ч-ч-чёрт!!! Открыл глаза… Нога была повернута под каким-то неестественным углом. Брючина, разорванная в нескольких местах, намокла и потемнела. Кровь… О, господи! Внезапно затошнило, закружилась голова. Не хватает только в обморок свалиться.

«Ну уж нет!!! Хренушки! Фиг вам! Сволочи! Гады! Уроды!!! Ублюдки!!! Не дождетесь! …! …! …!» – сквозь стиснутые зубы он выплевывал, как сгустки боли, такие непристойные и многоэтажные ругательства, что впору бы удивиться, откуда их знает. Но не было ни удивления, ни страха – только сконцентрированная злость и жгучая ненависть, да еще всепоглощающая боль. При этом очень осторожно, в полулежачем-полусидячем положении, подтягиваясь на руках и отталкиваясь здоровой ногой, стараясь не смотреть на сломанную, медленно, но верно полз к укрытию. Запас нецензурщины иссяк только когда он, сделав последний рывок, очутился в тесной каменной норе и, совершенно ослабевший, опустился на устилавший ее дно мягкий ковер из мха, прелых листьев и каких-то еще органических остатков.

Сыро. Холодно. Но, по крайней мере, здесь нет лужи, и ветер почти не задувает… Собака прижалась мягким горячим боком, тяжело дыша, и нервно подергивая влажным носом. Стало заметно темнее. Значит, это вовсе не рассвет, а наоборот, уже вечер. Получается, он пролежал без сознания на том карнизе весь день…
– Рыжий? Ты здесь, Рыжий?
Собака в ответ заскулила.
– Надеюсь, ты на самом деле здесь, а не мерещишься в бреду… Сейчас мы с тобой будем оказывать мне первую помощь…

Лёлька отогнул окровавленный оборванный лоскут ткани на брюках. Покопался в карманах и, обнаружив маленький складной ножик, расширил образовавшуюся прореху. Аха… Перелом закрытый. Кровит совсем в другом месте, и рана, кажется, небольшая. Это хорошо. Иначе бы уже истек кровью, и всё – каюк! Оглядел свое скорбное пристанище. Шину, конечно, соорудить не из чего, но повязку можно наложить. Стараясь не делать резких движений, отзывавшихся во всем теле нестерпимой болью, снял из-под куртки и свитера футболку, пропитавшуюся потом и запахом дыма. Ну, не стерильная… За неимением, как говорится, гербовой  …

С трудом разорвал плотное трикотажное полотно на полосы. Закусив до крови губу, стараясь хотя бы как-то зафиксировать место перелома и закрыть рану, кое-как сделал перевязку.

Аккуратно пристроил больную ногу. Неудобно. Надо что-нибудь под нее подложить. Сгреб ладонями немного трухи. Уже лучше. Вон там, ближе к стене еще есть. Протянул руку, поскреб пальцами и почувствовал, что наткнулся на что-то округлое и твердое. Каменюка, что ли… Досадливо выдернул и в ужасе заорал, инстинктивно отшатнувшись: из-под кучки перегнившей органики на него пустыми глазницами таращился побелевший от времени лысый череп…

Бешено забухало сердце, застучало в висках, окружающая реальность поплыла перед глазами, закручиваясь яркой светящейся спиралью, качаясь и пульсируя. Промелькнули и завертелись в хороводе мальчишка в тяжелой суконной епанче, Кощей, Анжелика, дед, бабка Изольда, беглый каторжник Петруха Терентьев…
Отдышался, унимая с новой силой вспыхнувшую боль, и осторожно, стараясь, по возможности, не делать резких движений, стал расчищать мягкий податливый грунт вокруг черепа. Почти сразу же показались истлевшие фрагменты ткани и какие-то кости. Лёлька, хотя и не силен в анатомии, но вполне смог опознать позвоночник, ключицу, ребро… Наконец, меж пальцами попал какой-то небольшой плоский предмет. Отряхнул налипший мусор. Так и есть – крест-тельник. Близоруко сощурившись, поднес поближе к глазам. И задохнулся: на горизонтальной лопасти четко просматривался дефект отливки…

Время, казалось, остановилось. Прошлое и настоящее перемешались, будущее… А будет ли оно? Будущее? Или останется он, Лёлька, навсегда рядом с этим незнакомым, но таким родным мальчишкой в сырой каменной норе над ревущей горной рекой? Сжал в кулаке Михеев крест, откинулся на спину, глядя широко открытыми глазами в низкий каменный свод. Впрочем, всё это теперь неважно. Главное, он не виноват в смерти деда. Он вспомнил. Он теперь это знает. Бремя вины, душившее его всю сознательную жизнь, бесследно испарилось. Спасибо тебе, Михей!
Отлежался, собрался с силами и продолжил свои раскопки, обдирая руки об острые края некрупных камней, не обращая внимания на боль, задыхаясь, всхлипывая и подвывая от ужаса, пока не наткнулся на небольшой кожаный мешочек, затянутый у горловины кожаным же шнуром. Попытался развязать опухшими кровоточащими пальцами, но шнур оборвался, и некогда прочный, но за две сотни лет порядком истлевший материал начал расползаться прямо в руках. Сквозь прорехи тускло блеснули потемневшие от времени металлические штуковины.

Лёлька, балансируя после стольких испытаний на грани жизни и смерти, каким-то кусочком помутившегося от боли и истощения сознания не мог не восхититься изяществом искусно отлитых бляшек, тонкостью резьбы костяных и нефритовых фигурок… Так вот какие «куриозные вещицы» раскопал берггешворен в древней могиле, чем и навлек проклятие на своего воспитанника Михея и на весь тот злополучный караван. Вот из-за чего хозяин подземного мира послал вдогонку неразумным, самонадеянным людям свою Огненную собаку…

Громыхавшая где-то вдалеке гроза вдруг оказалась совсем рядом. Раскат грома грянул одновременно с огненным всполохом ветвистой молнии. Казалось, не только горы, но и самоё мироздание раскалывается надвое и он, Лёлька, летит в тартарары, в ледяную пустую темноту.

Оглушительный собачий лай отозвался в больной гудящей голове глухими ударами, сквозь которые почудились человеческие голоса. Лёлька, ухватившись за них, как утопающий за соломинку, изо всех сил рванулся прочь из стремительно затягивающего его омута черного, страшного небытия, прохрипел:
– Рыжий… Заткнись, Рыжий!

Как бы не так! Пес вдруг выскочил на карниз, задрал кверху морду и принялся лаять еще громче, безостановочно, требовательно, настойчиво. Вконец измученный, Лёлька попробовал закричать, но смог издать только хриплый стон. Собака же, нетерпеливо пританцовывая, радостно махала хвостом и продолжала звать.

Наконец, у верхней кромки Лёлькиного убежища показались два здоровенных ботинка – сверху спускался человек. Вот уже видны штаны с множеством поблескивающих клёпок, застежек, карабинчиков, и в следующее мгновение на маленькую неровную площадку, где крутился Рыжий, рывком приземлилась черная на фоне сумеречного неба фигура. Человек пружинисто попрыгал, проверяя надежность поверхности, и только потом отстегнул от пояса стропу.
– Димка…
– Ёкарный бабай!!! – Дмитрий с нескрываемым облегчением выругался, вглядываясь в темноту каменной ниши. – Живой? Мать твою! Так тебя перетак, да наперекосяк поперек!!! Нашел!!! Живой!!! – это уже адресовалось кому-то наверху.

****
– Зря достали!
– Веришь в шаманскую мифологию?
– Можно верить, или не верить, но уважать местных богов – это обязательно! – Баир с твердым осознанием своей правоты покивал головой. – А от них что-то нехорошее… Страшное… Я чувствую.

Сидевшие у костра мужчины переговаривались негромко, стараясь не потревожить забывшихся тревожным сном товарищей. Перед ними на развернутом каримате были аккуратно разложены найденные Лёлькой древние фигурки.
– Надо вернуть их!
– То есть?
– Ну, сейчас, по крайней мере, закопать, принести бурханам  жертву, попросить не сердиться на нас…
– Всё это богопротивное язычество, друг мой – не особо уверенно пророкотал Фёдор.
– Но караван-то дружно отправился к праотцам! – напомнил Виктор
– Можно подумать, только этот! – фыркнул Димка. – Места-то были разбойничьи. Тут таких жмуриков должно быть прикопано – тьма.
– Ну, легенды напрямую связывают гибель каравана с проклятием оскверненной древней могилы, – упорствовал Виктор.
– В том-то и дело, что ключевое слово здесь – леге-е-енды!!!
– А в основе любой легенды лежат фаааакты!
– Факты… Факты… – Дмитрий сгреб в кучу сухо звякнувшие блестящие побрякушки и ссыпал их в полиэтиленовый мешочек. – Для нас сейчас факт то, что в группе тяжело раненый, и мы должны как можно скорее выйти к цивилизации. А уж проклятие это или что другое – не суть как важно, потом разберемся.
– Вот только разбираться будет… некому… – проворчал Баир, поплотнее закутался в армейскую плащ-палатку, подсунув под голову переметную суму и укладываясь поудобнее у костра прямо на земле. – Можете верить или не верить в местных богов, но раз уж оказались на их территории, относитесь с уважением…
Немного поворочавшись, притих – задремал. Сергей, рассеянно прислушивавшийся к разговору, вздохнул, подняв глаза к затянутому тучами темному небу, достал из кармана складной перочинный ножик и, поправив налобный фонарик, принялся что-то вырезать на свежестёсанной поверхности небольшого гладко ошкуренного бревна.

****
Ночь захватила спящий лагерь в свои леденящие объятья, наполнив окружающий мир уже привычными тревожными звуками – шелестящими, свистящими, сверчащими… Уставшие люди обессиленно затихли в палатках – маленьких, промокших насквозь тонких скорлупках, дающих хоть какую-то иллюзию безопасности и защищенности. Лёлька, укрытый двумя спальниками, тяжело с присвистом дышал, метался в бреду, то и дело раскрывался, судорожно толкая Марийку, свернувшуюся рядом калачиком, или Рыжего, прижавшегося с другой стороны широкой лохматой спиной. Марийка изредка, даже не открывая глаз, протягивала руку, поправляя край спальника, и опять проваливалась в тяжелое сонное забытьё. Пёс вообще никак не реагировал на прилетавшие ему тычки, сопел и храпел, визгливо поскуливал, издавал странные булькающие звуки, судорожно дергал и перебирал мощными лапами, как будто куда-то бежал… Вдруг он напрягся, прекратив свои хаотичные движения, повел ушами и приподнял голову. Если бы не кромешная тьма, было бы видно, как он, молча, оскалился, растянув губы, словно бы в зловещей сардонической ухмылке. Пару минут послушал доносившиеся снаружи шорохи, потом тихонько махнул хвостом, удовлетворенно зевнул, уронил голову и, вздохнув, закрыл глаза…

Еще одно утро, студёное и тоскливое, началось обычной и уже ставшей привычной вялой усталой суетой. Девчонки едва шевелили руками-ногами, безразлично и как попало запихивая в рюкзаки неприятно влажные, пропахшие потом и костром вещи.
Баир, на корточках сидевший у костра, задумчиво курил свою старую-престарую трубку, распространяя вокруг едкий дым, что-то созерцая то ли внутри себя, то ли в пляшущих языках пламени. Наталья отрешенно помешивала в котелке большой деревянной ложкой. Угрюмые братовья снимали палатки.

Слонявшийся без дела Матвей безуспешно пытался приставать с разговорами то к одному, то к другому. От него отмахивались, как от назойливой мухи – молча и безо всяких эмоций. Неожиданно он прекратил свое хаотичное движение, остановившись перед костром:
– Баир?
Тот обреченно поднял на него глаза:
– Слушай, друг, ты прям как тот Маугли!
– В смысле? – не понял Матвей.
– Да анекдот такой есть, – трубка пыхнула пахучим облачком. – Багира под пальмой отдыхает, а вокруг нее Маугли прыгает. То на хвост наступит, то за усы дернет, то за ухо: «Багира, Багира! Во-о-он, гляди, висят бананы. А ведь ты их достать не сможешь!» – «Да-а-а, Маугли… Не смогу…» – «Багира, Багира!!! Ну не спи, Багира! Балу их тоже не достанет!» – «Да-а-а-а, Маугли… Не достанет» – «Багира! Ну, Баги-и-и-ира-а-а-а! Их даже мудрый Каа не достанет!» – Да-а-а-а, Маугли… И Каа не достанет» – «Ну Багги-и-и-ира! А ведь я достану!» – «Да-а-а-а, Маугли, ты достанешь… Ты кого хошь достанешь!»
Анька прыснула. Марийка тоже не смогла удержаться от улыбки. Мужики беззлобно хохотнули. Только Матвейка шутку в свой адрес пропустил мимо ушей и даже не ввязался, как это обычно бывало, в словесную перепалку.

– Да, послушайте же! – он нетерпеливо подпрыгивал на месте, пытаясь привлечь к себе внимание, и тыча пальцем в расстеленный у костра каримат. – Да ладно вам!!! А где? Ну, те штуки, которые Лёлька нашел?
Взрослые растерянно переглянулись:
– Баир! Ты куда их дел?
Тот молча помотал головой из стороны в сторону: это, мол, не я… Его бесстрастное лицо не выражало никаких эмоций.
– Федя? Дим? Лёха?

Все поочередно разводили руками. Никто Михейкины побрякушки не трогал – когда расходились ночью по палаткам, они так и оставались на коврике. Коврик на месте. Массивные булыжники, которыми его вчера придавили по углам, чтобы не скручивался, на месте. Трухлявый кожаный мешочек на месте. А металлические фигурки в затертом полиэтиленовом пакетике бесследно исчезли…

Марийка, щелкнув фастексом рюкзака, наконец, разогнулась, окинула взглядом собравшихся на поляне людей и нерешительно спросила:
– Анжелика?
Вопрос повис в воздухе.
– Генка! – рявкнул Роман.
Из-за последней несобранной палатки робко выглянул Анжеликин бойфренд:
– Я здесь.
– Где эта чертова баба?
Геннадий втянул голову в плечи.
– Анжелика! – позвали сразу несколько голосов.
– Эй, как вас там! – к общему хору присоединился Виктор.
– Мы сейчас уйдем! Ждать и искать не будем! – Дмитрий, не особо рассчитывая на успех, попытался воззвать к разуму пропавшей старушки, и, послушав тишину, тихонько выругался.

– Так, где чьи рюкзаки? Раз, два, три… Это чей? Этот? Понятно: с рюкзаком свалила. Вот же ж дурная! – подвел итог Федор.
– Пропадет ведь… – Наталья нехотя оторвалась от котелка с похлебкой.
– Ну, это вряд ли, – Дмитрий усмехнулся. – Эта особа сильней и выносливей всех нас вместе взятых.
Марийка вздохнула:
– Да и нехай с ней. Находки только жалко. Лёлька расстроится.

Баир неопределенно покачал головой, совсем прикрыв щелочки глаз:
– Э-э-э... Теперь проклятие того каравана будет ее проблемой. Глупая женщина. Муря!  Жизнь прожила, ума не нажила, – и добавил совсем уж непонятное: – М-м-м… яхда-яхда …

****
«Страданье устаёт страданьем быть, и к радостям относится серьезно, как будто бы в ярме обрыдлом, бык траву жует почти религиозно…» Марийка, запнувшись о торчащий из земли корявый корень, упала, не издав ни звука, не поморщившись и, похоже, ничего не почувствовав. «…И переходит в облегченье боль, и переходит в утешенье горе, кристаллизуясь медленно, как соль, в уже перенасыщенном растворе…»  Не обращая внимания на грязные колени и саднящие ладони, неторопливо поднялась на потерявшие всякую чувствительность ноги. И снова – один шаг, другой, третий, отключившись от реальности, как робот… только где-то в глубине сознания пульсируют яркими вспышками строки когда-то читанных и уже давно забытых стихов.

Накатившее полное отупение и безразличие стало той спасительной соломинкой, которая удерживала изможденный разум на грани отчаяния. Уже два дня группа медленно движется в сторону перевала, чтобы через него выйти к заимке Баира. Два дня тяжелого пути… А расстояния здесь, действительно, измеряются днями, и Марийка оч-ч-чень хорошо прочувствовала это на собственной шкуре. Два дня отделяют смертельно уставших людей от поставленного ими на крутом склоне Чертовой Утробы еще одного креста-памятника с незатейливой и безнадежной надписью: «Здесь покоятся останки отрока Михея. Рожд. неизв. – ум. июль 1770 г. Мир праху твоему».

Люди измучены до последней степени. Навьюченная сверх всякой меры лошадь везет еще и окончательно впавшего в истерическое исступление анжеликиного бойфренда. Мужчины, стараясь двигаться как можно осторожнее, по очереди несут сооруженные из подручных материалов носилки с раненым Лёлькой. Бледный до синевы, стиснув зубы, он стоически терпит тряску, качку, случайные толчки. Только выступающие на лбу бисеринки пота выдают его состояние. К утру сегодняшнего дня у него поднялась температура, началась лихорадка, бред, галлюцинации. Время от времени он пытался вскочить, разговаривал с давно умершим дедом, твердил, что это не он… К вечеру состояние ухудшилось. А еще идти и идти… И самая трудная часть пути еще впереди…

Шаг, другой, третий. Весь мир сузился до размеров едва заметной колдобистой тропы, петлявшей среди зарослей осоки, по каменистым осыпям, между нагромождений валунов. Единственным смыслом жизни стало поднимание и опускание онемевших отекших ног. «На полярных морях и на южных по изгибам зеленых зыбей меж базальтовых скал и жемчужных…»  Шаг, другой, третий… Давно уже исчезли звуки, запахи, со всех сторон окутывала непроницаемая звенящая тишина. А теперь вдруг померкли краски, очертания предметов потеряли четкость, поплыли, запрыгали перед глазами черные мушки. Марийка покачнулась, взмахнула руками, словно цепляясь за воздух.

Кто-то сильный подхватил ее подмышки, аккуратно оттащил в сторону и усадил на землю, привалив спиной к замшелому холодному валуну. Потом осторожно похлопал по щекам, помаячил ладонью перед глазами, пощелкал пальцами. К Марийке медленно возвращалась способность воспринимать окружающую реальность.  Перед ней материализовалось встревоженное лицо Алексея.
– Ага. Очнулась. Молодец!
Он поднес к ее губам горлышко пластиковой бутылки:
– Пей!
Марийка послушно сделала глоток. Вода была противно теплой и совершенно безвкусной.
– Во-о-от… – обрадовался Алексей. – Держи!
Марийка автоматически взяла, бестолково разглядывая мутную жидкость, как будто впервые видела.
– Умойся. Легче станет.
– Спасибо, – прохрипела, не узнавая собственного голоса.
Еще раз отхлебнула. Плеснула на сложенную ковшиком ладонь, размазала по лицу.
Рядом плюхнулась угрюмая похудевшая Анька. Марийка протянула ей бутылку. Та благодарно кивнула, сделала глоток и передала дальше – подошедшему Роману. Появилась из чьего-то рюкзака и пошла по кругу плитка шоколада – раскрошенная, много раз таявшая, превратившаяся в комок непонятной формы.

Согнувшись под тяжестью самодельных носилок, проползли мимо братки. След в след с ними, заметно припадая на заднюю лапу, ковылял понурый Рыжий.
– Слышь, Федь, – привычно завел Сергей. – Кто бы мог подумать, что такой тощий кент на самом деле такой тяжелый?
– Наверное, аппетит хороший, – предположил Федор.
– Просто я умный! – не поднимая головы и не открывая глаз, откликнулся Лёлька. – И вообще, р-р-р-разговорчики в строю!!! Мои драгоценные телеса несете, а не кучу навоза. Левой! Левой! Ать-два! Ать…
Федор вдруг оступился, носилки дернулись и перекосились. Лёлька сдавленно вскрикнул.
– Прости, братуха!
– Н…н…н-ничего… – сипло прошептал, с трудом сдерживая стон.
– Поменяемся, мужики? – предложил Алексей.
Носильщики синхронно помотали бритыми головами.
– Тише! – вдруг шикнул Лёлька, облизав пересохшие губы. – Слушайте!
– Что?
– Ш-ш-ш-ш... – Лёлька повернул голову набок и сделал слабый жест рукой.
Ребята переглянулись, прислушиваясь. Тишина. Ничего, кроме свистящих, сверчащих, жужжащих звуков летнего леса. Рыжий энергично помотал лохматой головой, разбрызгивая слюни с болтающегося языка.
– Вертолет... Там... Где-то...

Марийка вздохнула: Лёлька совсем плох. Бредит. То с умершим дедом разговаривал, теперь вот что-то новенькое...

Мужчины понимающе переглянулись. Братья, половчее перехватив руки, размеренно двинулись дальше. За ними все остальные неторопливо вытянулись цепочкой. И опять: шаг, другой, третий... Отключив все чувства и мысли, не глядя по сторонам, не оборачиваясь назад, след в след, носом в спину впереди идущего...
«А вот если считать шаги, то, наверное, можно приблизительно прикинуть пройденное расстояние, – Марийка задумалась. – Так, один метр — это полтора шага... Ну, ладно, учитывая усталость и сильно пересеченную местность, пусть будет два. Значит, две тысячи шагов – это километр. Итак: один, два, три, четыре... шестьдесят восемь, шестьдесят девять... двести восемьдесят пять, двести восемьдесят шесть...»

Через семь тысяч пятьсот сорок два шага показалось за деревьями небольшое озерцо. На его пологом топком берегу уже паслась, фыркая и чавкая копытами Дарёнка. Чуть в стороне Баир колдовал возле костра, и стояли уже две палатки. Матвей с Димкой устанавливали третью.

Всё! Ночлег!

Марийка сбилась со счета: «Семь тысяч пятьсот сорок два шага делим на два... Это будет... Будет... Больше трех с половиной километров. А точнее... Точнее... Э-э-э... А и фиг с ним!»

Как подкошенная, рухнула в траву. Огляделась. А ведь, и вправду, уже вечер. Вон, кроваво-красный диск солнца почти коснулся острого лезвия хребта. Еще несколько минут – и совсем спрячется, и сразу же наступит ночь. Она так и не смогла привыкнуть к тому, что в горах практически отсутствуют сумерки.
«Господи! Помоги нам, господи! Только бы Лёлька выжил. Только бы у него все хорошо было! Господи...»

От костра тянуло умопомрачительным мясным духом – в котле булькал наваристый бульон. В последнее время вся группа кормилась почти исключительно охотничьей добычей Баира. Есть не хотелось. Вернее, поразительным образом чувство голода совмещалось с отвращением к еде. Одна только мысль о принятии пищи вызывала приступ тошноты.

Зашуршали рядом шаги. Марийка обернулась. Наталья разворачивала каримат, который никак не хотел лежать ровно и привычно сворачивался в трубочку. Наконец, догадалась перевернуть его другой стороной, раскинула поверх спальник. Дождалась, пока запыхавшиеся, обливающиеся потом братки бережно опустят на него Лёльку, и укрыла другим спальником, приподняла ему голову, подложив кое-как свернутую куртку. Бесшумно в своих мягких ичигах подошел Баир, присел на корточки. Лёлька, словно почувствовав пристальный взгляд, открыл затуманенные болью глаза. Баир неодобрительно поцокал языком, прислушиваясь к его хриплому прерывистому дыханию. Скуластое смуглое лицо не выражало никаких эмоций, но Марийка очень остро почувствовала, что дела Лёлькины не очень...
– Это не я, – вдруг отчетливо произнес раненый, вполне осознанно обращаясь к Баиру. – Понимаешь, это не я! Ты мне веришь?
Счастливая светлая улыбка расплылась по искаженному страданием лицу.
– Да, да... – Баир покивал. – Не ты. Я верю, – а сам растерянно прислушивался к чему-то чутким ухом опытного охотника.

На мгновение замер, потом вскинул голову, пристально, с прищуром, вглядываясь в изломанную горными хребтами линию горизонта. Прошептав «не может быть», вскочил на ноги. В два прыжка добежал до кучи лапника, приготовленного, чтобы разложить под днищами палаток, схватил охапку и швырнул в огонь, едва не опрокинув котелок с похлебкой. Над костром поднялся столб белого густого дыма.

Марийка с изумлением наблюдала, как после секундного замешательства, в полном молчании сорвались с мест Дима, Виктор, оба брата и принялись с ожесточением ломать и рубить ветки ближайших деревьев. Выглянувший из палатки Матвей в мгновенье ока ринулся на подмогу. Горящая зеленая хвоя давала плотный белый дым, при отсутствии ветра поднимавшийся к вечернему небу мощным потоком почти вертикально.
– Еще! Еще! Быстрее! – подгонял товарищей Баир.
С шумом ушла вверх красная ракета. Это уже Роман включился в общую суматоху. Рыжий носился между людьми и оглушительно лаял.
– Улетает! – чуть не заплакала Наталья и побежала помогать мужчинам, кинув на ходу: – Девочки, не сидим!

Марийка бестолково метнулась в одну сторону, в другую, не в силах сообразить, что происходит, и больше мешая. Налетела на Виктора, чуть не попала под ноги Фёдору, отскочила, и тут только уловила слабый стрекочущий звук, подняла голову и поняла, наконец, причину всеобщего помешательства: по разлому распадка, между двух хребтов, набирая высоту и постепенно удаляясь, летел вертолет...
– Улетает... – повторила вслед за Натальей.
И вдруг захлестнула такая обида и безнадежность: ну почему их не заметили?  Позабыв про усталость, запрыгала на месте, замахала над головой руками и что есть мочи закричала:
– Э-ге-гей! – не обращая внимания на удивленные взгляды друзей, и прекрасно понимая всю бессмысленность своего поступка.
– Смотрите! – Матвей вдруг запрыгал рядом с Марийкой, так же, как она, размахивая руками. – Э-ге-ге-гей! Мы зде-е-е-есь!
– Гав! Гав! Гав! – надрывался Рыжий

Черная точка, уже вот-вот готовая нырнуть за хребет, вдруг описала широкую дугу и начала увеличиваться в размерах. Взвилась еще одна ракета. Тут же Баир разрядил в воздух оба ствола своего ружья.
 
Ребята, запрокинув головы, в отчаянной надежде следили за приближением железной стрекозы. Вот уже видны вращающиеся лопасти... Ну же!

Тяжелый МИ-8 прошел совсем низко, так, что можно было разглядеть сосредоточенное лицо пилота, сделал круг, выбирая место для посадки, потом завис над небольшой каменистой площадкой чуть поодаль и, наконец, сел.

Тут же, не дожидаясь, когда остановятся лопасти, из открытой дверцы выпрыгнул человек и, пригибаясь и пряча лицо от мощных потоков воздуха, энергично двинулся к бегущим ему навстречу людям.

Когда он смог, наконец, выпрямиться, Марийка, казалось бы, утратившая в последние дни способность удивляться, не удержалась от радостного визга и с разбегу повисла у него на шее, смешно болтая в воздухе ногами. Спустившийся с небес человек заключил в объятия похудевшую, пропахшую дымом и потом девушку, с чувством помотал из стороны в сторону и, левой рукой удерживая ее на весу, правую протянул для рукопожатия окружившим его мужчинам.

Шумная приветственная возня была прервана негромким насмешливым голосом:
– Ну, а теперь бог из машины , может быть, обратит свой светлый взор и на меня, недостойного?
Лёлька, с трудом приподнявшись на локте, близоруко щурясь, лихорадочно блестевшими глазами рассматривал вертолет и так неожиданно появившегося, словно бы ниоткуда, своего давнего приятеля антиквара.
Тот вздохнул:
– Кто б сомневался, что ты найдешь приключений на свою умную задницу, – в долю секунды оценив обстановку, обернулся к выбравшемуся из вертолета пилоту: – Носилки и аптечку. Эвакуируем раненого, женщин и детей. Шевелись, друг!

****
Через час вертолет взлетел. Сделал круг почета над поляной, прощаясь с оставшимися на ней людьми. Они провожали стоя, как в почетном карауле. Баир отсалютовал поднятым вверх ружьем, Федор перекрестил улетающих, Матвей, правой рукой, шутовски отдал честь, прикрыв левой макушку – к пустой-то голове руку не прикладывают... Видно было, что ему жутко, просто до дрожи, хотелось прокатиться на вертолете. Но, брезгливо поморщившись, он, не особо раздумывая, уступил свое место Генке – а то еще помрет, убогий...

Марийка отодвинулась от иллюминатора, обняла Рыжего, спрятав лицо в его густой грязной шерсти. Хватит с нее этих чертовых гор!

Часть III
Змеевик берггешворена

****
Тяжело навьюченные приземистые лохматые лошадки, понуро склонив мускулистые шеи, осторожно переступали по каменистой неровной тропе, петляющей серпантином на крутом подъеме. Под уздцы их вели усталые люди в старинного покроя одежде, мокрой, забрызганной грязью. Первозданная тишина высокогорья была наполнена шорохом дождя, цокотом подкованных копыт, фырканьем лошадей, тяжелым хриплым дыханием, да время от времени раздавались понукающие окрики. Караван, подобный нитке какого-то странного ожерелья тянулся вверх к перевалу в мареве висящей в воздухе мороси. За ним по пятам огромными прыжками неслась чудовищного вида огромная рыжая собака, разбрасывая по сторонам огненные брызги искр…
По экрану медленно поползли титры. Десятиминутный ролик пролетел на одном дыхании. Лёлька задумчиво откинулся на спинку скамьи. Марийка, напряженно вглядываясь в его лицо, с замиранием сердца ждала вердикта. Вот и титры закончились. Картинка на мониторе моргнула и остановилась.

– Тебе не кажется, что мистики многовато? – Лёлик, наконец, отмер. – Эта собака… Где только нашли такое страхолюдство? И потом – во что они одеты??? Шуты ряженые. А оружие?
Марийка, тут же, не раздумывая, кинулась защищать свое творение:
– С мистикой, да, мы, наверное, переборщили. Но, в принципе, оно очень органично получилось, не находишь? Собаку в приюте взяли. Ее, кстати, уже в семью забрали. Так что, по крайней мере, одно хорошее дело мы сделали. Одежду и оружие в народном театре напрокат одолжили. Они клялись и божились, что делали по оригинальным образцам…
Лёлька скептически хмыкнул, ожидая дальнейших объяснений.

– Ну, и к тому же, сколько в Городе таких специалистов, как ты? Которые смогут отличить мушкет от фузеи и солдатский кафтан от партикулярного? Двое? Трое? Остальные восемьсот тысяч даже слов таких не знают…
– Вот это, дорогая моя, и называется профанацией истории…

Лёлька вздохнул, помолчал, обдумывая увиденное, половчее устроил загипсованную ногу и запахнул накинутую на плечи прямо поверх пижамы куртку. Такое сумасшедшее, полное приключений лето плавно и незаметно подкатилось к своему завершению. Солнце светило по-прежнему ярко, но уже не грело. Холодный ветерок постоянно напоминал о подкравшейся осени. И под его порывами тополя начинали терять желтеющую листву, осыпающуюся на пока еще зеленый, давно не стриженный газон.

Трава уже подросла, распрямилась и надежно скрыла следы приземлившегося здесь месяц назад вертолета. Лёлька был без сознания, поэтому не видел того бурного ажиотажа, который вызвало его столь эффектное прибытие. На поправку, к счастью, он пошел на удивление быстро и успел в полной мере вкусить плоды своей известности. До сих пор и медики, и пациенты ходят посмотреть на него, как на какую-то диковинку.

– Олежка, там на тебя какая-то женщина пялится, – вдруг произнесла молчавшая до сих пор Анечка.
Во время их скитаний в горах она заметно похудела и осунулась и за прошедший месяц так и не смогла восстановить в полной мере своих округлостей. Только озорные ямочки по-прежнему играли на щеках, так мило красневших по любому поводу, да и без повода тоже.
– Ну-у-у… Я тут, вообще, личность, можно сказать, знаменитая, – Лёлька напустил на лицо побольше равнодушия и вальяжно так закинул руку на высокую гнутую спинку скамейки. Потом вдруг хитро подмигнул и, заметно оживившись, заговорщицки понизил голос. – Красивая?
– Не-а, – Анечка сморщила вздернутый носик и отрицательно помотала головой. – Страшненькая.
– Ну и бог с ней! – Лёлька сделал неопределенный жест рукой и, глядя в глаза сидевшей напротив девушке, улыбнулся. – Мне и без нее красавиц хватает.
Анечка густо залилась краской и, развернув к себе ноутбук, смущенно уткнулась в монитор. Странные они, эти девчонки… И чего такого?

– А вообще, знаете, неплохо получилось, – Лёлька кивнул на ноут. Эмоционально так. За душу хватает… Я бы, конечно, сделал всё совсем по-другому, но у вас, у журналюг, свои законы… Когда будете показывать?
Марийка, дождавшись похвалы, заулыбалась:
– Теперь дело за тобой. Выздоравливай скорее. Придешь к нам в студию. Пригласим Димона, Тараса, капитана, Ромку... Жаль, что все остальные уже разъехались…
– Да я б уже прямо сейчас. Устал здесь валяться. Скучно. Одно развлечение – сосед по палате. Мужик, конечно, неплохой, но все разговоры у него вокруг баб и мотоциклов крутятся. Тоска…
– Ну, это ерунда. Главное, что все уже закончилось.

Лёлька задумчиво покивал головой:
– Да… Закончилось…

****
Лёлька откинулся на большую, мягкую, привезенную матерью из дома подушку. К вечеру разболелась нога. Тупая ноющая боль сопровождала его постоянно, но сегодня была какой-то совсем нестерпимой.

Сосед по палате, молодой долговязый парень, попавший в больницу чуть позже него, как обычно травил свои байки. Лёлька уже запутался в Люсях, Виках, Никах, Тонях, Ксюшах и совершенно не вникал в пустую болтовню, только кивал время от времени головой и поддакивал. Но тому, дорвавшемуся до свободных ушей, видимо, большего и не надо было…

– Ну так чё?
Лёлька не сразу понял, по какому поводу вопрос.
– Курить, говорю, пойдем?
«Курить» – это было их ежевечерним ритуалом. Подкараулив, когда дежурная сестра отлучалась со своего поста, они выскальзывали, если так можно было назвать неуклюжие передвижения на костылях двух отнюдь не мелких мужиков, из отделения на лестничную площадку своего седьмого этажа и выходили на балкончик с торцевой глухой стороны здания. Илюха, так звали соседа, со вкусом дымил, Лёлька просто стоял рядом, облокотившись на высокие металлические перила, рассматривая открывающийся перед ними вид на вечерний проблескивающий разноцветными огоньками город…
– Слушай, давай без меня сегодня… Что-то мне хреновастенько… Я, пожалуй, уснуть попробую.
Илья понимающе кивнул.
– Ты не против, если я твою куртку накину? Мою прошу-прошу мне тоже из дома принести, а эти всё забывают. Придурки пустоголовые!
– Да без вопросов!
– Спасибо, братан! Щас я сестричек попрошу обезболивающее тебе поставить. Сегодня, вроде, Катька дежурит. Она девка не вредная…

Илюха, громыхая костылями, наконец, ушел. Минут через пять в палату заглянула Катерина со шприцем и ампулами. «Это хорошо, что она. У нее рука легкая,» – подумал Лёлька и, закрыв глаза, провалился в сон.

Ночью в отделении началась непонятная суета. Топали по коридору быстрые взволнованные шаги, кто-то заглядывал в палату, включал свет, негромко переговаривался. Наверное, новенького привезли, смотрят, куда подселить, а у них как раз одна кровать свободная…

Наконец, под утро возня утихла, но чья-то сильная рука, опустившись на Лёлькино плечо, бесцеремонно начала его трясти. Ну, ёшкин хвост, никакого покоя…
– Да делайте чё хотите! Вам что, комитет по встрече нужен? – недовольно пробурчал, попытавшись высвободиться и отодвинуться к стенке.
– Скорее уж по проводам… – ответил очень знакомый голос.
Раздался звук пододвигаемого стула, потом он заскрипел под тяжестью опускающегося на него тела.
– Я с тобой уже поседел! Что опять происходит?
Литовченко? Лёлька высунулся из-под одеяла, открыл глаза и тут же зажмурился от яркого верхнего света.
– Товаааарищ капитан! Вы, случаем, в НКВД не служили? Лампу в глаза и кулаком в рыло «признавайся, сука!» А поседели вы давно, еще до меня.

Опять скрип стула, шорох, щелчок выключателя. Лёлька, протянув руку, включил тусклый ночной светильник в изголовье кровати и, наконец, проморгался. Рядом сидел Литовченко в накинутом на плечи белом халате, уставший, помятый, небритый.
– Я, конечно, признателен за столь поздний… Или, наоборот, ранний? Кстати, который час?.. Ну, в общем, за визит в не совсем подходящее время. Но, может, не стоит моя особа таких хлопот?
Капитан потер руками припухшие покрасневшие глаза.
– Сосед твой где?
Лёлька скосил глаза на соседнюю кровать, зевнул:
– Кто ж его знает. К медсестрам, наверное, клеится. Времени-то сколько?
– Шесть почти. Он ночевал в палате?
– Да не знаю я! Вечером курить пошел, а я уснул. Всю ночь какая-то зараза по отделению носилась, спать не давала, теперь вот вы… Прекращайте уже меня преследовать. Приходите лучше, как положено к больному человеку – в часы приема и с пакетом апельсинов.
Капитан проигнорировал Лёлькино возмущение.
– Покурить, говоришь?
– Ну, да, знаю, что нельзя…
– А почему куртка на нем твоя?
– Ну, так холодно, а своей у него здесь нет… – Лёлька осекся. Только сейчас до него дошло, что старый сыскарь приехал ночью в больницу совсем не для того, чтобы его разбудить. – Что случилось?
– Во дворе под балконами охранники обнаружили труп молодого человека с загипсованной ногой. В карманах куртки скомканные врачебные рецепты на фамилию Зданевич… Что мы должны были подумать?
– К-к-как, труп?..
Литовченко развел руками: что есть, мол, то есть:
– Пошел покурить, перевесился через перила, не удержался и упал.
– Вы видели, какие там перила? Мне по грудь. Как через них можно случайно перевеситься?
– Согласен. Значит, перелез через перила и покончил жизнь самоубийством?
– Не, ну вы сами подумайте: у него нога в гипсе, еле-еле передвигается. Передвигался… А тут через перила… Как? Да и к тому же, не было у него причин для самоубийства. Не может мужик направо-налево клеить девочек, часами флиртовать по телефону со старыми подружками, планировать покупку нового мотоцикла, и тут же пойти и выброситься с балкона.
– Согласен, – опять повторил капитан. – Тогда остается самое для нас неприятное: ему помогли упасть…
– Кто??? Простой работяга, рубаха-парень, общительный, нежадный, абсолютно неконфликтный, с кучей друзей-приятелей. Он как-то умудрялся даже с бывшими оставаться в хороших отношениях и с их нынешними мужиками… У такого человека не может быть врагов!
– А я и не говорю о его врагах.
– То есть?
– Ну, вот смотри: рост и комплекция у вас примерно одинаковые, оба в гипсе и на костылях. Курточка, опять же, на нем твоя. Приметная такая, с оранжевыми полосами. И на балкончик этот ты имеешь обыкновение по вечерам выходить. А там темно… А потом ночью мне звонит дежурный и сообщает, что во дворе городской больницы найден труп Олега Зданевича…
– Господи! Опять! А я-то уж обрадовался, что вся эта чертовщина закончилась, и всех злодеев изловили…
– Всех, да не всех… Мы, конечно, отработаем контакты покойного. Но чуйка моя подсказывает, что дело не в нем, а в тебе… – Литовченко поднялся. – Ну так что, апельсины-то принести?
– А? Апельсины? – Лёлька почувствовал, как его опять затягивает этот оживший кошмар, встряхнул головой. – Терпеть не могу апельсины. Вы лучше просто так приходите. С хорошими новостями.

****
Наступившее после внезапного похолодания бабье лето располагало к прогулкам на свежем воздухе. В городской парк уже с утра начинали стекаться со всех сторон молодые мамаши, бабушки, дедушки, катившие разнообразные коляски с младенцами и трехколесные велосипеды с детьми постарше, тащившие отпрысков на руках и за руку. Одетые в яркие курточки и комбинезончики, малыши с визгом и хохотом носились по лужайкам, валялись на не успевшей еще пожухнуть траве, собирали в охапки опавшие листья – желтые, оранжевые, малиновые, бурые. Взрослые старались не отставать, опасаясь потерять своих чад среди густых кустарников. Уставшие и взмыленные, шума они создавали ничуть не меньше, чем малышня. Тут же, заливаясь счастливым лаем, прыгал крохотный щенок таксы, похожий на толстенькую сосиску…
Пожилой господин с аккуратно подстриженой седой бородкой, одетый неброско и практично неторопливо вышагивал по центральной аллее, с явным неодобрением взирая на всю эту веселую суету. Казалось, он просто прогуливался, не имея никакой особой цели, подставив лицо теплому солнышку и легкому ветерку. Вот он свернул на едва заметную тропинку, отходящую под углом от главной, и зашуршал подсыхающими листьями, слегка прибавив шаг. Стало тише и спокойнее, но всё равно, то тут, то там приходилось останавливаться и отступать в сторону, чтобы пропустить очередную слингомаму или шуструю старушку, быстро семенящую за толстеньким карапузом.

Так дошел он до самой отдаленной и заброшенной части парка. Тропинка вильнула, изогнулась дугой и вытянулась тонкой лентой вдоль невысокой старинной стенки из серого песчаника, украшенной по верху ажурной металлической решеткой. Камень был выщербленный, ноздреватый, кладка местами разрушилась, кованые прутья деформировались, а местами и вовсе отсутствовали.

Оставшись в одиночестве, прохожий тяжело вздохнул и перекрестился. Он как-то вдруг сник, опустил плечи, ссутулился, начал подволакивать ноги…

Растительные заросли неожиданно расступились, тропинка выскочила на просторную светлую заросшую бурьяном полянку. Чуть поодаль забор прерывался массивными воротами. Кованые створки были распахнуты настежь, провисли на петлях, перекосились. За ними высились купола небольшой церквушки, свежепокрашенные и сверкавшие золотом недавно установленных крестов.

Из-за ворот выскочил маленький мальчик. С воинственным воплем он размахивал над головой сухой веткой и перебирал ногами, как будто скакал на лошади. Чуть приотстав, за ним бежала девочка, совсем крошка, лет трех, не больше, запыхавшаяся, покрасневшая. Из-под яркой шапочки с большим помпоном выбивались мокрые растрепанные волосики. Мальчик обежал вокруг поляны. Малышка едва за ним поспевала, путаясь в высоком бурьяне, сосредоточенно пыхтела и изо всех сил топотала маленькими ножками, обутыми в красные ботиночки.

Незнакомец остановился, наблюдая за ней со странным застывшим выражением лица. Девочка вдруг споткнулась и упала, растянувшись в пыльной траве. Сию же секунду раздался громкий обиженый рёв. Мальчик тут же обернулся, отбросил в сторону прут и поспешил на помощь сестренке. Попытался было ее поднять, но сил не хватило, тогда сел рядом с ней прямо на землю и утешающе стал гладить по голове. Девочка зарыдала еще отчаяннее. Подбежавшая молодая женщина опустилась на корточки и подхватила дочку подмышки, прижав к себе, бормоча что-то успокаивающее. Поставила на ножки, вытерла тыльной стороной ладони грязные потеки слез с пухлых щечек.
– Кто обидел моё солнышко? Ударилась? Больно?
Девочка энергично закивала головой, большой круглый помпон запрыгал вперед-назад.
– Ма-а-а-м, – мальчик потянул женщину за курточку. – Она во-о-о-он там запнулась.
Маленький пальчик указывал на плоский замшелый камень, почти не заметный под склонившейся травой и слоем осыпавшейся трухи.
– Давай мы его поругаем! – предложила женщина.
Детям предложение понравилось. Девочка тут же забыла про слезы и кинулась «ругать» обидчика. Пару раз стукнула по нему кулачком, пнула ботиночком, потом развернулась и с криком «А я вперёд тебя! Не догонишь! Не догонишь!» побежала по тропинке вглубь парка.
– Стой, Танька! Так не честно! Я старше! Я первый!
Мальчик рванулся за сестрой. За ними – мама.
Прохожий посторонился, пропуская всех троих.
– Извините… – пробегая мимо, женщина смущенно улыбнулась, окатив его синевой бездонных голубых глаз.
– Ничего…

Проводил взглядом, постоял, погруженный в какие-то свои невеселые мысли. Медленно подошел к тому самому камню на краю полянки. Опустился возле него на колени и аккуратно отодвинул спутанные космы травы, смахнул ладонями слой уже слежавшейся трухи и опавших листьев. Камень оказался правильной прямоугольной формы, со срезанной по верхнему периметру фигурной фаской. На плоской верхней поверхности четко проступили высеченные знаки.

«Младенец Агриппина умре 177…» Последняя цифра и буквы за ней уже не читались – каменная глыба начала разрушаться, и теперь уж ничто не сможет остановить этот процесс. Умершей Грушеньке было три годика – наверное, столько же, сколько и малышке с помпоном. И мать ее была такой же молодой и голубоглазой, как эта незнакомая женщина…

Человек наклонился и на мгновение застыл, прижавшись лбом к холодному сырому камню, потом, как будто очнувшись, поцеловал его край и тяжело поднялся. Внимательно разглядывая то, что под ногами, прошелся туда-сюда в высокой траве, закрывая лицо от колючих веток кустарника согнутой в локте рукой. Ничего…
От огромного фамильного захоронения осталась только эта рассыпающаяся от времени надгробная плита…

Как-то разом постаревший, с почерневшим лицом, странный господин отошел к раскуроченным воротам, отряхивая на ходу пыльные колени и снимая с тонкой ткани своего легкого пальто прицепившиеся репейники. Обернулся. Размашисто перекрестился. Согнулся в низком поклоне. А распрямившись, перекрестился еще раз и, подняв воротник, стремительно зашагал прочь. Выйдя за ворота, он оказался на самом верху холма, по крутому склону которого сбегали вниз  потрескавшиеся бетонные ступени широкой лестницы. Внизу деревянными домишками живописно тянулся Старый Город, опоясанный у самого горизонта голубой лентой реки. Слева склон зарос шипастым неряшливым кустарником. Справа, почти на откосе, у ограды притулилась небольшая церковка. Наш незнакомец скользнул затуманенным взглядом по свежеокрашенным стенам и отремонтированному чистенькому крылечку. Опять осенил себя крестным знамением. И задержался на верхней площадке лестницы, разглядывая раскинувшийся у его ног Город – такой знакомый и такой чужой. Наконец, подняв воротник и начал спускаться, не замечая никого вокруг …
Впрочем, поднимавшиеся навстречу молодые люди тоже не обратили на него ни малейшего внимания…

****
– …А это была кладбищенская церковь. Еще в середине восемнадцатого века построена. В советское время, вроде бы, клуб какой-то размещался, сейчас вернули епархии. Хочешь, зайдем?
– Неудобно как-то… – Марийка критически оглядела свои длинные ноги, обтянутые узкими джинсами, и отрицательно покачала головой. – Вид у меня не совсем… приличный.

Тарас усмехнулся, если учесть, сколько денег он вложил в реставрацию это храма, то такое мелкое прегрешение ему и его спутнице должно быть прощено на много лет вперед.
– Батюшка здешний – человек прогрессивных взглядов. Вряд ли его смутит твой внешний вид. Пойдем?

Марийка колебалась. Житейский опыт напоминал о злобных, скандальных, похожих на стаю ворон, бабках, постоянно тусующихся при церквях, и норовящих взашей вытолкать всех тех, кто не проявляет должной, по их мнению, набожности. На ее счастье тяжелая створка двери неожиданно распахнулась, выпустив на крыльцо двух человек. Один, в испачканной краской рабочей одежде, почтительно склонился перед вторым – благообразным православным священником:
– Благословите, батюшка!
Тот неторопливо перекрестил склоненную голову:
– Ступай с Богом!
– Приветствую, отец Евгений! – подал голос Марийкин спутник.
Отец Евгений обернулся. Он оказался совсем еще молодым человеком. Светлая бородка, ясные голубые глаза, тонкий породистый нос…
– Доброго здравия, Тарас Андреич! – глубокий мягкий голос сразу же вызывал доверие. – Какими судьбами к нам?
– Хотели вот с Марией осмотреть старую часть парка. Помнится мне, тут еще захоронения оставались?
– Любопытствуете, значит? – отец Евгений кивнул в знак приветствия Марийке.
Та, не зная, как себя вести, совсем по-детски попыталась отодвинуться за спину своего спутника.
– Да как вам сказать… – Тарас задумчиво почесал переносицу. – Не совсем праздное у нас любопытство. Нам бы надо было разыскать те надгробия, которые сохранились. Может… Вряд ли, конечно… Но, все-таки: может найдем интересующие нас фамилии?

Батюшка задумчиво покачал головой:
– Дед, царствие ему небесное, рассказывал, что когда кладбище сносили, к этим воротам стаскивали плиты и памятники. А потом, позже, вывозили. Там, – он махнул рукой куда-то за церковь, – вдоль забора улица была. Кладбищенской называлась.
– Ага, – Тарас не удержался от смешка, – до сих пор есть. Только теперь Парковая.
– Вот-вот… В общем, большую часть вывезли, что-то так и осталось в кучах лежать. А некоторые по кустам побросали, пока тащили – кое-где так и валяются до сих пор. Есть, правда, такие, которые остались на своих местах – то ли руки не дошли до этого самого дальнего и самого старого уголка, то ли просто забыли. Ищете-то кого? Может, смогу помочь?
– Терентьевы не встречались?
– Н-нет. Не помню таких. Многих, кстати, родственники тогда успели перезахоронить…
– А Сибирцевы?
– Сибирцевы… Известнейшая в свое время была фамилия. Многочисленный и очень разветвленный род. Только как-то вдруг внезапно пресёкся. Почти все здесь похоронены были. Как раз к концу восемнадцатого века официально запретили хоронить усопших при церквях в черте Города. Во избежание эпидемий. И отгородили место за городскими воротами здесь, на холме. Так что, самым старым погребениям должно быть больше двухсот лет… Сибирцевы, значит? Ну, идемте!

Он развернулся, приглашающее махнул рукой и направился в зияющий проем ворот. Марийке на секунду показалось, что они сейчас вот-вот пересекут границу реальности, что именно так и никак иначе – покореженными железными воротами на заржавевших изломанных петлях – и должен выглядеть вход в другое измерение. Портал между этим миром и тем… Другим…

Она даже зажмурилась и задержала дыхание, перешагивая через невидимую черту. Но нет. По ту сторону тоже ярко светило солнце, птички чирикали, деревья роняли разноцветные листья.
– Ну вот, где-то здесь…

Марийка по-собачьи встряхнулась, прогоняя наваждение, и поспешила подойти. У её ног лежала прямоугольная плоская каменная плита с высеченными на ней буквами «Младенец Агриппина…»

****
Похожая на мышку, маленькая серая машинка с огромными удивленными глазами-фарами шустро бежала в общем потоке к выезду из города. Уже закончились тихие спальные районы прошлого века. По обеим сторонам дороги потянулись современные кварталы: теряющиеся где-то в облаках массивные высотки, издалека похожие на средневековые крепости, и одиноко стоящие свечки-небоскребы. Между ними то там, то сям вклинивались огороженные зеленым профлистом участки, на которых виднелись в разной степени готовности все новые и новые строящиеся здания.

Притормозив на светофоре, Марийка протянула руку, чтобы потрепать по лохматой голове сидевшего на переднем пассажирском месте Рыжего, и не удержалась от улыбки.
Возвращаясь накануне от отца Евгения, Тарас затащил Марийку в зоомагазин и, не слушая ее протестов, купил дорогущий широкий кожаный ошейник (она аж зажмурилась, разглядев цену), прочный поводок и самый большой – размером с ведро – намордник. К этому джентльменскому набору насобирал огромный пакет всяких нужных (и не очень) собачьих мелочей.

И вот сегодня утром шикарный ошейник был торжественно застегнут на мощной шее. Неярким матовым отсветом блеснула приклепанная металлическая бляха. Такую красоту просто необходимо вывести в свет! Пойти гулять на собачью площадку? Ну, уж это слишком просто. К Лёльке в больницу с собакой не пустят. К Тарасу? Вот еще! Подумает еще, что она, Марийка, за ним бегает… Анька укатила к предкам, они у нее где-то на побережье живут… Точно! Едем к Озеру! Народу сейчас там немного – похолодало, да и ветрено. Рыжего можно будет отпустить побегать, не опасаясь, что он напугает какую-нибудь старушенцию или мамашку с дитём. Купить копченой рыбки, там же и схомячить. Каааайф!!!

И вот они уже почти за городом. Впереди чуть больше часа по горному серпантину. Дорога причудливыми петлями сначала будет взбираться на перевал, потом также неторопливо и витиевато спускаться вниз… Тихонько мурлычет радио. Переполненная спокойной светлой радостью, девушка принялась подпевать. Рыжий, счастливый ее, Марийкиным, счастьем, присоединился.

За последнее время он просто преобразился: был отмыт, избавлен от свалявшихся вонючих колтунов, пострижен, расчесан, обработан от паразитов, пролечен от конъюнктивита – и превратился в немного клокастого и несуразного, но вполне милого и мирного плюшевого медведя. А потому их недавний визит в ветеринарную клинику произвел неизгладимое впечатление на ожидавшую в очереди лохматую и двуногую публику. И даже немало повидавшие на своем веку люди в белых халатах и веселеньких пижамках выглядывали в коридор и восхищенно цокали языками. Рыжий со снисходительностью сильнейшего позволял гладить себя по голове, при этом напряженно следил, чтобы эти странные существа, не дай бог, не навредили его персональному человеку – самому лучшему, самому любимому, самому замечательному на свете… Его! Личному! Человеку!

Пристегнутый, как положено, ремнем безопасности и вид имевший до невозможности важный, пёс высунул огромный розовый язык, тяжело задышал и жалобно посмотрел на хозяйку. Та запоздало спохватилась: «Воду не взяли!»
– Ща, мой хороший. Найдем какой-нибудь магазинчик и купим самую большую бутыль.
Рыжий слегка двинул хвостом и одобрительно прижал уши.

Марийка помигала левым поворотником, переждала встречный поток и свернула с трассы к новостройкам, жавшимся к темной стене леса.

Дома, совершенно одинаковые, тянулись ровными рядами. Такие же безликие прямые и широкие улицы не имели названий и были пусты и унылы. Ни тебе двориков, ни скамеечек, беседочек, детских песочниц и качелей. Высаженные когда-то вдоль проезжей части деревца благополучно засохли. «Пичалька…» – вздохнула Марийка, вертя головой в поисках нужной вывески, и не видя ничего подходящего.

Уже в самом конце улицы по тротуару катила детскую коляску молодая женщина. У последнего дома она повернула коляску и двинулась через дорогу. Марийка притормозила у тротуара, пропуская, и, опустив стекло, спросила про ближайший магазин.
– Ой, у нас тут вообще ничего нет. Ни магазинов, ни школ. Детский сад только-только строить начали, – она махнула рукой на перегородивший дорогу забор, сквозь прорехи которого видны были кучи земли, песка, вагончики-бытовки, громадины строительной техники. – Хотя… Магазин-то есть. Так, продуктовая палатка. Только покупать там ничего нельзя – антисанитария жуть! Соседей толком еще нет, а те, кто есть – бичи и алкоголики. Для них и такое сойдет. Поговорить не с кем, сижу, как сычиха, в четырех стенах. А выберешься на улицу, и пойти некуда.

Марийка выбралась из машины, терпеливо слушая, и с любопытством рассматривая молодую мать. Она была совсем юной, худенькое простоватое открытое лицо, собранные в хвостик мышиного цвета волосы. В коляске посапывал носом-пуговкой толстенький бутуз в красивом новеньком комбинезончике.

– Продукты муж из города возит. Да и все остальное, что надо привезет. Говорит, чё тебе в том городе делать, ребенком занимайся. Он у меня замечательный, и с Васяткой возится, когда дома, и ночью к нему встает – спи, говорит, днем напрыгаешься. Только на работе всё время. Устает люто. За любую шабашку хватается, таксовать по ночам стал. Мы ведь все на его зарплату живем, да еще ипотека.

Марийка сочувственно покачала головой:
– А родители? Не помогают?
– Да сирота я, – спокойно ответила собеседница. – А свекруха, знаешь, какая змея попалась! Год, что мы у нее жили, поедом меня ела. Куском хлеба попрекала. Не пара, вишь ли, я ее сыночке. Мало того, что ни рожи, ни кожи, так еще нищета подзаборная, наркоманское отродье. Голодранку помоечную подобрали, в семью взяли, а она, ну… я, то есть, морду воротит… Я уж и так к ней, и эдак: мама, давайте помогу, да мама, научите-подскажите. Не, только пуще бесится. Да мужу моему на ушко нашептывает, вот де у соседей-то девка на выданье и хорошая, и пригожая, и с зарплатой, и с приданым, не то, что эта… А у меня, между прочим, тоже профессия есть. В аккурат перед декретом даже на работу устроилась. В хороший салон. Парикмахер я. Девчонки там такие классные подобрались, в роддом ко мне приходили, на крестины подарок привезли. И хозяйка салона от себя денег выплатила, сверх  декретных, подрастете, говорит, возвращайся, место для тебя придержу…

Молодая мамочка перевела дух. Марийка очнулась:
– Так ты сейчас можешь на дому принимать. Уверена, что ни одной парикмахерской в округе нет. А значит что? Нет и конкурентов.
– Ну, и кто сюда ко мне поедет? В нашу-то дыру?
– А никто не поедет! Пойдут! Те, кто здесь живет, и в город выбраться не может. Такие же молодые мамочки. Ну, или старушки, которые всю жизнь в центре города жили и привыкли всякие маникюры-педикюры и прочие стрижки-укладки делать.  Теперь их развалюхи посносили, самих сюда перевезли, а привычка-то осталась…
– Да я уже думала, но как-то боязно. Хотя… Сделаю объявления, расклею по подъездам, в чат микрика закину удочку, буду свои работы постить. Цену для начала поставлю пониже… Знаешь, ты для меня просто знак судьбы сегодня… Ой, ничего, что на «ты»? Мы ж даже не знакомы. Я – Гертруда. По мужу – Новикова, а вообще – Найденова.
– Ох ты ж! – не удержалась Марийка.
Гертруда хихикнула:
– Да уж! В доме малютки затейники работали. Знаешь, как детей называли? Эмилия, Ратибор, Светозар, Драгомира, Виталина. Типа, как корабль назовешь, так он и поплывет. Подружка у меня была в детстве – Виолеттой звали.
– Ну, Виолетта, вполне себе нормальное имя, – возразила Марийка
– Ага. Только фамилия у нее – Чекушкина, – Гертруда покрутила пальцем у виска. – Всё детство дразнили фиолетовой чекушкой…
– А я Марьяна Белых. Для друзей – Марийка.
Девушки манерно пожали друг другу пальчики и рассмеялись.
– А меня свои зовут Герой.
– Уууу! Царица богов! Нехило…
– А то ж! – Гертруда подняла вверх указательный палец. – И покровительница брака.

А затем, окинув профессиональным оценивающим взглядом марийкину шевелюру, добавила:
– У тебя, конечно, классный мастер, но буду рада, если вдруг решишь его поменять. Не пожалеешь, чесслово! Тем более, как посланнику судьбы, тебе полагается скидка постоянного клиента и первая стрижка бесплатно.
– Заманчиво, – опять рассмеялась Марийка. Только это не я! Это вот он, – она ткнула пальцем в машину и позвала: – Рыжий!
Огромная лохматая башка высунулась в открытую водительскую дверь, укоризненно посмотрела на обеих девушек и коляску и тихонько произнесла «Вуф».
Гертруда охнула, округлила глаза и прижала ладошки к щекам.

– Не бойся! – поспешила заверить Мария. – Он мирный. Только на вид страшненький.
– Он красаааавец! – выдохнула ее новая подруга. – А знаешь, я заработаю денег и пойду учиться на звериного парикмахера. Всегда мечтала стричь собачек. А потом салон открою. И на ветеринара выучусь! – она аж задохнулась от перспектив. – Спасибо тебе!
Она подошла к Рыжему, протянула руку, чтобы тот мог ее обнюхать, а затем легонько погладила по голове:
– И тебе спасибо! Какие у тебя ууушки! Какой у тебя нооосик! А язычооок! Ой, да ты, наверное, пить хочешь?
– Да мы, собственно, сюда и свернули, чтобы водички в магазине купить. А то забыли…
– Вот еще! Воду покупать! Да еще в том клоповнике! – возмутилась Гера не оборачиваясь. – Мамка у тебя бестолковая, потравит, не дай бог, собаченьку! А еще транжира. С такой по миру пойдешь! Вот мы сейчас к тете Гере в гости зайдем, напьемся водички вдоволь…
– Не-не, – запротестовала Марийка. – С него шерсть сыплется, да и лапы грязные. Микробов натащим, а у тебя ребенок.
– Нифига! Полы протереть шваброй – на раз-два! Да и ребенку нужны всякие микробы-бактерии. В стерильной среде иммунитет не формируется. Да и если честно – отпускать вас неохота! Мы вот здесь живем. В этом подъезде. Только ты машину закрой как следует, а то окна у нас на другую сторону выходят.
– А меня чаем напоишь?
– Спрашиваешь! С плюшками! Сегодня пекла! Сама!

Вдвоем они затащили в подъезд коляску. Васенька при этом проснулся и недовольно заворочался. Рыжий аккуратно протиснулся следом. Квартирка оказалась на первом этаже, маленькая и очень уютная: минимум мебели – только всё самое необходимое, простое и надежное, светленькие обои, шторки из дешевого ситца, вдоль стен на веревках сушатся детские вещи. Пока гостья с любопытством осматривала единственную комнату, хозяйка стянула с сына теплые вещи и отпустила его на пол. Он тут же на четвереньках рванул к дивану, где на подушках развалился тощий ободранный кот.

– Да у вас тут свой зверинец! – улыбнулась Марийка, погрозив пальцем вскинувшемуся Рыжему. – Спокойно! Мы в гостях!
– Муж притащил недавно. Сидел под дождем посреди улицы. Жалко, говорит, стало, такой же бездомный и неприкаянный, как и мы были. Давай на кухне устроимся? Собаченька двигай с нами, – не переставая говорить, хозяйка поставила перед ним тазик с водой, водрузила на стол большие цветастые кружки, вазочку с вареньем, залила кипятком свежий чай, мимоходом смахнула с огромной тарелки, полной каких-то крендельков, белоснежную салфетку. По кухне поплыл умопомрачительный аромат.
 
В дверях тут же материализовались кот и ребенок. Рыжий, успевший напиться, покосился на них и облизнулся. Ребенок кинулся к нему, издав восторженный вопль и округлив глаза совсем так же, как недавно его мать. Марийка удивилась, насколько быстро он передвигается на четырех конечностях, и приготовилась спасать своего Голиафа от юного Давида.  Однако тот плюхнулся на попу перед огромной мордой, удовлетворенно произнес «Аф-аф» и начал что-то увлеченно рассказывать на своем тарабарском наречии. Рыжий внимательно разглядывал человеческого детеныша и слушал, время от времени наклоняя голову то вправо, то влево, издавая мягкие урчащие звуки и иногда скаля зубы. Страшенная оскаленная пасть вызывала у пацана бурю радости, и он с удвоенным энтузиазмом продолжал разговор.

Кот запрыгнул на подоконник, изящно потянулся всем своим костлявым несуразным телом и улегся на заботливо постеленную мягкую тряпочку. Марийка невольно уже поддавшаяся нахлынувшему на нее состоянию блаженства, вдруг заметила за окном какую-то пульсацию тревожного синего света, так не соответствующую этому спокойному мирному уюту.

На тротуаре прямо у стены дома стояла серая буханка с характерной полосой по борту и работающим проблесковым маячком. Чуть дальше – еще какая-то машина. Отъезжала скорая помощь. Туда-сюда сновали люди в форме… Пролазили в пролом забора на территорию стройки, возвращались обратно. Лица их были серыми от пыли, а может, и от усталости
– Что-то случилось?
– А! – махнула рукой Гертруда. – С самого утра тусуются. Опять, наверное, наша алкашня чего-нить набарагозила.

Из-за забора протащили носилки с наглухо закрытым черным мешком. Следом на улицу выбрался человек в штатском, пытаясь отряхнуть налипшую на колени глину, но безнадежно махнул рукой и поднял голову… Литовченко!

Марийка тихонько ахнула. Сердце рванулось к горлу, а потом ухнуло в пропасть. Всё-таки что-то намного более серьезное, чем пьяные разборки. Недолго поколебавшись, пробормотала какие-то извинения, приоткрыла створку окна и окликнула капитана. Тот мгновение всматривался в ее лицо, потом в глазах мелькнуло какое-то обреченное узнавание, и он приглашающее махнул рукой – выходи, мол.

Дважды просить было не надо – Марийка рванула к выходу, оставив на кухне недоумевающую хозяйку, увлеченно беседующих Васятку и Рыжего и мирно дремлющего кота, и через минуту уже стояла рядом с Литовченкой у распахнутой задней дверцы полицейского уазика.

– Вот ты мне скажи, – начал капитан, раскуривая сигарету. – Скажи мне, почему, как только появляется кто-то из вашей компании, сразу находится труп?
Марийка молча ждала продолжение.
– Впрочем, верно и обратное: как только где-то поднимают труп, рядом обязательно будет наш очкастый всезнайка или кто-нибудь из его друзей. М? У меня начинают появляться сомнения в вашей непричастности.
– Кккто? – только и смогла выдохнуть девушка.
Капитан пренебрежительно махнул рукой, дымящаяся сигарета описала полукруг, и подал знак подошедшему сержанту. Тот слегка приоткрыл черный мешок и вопросительно поднял глаза.

Марийка заставила себя посмотреть на сухонькое благообразное старушечье личико. Голова как-то странно вывернута. Завязанный под подбородком светлый платочек сполз на правое ухо, стянув за собой заправленные под него седые косицы парика. Губки жеманно собраны куриной гузкой. Такими же умиротворенными и просветленными лежат бабулечки в своих домовинах среди атласных лент и бумажных цветов на отпевании в церкви, окруженные безутешными внуками и правнуками.
– Ну? – поторопил капитан.
И Мария вдруг отшатнулась, едва сдержав сорвавшийся вскрик. Новопреставленной рабой божией была Анжелика.

****
– Может, тебя проводить? – Михалыч еле втиснул здоровенный минивэн между припаркованными малолитражками поближе к тротуару.
Лёлька отрицательно помотал головой
– Не, батя, спасибо. Я сам. Помоги мне только выползти из этого твоего рыдвана.
Михалыч выбрался из-за руля, обошел вокруг машины, открыл заднюю пассажирскую дверь, достал сначала костыли, потом протянул руку Лёльке, стараясь не задеть случайно загипсованную ногу.
– Ну, давай! Если чё – звони.
– Ага. Ты меня, главное, домой потом забрать не забудь. Сам не смогу, – Лёлька кивнул на прощание головой и не спеша, неумело переставляя костыли, направился к крыльцу.

Его появление в вестибюле музея вызвало бешеный ажиотаж. Охранник по-медвежьи стиснул ладонь, похлопал по спине, выскочила из своей застекленной будки кассирша, кинулась обниматься гардеробщица, откуда ни возьмись, материализовались и закудахтали бабуськи-смотрительницы, прибежали девчонки-экскурсоводы, явились экспозиционеры в полном составе. Лёлька едва успевал отвечать на приветствия, обнимашки, поцелуи, улыбки. Выглянула Ксанка, кивнула, издалека помахала рукой, и помчалась дальше по своим делам, цокая неизменными шпильками.

В сопровождении всего этого представительного эскорта, Лёлька поковылял по коридору в свой родной отдел. По дороге к процессии присоединился на удивление трезвый Горыныч. Высунулась из приемной секретарша, а за ней и сама директрисса со своим крокодильим оскалом, имитирующим душевную улыбку. Лёлька, не останавливаясь, отвесил почтительный поклон.
Тяжелую железную дверь в отдел фондов распахнули перед Лёлькой сразу несколько рук, придержали, помогли перебраться через высокий порог, но дальше он оказался в гордом одиночестве. Группа поддержки осталась снаружи – инстинкт самосохранения перевесил любопытство, значит, Лёлькина непосредственная начальница на месте. Она бдительно следила за тем, чтобы посторонние в фонды не ходили, при этом отличалась крутым нравом, в выражениях, как правило, не стеснялась, и народ не то чтобы боялся, но как-то опасался нарваться на громкий скандал.

Кабинет заведующей отделом был, слава богу, закрыт. Лёлька мысленно перекрестился и, стараясь не издавать лишних звуков, мышкой, насколько это было возможно на костылях, прошмыгнул было мимо. Но начальство нюхом такое чует,  дверь с золоченой табличкой рывком распахнулась и привычный командный голос, от которого обычно подкашивались колени и дрожали руки, затянул было:
– Лё... – Любовь Михайловна вдруг поперхнулась, долго откашливалась, отведя в сторону взгляд и, наконец, как будто с усилием заставила себя взглянуть в спокойные насмешливые серые глаза стоявшего перед ней молодого человека. Он был совсем таким же, как и раньше, ну, разве что, загипсованная нога и костыли несколько портили привычную картину. Но... Что-то в нем изменилось. Что-то совсем неуловимое и, вместе с тем, жизненно важное.
С каким-то незнакомым ранее испуганно-растерянным выражением, напрочь утратив всю свою напористость, поправилась:
– Олег?
– Добрый день, Любовь Михална. Я к вам позже зайду, не возражаете?
– Д-д-да. Конечно... – как-то чересчур уж смиренно согласилась гроза всего музея, провожая взглядом с трудом передвигающегося Лёльку, ошарашенная такой радикальной в нем переменой.

Он, тем временем, толкнул плечом другую дверь чуть дальше по коридору.
– Ну вот он я! Встречайте!
Коллеги удивленно застыли на своих местах. Потом Олька взвизгнула, Людмила Петровна охнула, и обе наперегонки кинулись обниматься. Старушка оказалась проворнее и первой повисла на его шее:
– Ой, а нам сказали, ты в больнице, – вдруг, словно спохватившись, ослабила хватку, но не отпустила. – Прости, прости, родной, тебе, наверное, и так тяжело стоять, а еще я... Ой, совсем уже мозгов у старой нету...
Ольке достался только рукав, который она в ажитации безостановочно трясла, пытаясь привлечь к себе внимание:
– Ты когда на работу? Выходи скорее! У нас тут без тебя просто ахтунг! Любка совсем озверела. Ее директор пинает, а она на нас отыгрывается...
– Ты рукав оторвешь! – Людмила Петровна попыталась отодвинуть девушку. – Ишь, накинулась, свиристелка! И вообще, отстань от человека! Какая ему сейчас работа – пускай выздоравливает.
Практикантка насупилась:
– Вы бы лучше чаю предложили, а то кудахтаете всё не по делу! Щас я за водичкой сгоняю, чайник поставим. Накрывайте пока на стол.

– Вот какая! – Людмила Петровна, вроде бы осуждающе, покачала головой ей вслед, но при этом улыбнулась. – Хорошая девочка. Толковая. Дай бог, чтобы прижилась у нас. А ты Лёличек, и вправду, садись! Устраивайся поудобнее. У нас тортик есть. Как раз такой, как ты любишь. Садись. Рассказывай, как у тебя дела? Мы так беспокоились, так беспокоились...
– Да всё в порядке, Людмила Петровна! Очень рад, что застал вас. Соскучился. Говорят, у нас тут начальство новое развлечение придумало?
– Ой, и не говори! Всю плешь нам проели. Проверку фондов устроили. Директор лично всё перетрясает. То тут чего-то не хватает, то там. Сама ж забирает без заявки, без акта, прибежит с выпученными глазами, схватит, и всё... Ищи-свищи. И ведь доказать-то ей ничего невозможно. Нет, не брала, и всё тут. И кто виноват? Фонды виноваты! Уж Любовь Михална сколько с ней воюет, а всё без толку. Ой, уйду я на пенсию...
– Да вы не переживайте! Сколько у нас уже так было. Побегает-побегает, да и успокоится. А на пенсию всегда успеете...

Чаепитие растянулось почти на целый час. Лёлик слушал болтовню своих дам, кое-что сам рассказывал, вызывая охи и ахи, и всё никак не мог решиться сказать самого главного. Того, зачем он, собственно, и приехал. Боялся огорчить людей, которые так искренне обрадовались его внезапному появлению. Нет... Это совершенно невозможно.

Впрочем, всё уже решено. В нагрудном кармане лежит сложенный в несколько раз, и, наверняка, успевший помяться лист бумаги, на котором крупным неровным почерком написано всего несколько слов: «Прошу уволить по собственному желанию».
Вот и всё. Очень просто. Всего одна фраза, и жизнь меняется раз и навсегда. Назад дороги нет. Рубикон пройден. Хотя... Жизнь изменилась уже там, в Приозерских горах. А остальное – лишь следствие...

Грядущая неопределенность пугала, но и раззадоривала одновременно. Было страшно уходить вот так, вникуда. Остаться один на один, лицом к лицу с этим огромным и, по сути незнакомым, миром, с жизнью, с самим собой. Нет, родители, конечно, без средств к существованию не оставят, Михалыч даже предложил оплатить ему второе высшее и позвал работать в свою фирму. И, хотя перспектива сесть на шею предкам была крайне неприятной, но и в строительном бизнесе Лёлька себя никак не видел.
Вместе с тем, эта ситуация неопределенности вызывала какую-то невиданную раньше эйфорию, ощущение полета, как будто крылья за спиной развернулись, и душа в восторженном ужасе вырвалась на свободу, как в детстве на качелях. И... и как там, на перевале, когда неведомая сила толкала сделать шаг в пропасть...
Мало-помалу разговор сошел на нет. Людмила Петровна занялась отложенными было толстыми инвентарными книгами, Оля убежала по каким-то своим неотложным делам. Лёлька переместился за свой стол, выгреб бумаги из ящиков и попытался их рассортировать. Как обычно, все оказались крайне нужными и важными. В мусорную корзину отправились только несколько чеков и пара исчерканных черновиков. Придется просить отчима, чтобы помог всё это вывезти.

Лёлька грустно обвел взглядом просторный кабинет, ставший ему за годы работы уже почти родным. Жалко ли ему всё это оставлять? Пожал плечами, как бы отвечая на свои мысли, с трудом поднялся. Впрочем, управляться с двумя здоровенными деревянными костылями уже получалось намного ловчее. Ладно, бывает и хуже...
Открыл сейф. На средней полке по-прежнему лежал знакомый крафтовый пакетик. Улыбнувшись, погладил пальцами шершавую грубую бумагу, вытряхнул металлический медальон, подкинул на ладони, примеряясь к его тяжести. И вдруг что-то неприятно царапнуло. Где-то внутри. Какая-то мысль. Нет, даже не мысль, скорее, ощущение, чего-то неправильного. Повертел змеевик и так, и сяк...

– Лёль, тебе плохо? Аж в лице переменился... Больно? – вскинулась Людмила Петровна.
– Д-д-д-а, то есть н-н-нет. Всё в норме. Сейчас кто-нибудь с сейфом работает?
– Ой, да что ты! Не до него пока – инвентаризация. Никто и не заглядывает. Как ты закрыл еще до отпуска, так и не открывали. Ты правда в порядке? Может, скорую?
– Правда-правда, – Лёлька постарался не выдать охвативших его чувств. – Можете мне водички принести? Холодненькой. Если не трудно...
– Щас, мой хороший... – засуетилась пожилая дама. – Щас... Принесу... – мелко семеня, выбежала в коридор и зашуршала тапочками в сторону кулера.
Лёлька перевел дыхание, сдернул с носа очки и поднес змеевик к самым глазам... Ч-ч-ч-ч-черт! Этого не может быть, потому что не может быть никогда... И тем не менее, он держал в руках неплохой новодел. Имитацию... Подделку...

****
Длинные гудки тянулись и тянулись. Наконец, терпение оказалось вознаграждено – абонент ответил сонным недовольным голосом. Когда-то в прошлой жизни Лёльку это обязательно бы смутило, но сейчас он и не подумал обратить внимание на такую, ну ей-богу, незначительную мелочь.
– А ну, подъем! Вставай пришел! В то время, когда космические корабли бороздят просторы Большого Театра ...
– Зданевич! – рявкнула трубка. – Я тебя когда-нибудь убью! Чё не лежится спокойно в больничке? Тишина и покой, медсестры вокруг суетятся в коротких халатиках... Обзавидоваться можно... Допрыгаешься, позвоню главврачу, пусть у тебя мобилу отберут...
– Поздно, доктор, больному сорок дней! – хихикнул Лёлька. – Я вчера оттуда сбежал. Надо с тобой срочно увидеться.
Трубка застонала:
– Мало тебе приключений. Опять вляпался? А такой был приличный мальчик... До завтра не подождет?
– Нет. Как можно скорее. Я в центральном сквере возле фонтана загораю.
– Через пять минут буду... Не, через десять, – трубка вздохнула, зевнула и отключилась.

Лёлька откинулся на изогнутую спинку садовой скамейки, развернул только что купленное мороженое и, сняв очки, подставил лицо уже нежаркому осеннему солнцу. Господи, хорошо-то как! Это можно было бы назвать счастьем, если бы сквозь карман не жёг ногу поддельный змеевик.

Прошло десять минут, пятнадцать, двадцать... Наконец, к скамейке подошел Тарас. Молча плюхнулся рядом с Лёликом, пожал протянутую руку. Трехдневная щетина, темные очки и запах перегара как-то не очень вязались с его холеной аристократичной внешностью.
– Мсье, же не манж па сис жур? – не удержался, чтобы не съязвить Лёлька. – Подайте бывшему депутату Государственной думы ...
– Сам такой, – огрызнулся, но как-то вяло и беззлобно. – Кризис у меня... В личной жизни... Первый раз мне женщина отказала. Нет, ты подумай, мне!!! И я ж не просто так. Я ж честь по чести, чинно-благородно... Вот почему ко мне всякие стервы липнут, а встретилась первый раз в жизни хорошая девушка, и такой облом... Ну, почему, а???
– Жизнь – штука несправедливая, – вздохнул Лёлька. – Бывает...
– Ты чё хотел-то? – спохватился антиквар.
– Глянь!
Тарас хмыкнул. Снял очки, повертел в руках железную штуковину.
– Забавно... – глаза его под болезненно набрякшими веками азартно заблестели. – Что за умелец такое сварганил?
– Новодел, я не ошибся?
– Однозначно. Невооруженным глазом видно. Надо полагать, это копия с того змеевика берггешворена Сибирцева? Качественно сделано. Чувствуется рука мастера...
– Это кто-то пытается выдать за подлинник. И самое интересное, оно у нас в фондах в сейфе лежало вместо оригинала.
– А где настоящий?
Лёлька пожал плечами:
– Я бы тоже хотел знать.
– Вот так пердимонокль, – антиквар озадаченно почесал затылок. – Чудны дела твои, господи... Зря ты его забрал. Может, отпечатки пальцев какие-нибудь были. А мы теперь захватали.
– Ну, во-первых, я не уверен был, что это подделка. А во-вторых, ты думаешь, тот, кто решился на подмену, не догадался уничтожить свои отпечатки?
– Мн-да-а.... История с Проклятым караваном не закончилась. И это несколько пугает. Может, какую-нито проверку на вашу богадельню наслать?
– Да там и так директрисса инвентаризацию учинила. Самолично шерстит фонды. Мои дамы уже на грани нервного срыва.
– Ну, внутренняя проверка – это одно. Если обнаружится сейчас пропажа ценностей, назначат виновного, в праведном гневе публично высекут розгами... Скажем, эту, как ее... Ну, бабушку, э-э-э...
– Людмилу Петровну, – подсказал Лёлька.
– Во-во. Людмилу Петровну. Ну и, уж прости, ничего личного, второй кандидат на роль козла отпущения – это ты, мой юный друг. Кто последним работал со змеевиком? Можешь не отвечать, вижу, что ты.
– Сейф опечатывал тоже я. Еще до отпуска.
– Ой, я тебя умоляю! Снять бумажку, а потом налепить ее обратно... – Тарас поморщился. – Начальство же запишет себе благодарность за проявленную бдительность. В общем, так... Привлеку я кое-какие свои связи и внеплановую проверку Росохранкультуры, или как там сейчас она называется, вашей шарашке обеспечу. Пусть директрисса покрутится. Какое-то время будет занята спасением собственной задницы. А мы, между тем, постараемся выяснить, что всё-таки происходит... – Тарас замолчал, задумавшись. – А может, и правда, это Людмила, как там ее, Петровна шалит?
Лёлька неуверенно покачал головой:
– Милейшая бабушка. До неприличия щепетильная... Впрочем... Она шапочно знакома с Изольдой. А у той всю жизнь в подругах Анжелика ходила... Чем черт не шутит...
– Эта твоя мумифицированная красотка тоже вполне мило выглядела... Надо Литовченку подключать. Толковый мужик. Правильный. Хотя и не люблю я их брата... В любом случае, надо поставить его в известность…
– Кстати, знаешь, как Анжелику на самом деле зовут? По паспорту?
– ?
– Акулина.
Тарас хмыкнул:
– Вот же ж комплексы у человека. Может, у нее старческий маразм?
– Да она, сколько ее помню, всегда такой была. Хотя, маразма это не исключает, – Лёлька содрогнулся. – Я даже представить не мог, что за такой кукольной внешностью скрывается настоящий монстр. Вообще, весь мир перевернулся с ног на голову. Прошлое оказалось совсем не таким, как я его себе представлял. Люди, которых я знал всю жизнь, тоже не те, за кого себя выдавали... Бабка меня люто ненавидела, потому что любила деда и считала, что это я его убил. Анжелика тоже любила деда и ненавидела Федотова, но двадцать лет молчала о настоящем убийце. Дед снисходительно позволял им обеим себя любить, но сам любил только свои семейные реликвии. Федотов их тоже любил, но, за неимением собственных, коллекционировал чужие. И, опять же, меня люто ненавидел и боялся, что я вспомню, как он застрелил деда. И Анжелику ненавидел, но, поскольку одной веревочкой повязаны были, особо не опасался. А зря. Убила-то его Анжелика. По неосторожности, в пылу ссоры, но тем не менее... Любовь и ненависть правят миром...
– Ты не прав, вьюноша. Любовь и ненависть – так... антураж... Чтобы нервишки пощекотать, адреналину хватануть. Миром правят деньги. Все эти люди хотели найти сокровища Проклятого каравана. Охотились за документами и артефактами, отталкивали друг друга локтями, ставили подножки. Ты же с грацией беременного бегемота наступил в этот змеиный клубок...
– Ну, вообще-то, я им очень помог. Без меня бы они столько информации не смогли нарыть. Другой вопрос, что любой ценой надо было не допустить огласки… Знаешь, кто в архиве документы уничтожил и листы из дел повыдирал? Наша дорогая Анжелика-Акулина. Она там, оказывается, много лет работала и имела доступ во все помещения…
– Действительно, монстр, а не женщина! Меня больше беспокоит то, что в этой истории замешан кто-то еще. И этого кого-то нам надо как можно скорее вычислить...
Тарас вдруг как-то неуверенно замолчал. И эта невольная заминка не укрылась от Лёльки с его обостренным в последнее время чутьём.
– Ты что-то не договариваешь…
– С чего бы? – Тарас слишком уж равнодушно пожал плечами, но, подняв голову, поймал спокойный твердый взгляд своего молодого друга и поразился произошедшей в нем перемене... Это был взгляд человека, знающего себе цену и уверенного в своих силах.
– Твои просили тебе пока не говорить… Но всё равно ведь узнаешь… В общем, нашли Анжелику.
– Она?.. – Лёлька замялся, подбирая нужные слова и страшась их произнести вслух.
– Ага. Труп. На стройке нашли со сломанной шеей. Родственники уже опознали. Добралась-таки наша железная леди до Города. Только вот кто её… И за что… Непонятно. И побрякушек при ней не было. То ли где сама прикопала, то ли кому-то уже успела передать, и этот кто-то постарался от нее избавиться...
Лёлька потрясенно молчал.
Тарас тоже погрузился в свои мысли, потом решительно хлопнул ладонью по колену:
– Ладно. Задача ясна. Ты положи змеевик обратно в сейф. Кто-нибудь видел, как ты его забирал? Вот и славненько. Также втихаря и верни. И переговори с Литовченко. Я пошел. В офис еще надо заскочить, – Тарас потянулся, погладил ладонью щетину на подбородке. – Чего-то у меня там тоже неладное делается. Так, внешне, вроде бы все в порядке. Но вот нюхом чую, нехорошее за моей спиной происходит… Ладно. Разберемся…
– Говорят, наши что-то покупают у тебя?
– Да… Что-то из мебели, вроде бы… Софья этим занимается. Ходит к вам в музей, как на работу. С бюджетниками связываться, себе дороже…Тебя, кстати, подвезти? Где сейчас живешь? У Изольды?
Лёлька отрицательно покачал головой:
– У родителей. Я не влезу в твою колымагу, – кивнул на загипсованную ногу. – Спасибо. Меня отец заберет попозже.
– Ну, смотри. Если что – звякни, я подъеду. – Он энергично поднялся, куда только подевалась апатия...
– Тарас! – Лёлька вдруг спохватился, что не сказал самое важное. – Спасибо тебе, что вытащил нас... оттуда.
Тот на ходу обернулся:
– Это ты своего капитана благодари. Он кипиш поднял...
– Но вертолет организовал ты!
Антиквар поморщился:
– Друг мой, деньги хороши как средство, но не как цель. Я их зарабатываю для того, чтобы тратить. Ну, если тебе так больше понравится, то можешь считать, что я тебя спасал из чисто меркантильных соображений. Я всё еще надеюсь переманить тебя к себе на работу, даже прикинул, какой доход извлеку из твоих способностей. Это было, скажем так, вложение капитала.
У Лёльки вытянулось лицо. Тарас рассмеялся:
– Да не заморачивайся! Сегодня у меня есть возможность тебе помочь, завтра ты поможешь кому-нибудь другому, он потом поможет третьему, тот – четвертому. Это называется – круговорот добра в природе. Рано или поздно оно ко мне вернется. Короче, не грузись!
Он как-то раздраженно, как будто сожалея об излишней откровенности, махнул рукой и пошел своей дорогой, но опять обернулся:
– А насчет работы – это официальное предложение. Подумай. Раз уж жизнь всё равно перевернулась вверх тормашками...

****
– Вставай, лежебока!
Лёлька блаженно потянулся, высунув из-под одеяла здоровую ногу. Господи, до чего ж хорошо-то дома!!! Так бы и валялся, не вставая, глазел в потолок. Даже телика с компом не надо… Впрочем, двое суток он только этим и занимался. Милочка по первому зову таскала ему свои фирменные бутерброды с колбасой и вареньем и с восторгом наблюдала, с каким аппетитом он их поглощает. Не жизнь, а сказка! Только надоедает быстро…

Надо вставать, а то отец уедет, и придется в город добираться своим ходом. А с гипсом – это весьма проблематично, во-первых. И во-вторых, до окончания рабочего дня не успеет… Лёлька еще раз сладко, до хруста в суставах, потянулся и принялся собираться.

У музейного крыльца высадился в половине шестого. Ну, почти успел.
Отсалютовал охраннику и, не спеша, двинулся к себе. Еще в коридоре учуял запах сердечных капель. В кабинете царило уныние на грани отчаяния. Людмила Петровна судорожно комкала платок морщинистыми, сведенными артритом пальцами. Оленька сидела рядом на корточках, гладила ее по руке и протягивала стакан с пахучей прозрачной жидкостью. Любовь Михайловна металась из угла в угол, как разъяренная тигрица.
– Тебя тут только не хватало! – раздраженно бросила вместо приветствия.
– И вам – здравствуйте! – не растерялся Лёлька. – Чё случилось-то?
Начальница не сочла нужным ответить, только зыркнула глазами.
– Так, Оля! Людмилу Петровну проводишь домой. До квартиры!
Та кивнула.
– Людмила Петровна! Сын у вас на смене? Дома. Вот и хорошо. Оля! Передашь с рук на руки. Завтра… нет, лучше прямо сегодня вызывайте скорую и садитесь на больничный. Чтоб я вас на работе не видела!
– А объяснительная? – всхлипнула старушка.
– Не берите в голову. Мы тут без вас разберемся. Олег, ты бы тоже дома сидел. Инвалидная команда, прости господи…

Любовь Михална изменила, наконец, траекторию движения и вылетела в коридор, едва не запнувшись о Лёлькин костыль, и обдав его запахом терпких духов.

С минуту в кабинете висела напряженная тишина. Потом Олька взорвалась:
– Ты представляешь! Она говорит: деточка, покиньте музей, – девушка сморщила носик и очень похоже сымитировала голос директрисы. – Придете с отчетом о практике на подпись. В характеристике обязательно будет отмечено ваше халатное отношение к возложенным на вас обязанностям! Ты прикинь! Такое… Мне…
Оля захлебнулась возмущением, Людмила Петровна ее поддержала:
– А мне говорит, пишите объяснительную. Это, мол, по моему недосмотру произошла утрата особо ценных экспонатов. Теперь, говорит, вы обязаны помочь изобличить и наказать виновного. Кроме, говорит, Зданевича, никто не мог совершить хищения. Ты представляешь!
Оленька энергично закивала головой, поддакивая:
– Да! Так и сказала! И мне тоже: вы, мол, не должны покрывать преступную деятельность Олега Николаевича. В противном, говорит, случае, следствие может сделать выводы совсем не в вашу пользу…
– Она уже приказ издала о расследовании пропажи экспонатов и виновного назначила. Тебя…
– А нас вынуждает писать на тебя докладные…
– И вы?..- Лёлька вопросительно глянул на коллег.
– Да я лучше уволюсь! – неожиданно твердо заявила Людмила Петровна. – Буду себе спокойно на пенсии жить, на даче копаться, да с внуками нянчиться…
– И характеристикой своей дурацкой пусть подавится! – сверкнула глазищами Олька.
Лёлька вздохнул: Тарас, как всегда оказался прав. Провидец, чертов…
– Ты не переживай! – Людмила Петровна, неправильно истолковав Лёлькино молчание, попыталась его успокоить. – Мы на тебя ничего писать не будем! А еще Люба тебя просто так не сдаст. Они тут сегодня так с директором гавкались, аж страшно было. Сказала, что всё как есть расскажет: и про беспорядок с учетом и хранением, и про угрозы…
– Ой, да он же не знает, – всплеснула руками Оля и пояснила – Нас вот-вот Росохранкультура придет проверять.
– А еще какая-то тетка все к директрисе шастает. Так это тихонечко они с ней разговаривают, а потом у нашей-то просто крышу сносит. Орет, как оглашенная, ногами топает, глаза выпучит – как бы удар не хватил ненароком…

Лёлька, краем уха слушая женщин, думал уже о своем. Кому-то он очень мешает. И кто этот «кто-то» совсем непонятно. Директриса? Баба она, конечно, взбалмошная и вздорная, и если в собственных интересах ей надо будет подставить ближнего, подставит не раздумывая, подковерные интриги любит, сотрудников сталкивать друг с другом умеет мастерски… Но как-то на роль главного злодея не очень годится… Хотя… Может, кто стоит за ней…

– А что за тетка-то объявилась?
Дамы недоуменно переглянулись, остановив на полуслове поток возмущения.
– Так это…
– Да мы, собственно, не знаем, – замялась Людмила Петровна. – Какая-то она…
– Ефрейторша! – фыркнула Оля.
– Во-во, – одобрила Людмила Петровна. – Даже женщиной-то назвать ее язык не поворачивается… Сначала к Любе пару раз заходила, а потом всё только к директору…

Олькино определение Лёльке кого-то напомнило. Только вот, кого? Мн-да-а-а… Ну и вот как тут сидеть дома? Это ж не на Литовченку хищение музейных ценностей собираются повесить. Всё под контролем у него… Оперативные, блин, разработки…Конечно… Как же… Ему-то чего переживать…

Наконец, заплаканная Людмила Петровна, в сопровождении заботливой Оленьки, шаркая ногами, и продолжая всхлипывать, отправилась домой. Лёлька проводил их взглядом, побарабанил пальцами по столешнице, раздумывая, что делать дальше, и не придумал ничего лучше, как сходить к начальству за объяснениями…
Кабинет Любови Михайловны был закрыт, и за пределами отдела фондов в коридорах было пусто. Ну да, рабочий день закончился, и народ разбежался по домам. Никого не встретив, дошел до приемной. Секретарша тоже уже убежала, но дверь в кабинет директора была приоткрыта. То, что надо.

Лёлька, зажав подмышкой костыль, уже приподнял руку, намереваясь стукнуть костяшками пальцев в деревянную створку, как вдруг услышал негромкие голоса. У директора был посетитель. Ну, что ж, не к спеху. Можно и подождать. Облокотился на стену, разглядывая зеленую табличку с золотыми буквами «Коростылева Инна Владимировна, директор» и продолжая обдумывать свое незавидное положение.
Незнакомый голос, бесцветный и незапоминающийся, даже непонятно, мужской или женский, бубнил что-то нечленораздельное. Директриса, со своей хорошо поставленной артистической дикцией, оправдывалась… Фантастика! Лёльке захотелось увидеть этого человека, но, как ни пытался извернуться и незаметно заглянуть сквозь приоткрытую створку, у него это не получалось. О чем идет речь, в принципе, было понятно – спасибо коллегам, ввели в курс происходящего.
А посетитель-то, похоже, шантажирует нашу Инну Владимировну. Та изворачивается, как уж на сковородке, оправдываясь, и пытаясь свалить вину в пропаже экспонатов на сотрудников. Вот же ж змея!

Может, это уже из Росохранкультуры товарищ пришел?
– Вот именно так вы и сделаете, – неожиданно повысил голос невидимый незнакомец. Меня это вполне устроит. И еще! Мне нужно получить вот этот подлинник.
Что-то зашуршало, наступила секундная пауза.
– Нет, что вы! Решительно никак невозможно!
– Инна Владимировна! Я думала, мы уже обо всем договорились, – так это, оказывается, женщина! – Одним больше, одним меньше… Тем более, что через несколько дней я вам верну точно такой же. Вы же понимаете, в ваших интересах… Иначе я вынуждена… Думайте сами, что для вас предпочтительней…
И опять «бу-бу-бу…».
– Он напишет всё, что я ему скажу…
– Бу-бу…
– Я его хорошо знаю – бесхребетный мямля…

Интересно, о ком это? Но тут скрипнул стул, шаркнули ноги по полу. Лёлька очнулся, подхватил костыли и, стараясь ими не стучать, как можно быстрее покинул приемную.

Вернувшись к себе в кабинет, присел на краешек стола, опершись на здоровую ногу, и уже привычно вытянув загипсованную, и попытался собрать в кучу разбегающиеся мысли. По-видимому, это и есть таинственный «кто-то». Это он, вернее, она, руками директрисы подменила змеевик на копию. Теперь вот еще на что-то нацелилась. Эх, надо было посмотреть на нее… Ну, ей богу, в лоб бы не стукнули. Закосить под эдакого деревенского дурачка… Сразу утер бы нос капитану Литовченко, преподнес бы ему на блюдечке злоумышленника.

В гулком пустом коридоре послышались шаги. Лёгкие, цокающие – женщина. Лёлька прислушался. Хм, директриса… И сразу с порога, не здороваясь:
– Вот вы-то мне, Олег Николаевич, и нужны, – похоже, вежливость нынче в их музее не в чести. – Надеюсь, вы уже знаете о нашем ЧП?
– О вашем? Нет, откуда?
– О нашем, Олег Николаевич. О нашем… Комиссия выявила пропажу из фондов некоторых ценностей. Речь может идти о краже. Заранее спланированной и хорошо обдуманной, – Коростылева старалась выглядеть и говорить спокойно и твердо, но бегающие глаза и лихорадочно ищущие себе занятие руки выдавали нешуточное волнение. – Сейчас, Олег Николаевич, мы с вами будем писать объяснительную. Садитесь. Берите ручку.
Лёлька покачал головой:
– Меня обвиняют в хищении? Тогда я буду разговаривать со следователем.
– Сначала мы проведем внутреннее расследование, а потом передадим материалы компетентным органам. Пишите – я диктую.

Сказано это было с таким напором и осознанием собственной правоты, что привыкший подчиняться Лёлька перехватил под левую руку оба костыля, правой подтянул к себе стопку бумаги и ручку, приготовился писать.
– Итак, я, Зданевич О.Н., сожалею о причиненном мною ущербе культурному и историческому наследию…
Ну, ничего себе заявочки! Лёлька демонстративно отложил ручку и возмущенно выпрямился:
– А почему вы решили, что я буду такое писать?
– Потому что будешь!!! – бесцветный бесполый голос резанул по ушам.
Лёлик обернулся на мелькнувшую в открытой двери тень.

Прямо в лицо, в упор, смотрел на него зияющий черной пустотой ствол пистолета. Господи, опять… Ну это уже слишком… Лёлька осторожно вдохнул и выдохнул, скорее устало и раздосадовано, чем испугано.

Упс! А вот это действительно пердимонокль, как сказал бы Тарас: в дверном проеме, сжимая твердой рукой оружие, стояла собственной персоной его незаменимая и супер-профессиональная секретарша. Можно было сразу догадаться. Ефрейторша она и есть. Олька определила предельно точно. Такая выстрелит, не дрогнув и не поморщившись…

Произнес, вкрадчиво и нараспев, как будто обращался к умалишенному:
– Софья… э-э-э… Васильевна, голубушка, не стоит так уж переживать. Я понимаю, у вас неприятности, но зачем настолько радикально?.. Клянусь, я не имею к ним никакого отношения. Давайте-ка поставим чайник, кофейку заварим, да обсудим всё чин по чину. Опустите свою игрушку. Я умирал в Заозерских горах, а вы хотите испугать меня муляжом ТТ?
– Лучше бы ты там и остался… – Никаких эмоций в голосе. Как робот. – Даже не представляешь, каким людям ты встал поперек дороги. Муляж, говоришь? Ну, вот мы и проверим…
Что-то промелькнувшее в лице этой женщины заставило Лёльку насторожиться.
– Сядь!
Молодой человек счел за благо подчиниться. Осторожно сдвинувшись, медленно и неуклюже опустился на стул, начал пристраивать возле стены костыли.

– Отбрось свои палки подальше, вот сюда, на середину комнаты. Без фокусов…
Лёлька пожал плечами, отшвырнул один, упавший с грохотом на пол, взялся правой рукой за второй, перехватил поудобнее, размахнулся… В последний момент изменил траекторию и метнул тяжелый деревянный костыль прицельно в сторону державшей его на мушке Софьи, одновременно падая под стол, не особо разбирая, куда и как. Завизжала директриса, глупо, по-бабьи, мигом позабыв про свои барские замашки.
Грохнул выстрел, шурша осыпающейся штукатуркой, со стены рухнула картина… Потом второй, уже в стол. Слава богу, пули угодили в картонные коробки, доверху набитые каменюками. В свое время Лёльке лениво было разбирать археологические находки, и он просто задвинул подальше – с глаз долой. Вот и получается, лень и разгильдяйство спасли ему жизнь…
И только сейчас пришла мысль, а теперь-то что?..


И вдруг:
– Стоять на месте! Оружие на пол! – грянул чужой раскатистый бас.
Тут же зазвенело разбивающееся стекло, затопали тяжелые башмаки…
– Руки! Поднять руки! Не двигаться! – рявкнул уже другой голос. Шум, возня, вскрики, звуки ударов…
Через считанные секунды кто-то похлопал ладонью по столешнице, под которую свалился Лёлька:
– Всё! Вылазь, боец!

Лёлька мысленно перекрестился, попытался высунуться. И, почувствовав резкую боль в сломанной ноге, не удержался от вскрика и понял, что сам выбраться вряд ли сможет. Чьи-то сильные руки без особого напряга выволокли его подмышки на свет божий и усадили прямо на полу возле стены. Небольшой кабинет кишмя кишел здоровенными парнями в камуфляже и с автоматами. Сквозь разбитые стекла окон помещение держали под прицелом еще трое. Закованную в наручники Софью уже выводили под локти. Директрису приводили в чувство, хлопая по щекам…

Чья-то рука опустилась на плечо опешившего Лёльки, заставив отвлечься от завораживающего зрелища. Повернулся – над ним склонился мужик в бронежилете.
Лёлька судорожно вздохнул, узнав капитана Литовченко, и потерял сознание, не успев стереть с лица идиотской улыбки…

****
– Мы следующим летом к вам приедем! Махнем куда-нить опять? Мать, правда, меня пока не отпускает. Ну да ничего. Федя с Серегой уговорят. А то и ее с собой возьмем. Веселей будет. У меня мамахен, знаешь, какая классная!

Матвей говорил взахлеб, словно боясь чего-то не успеть или позабыть. Его довольное восторженное лицо расплылось на мониторе. Связь была неахти какая, планшет постоянно подтормаживал. Но ни мальчишка, прорвавшийся из другого города через тысячи километров в эту белую, насквозь продезинфицированную палату, ни тем более Лёлька, уже который день тосковавший в одиночестве, этого совершенно не замечали.

– А Наташка с Лёхой на будущий год на Алтай собирались. А то, может, вместе с ними? Ты Димке обязательно привет передавай. И остальным… И… Ну, – видно было, как Матвей покраснел, запнувшись, – Машке, короче, тоже… А как собака? А с этими двумя, ну, с бабкой и ее крокодилом, что?

Матвей тараторил и тараторил, сыпал вопросами, не особо ожидая ответов. Лёлька счастливо улыбался…
– Ну, чё ты молчишь?
– А чё я могу сказать? Во-первых, ты не даешь мне и слова вставить, а во-вторых, у тебя вопросов больше, чем у меня ответов. Я, между прочим, всё это время в больнице пролежал. Сбежал тут на несколько дней и вот опять… Сам от любопытства лопаюсь. О! Кажется, у нас гости. Да еще какие! Вот сейчас мы все и узнаем…
Лёлька поставил планшет на тумбочку, развернув так, чтобы его далекому собеседнику были видны вошедшие в палату люди.

Первым по-хозяйски вошел Литовченко, за ним Тарас и Марийка. Последней в этой маленькой делегации была Любовь Михайловна, какая-то совсем тихая и на саму себя не похожая.
– Живой? – ворчливо поинтересовался капитан, пожимая левую Лёлькину руку. Правая была забинтована. Под стол он тогда свалился всё-таки не совсем удачно. – Выпороть бы тебя, шоб не лез, куда не просят. Русским языком ведь сказал: сиди дома, всё под контролем. Нет ведь, для нас это слишком просто. А если б мы не успели?

Лёлька виновато улыбнулся:
– Успели же… Расскажите лучше, каким боком здесь Софочка? А, Тарас? Ты где ее взял?
Тот развел руками, усаживаясь на краешек соседней пустой кровати:
– Так по рекомендации… – И зло прошипел, не выдержав: – Убью гада, который мне ее сосватал!!! Та-а-акие махинации за моей спиной проворачивала… Мы когда с тобой распрощались, – он непроизвольно покосился на Марийку; так вот кто ему от ворот поворот дал… – я в офисе залез в бумаги, так у меня по всему телу волосы дыбом встали…
– Заслуженная дама, – усмехнулся Литовченко. – Ее уже который год по всей стране ищут. Несколько крупных музеев лишились своих раритетов. В один прекрасный момент спохватывались, что вместо подлинников, они хранят искусно изготовленные подделки. Когда именно и кто производил подмену, так и не установили. Директора, конечно, лишились своих кресел, но только и всего… Работала она, мы так думаем, под заказ. Похищенные ценности ни разу не засветились ни на одном аукционе, скорее всего, осели в частных коллекциях.
– Ты только представь: делать копию со змеевика она отдавала по моим каналам и от моего имени! У меня с местной колонией договор. У них там та-а-акие умельцы сидят! И за работу берут недорого – весьма рекомендую.
– Вы торгуете подделками? – в Любови Михайловне проснулся возмущенный музейщик.
– Ну да, – совершенно спокойно согласился Тарас. – Только не подделками, а художественными копиями, прошу заметить. На каждой стоит соответствующее клеймо. Лично проверяю. Вернее, проверял… До тех пор, пока не свалил всё на Софью. Она решила, что новоделы можно спокойно выдавать за подлинники, а значит, и продавать за совсем другие деньги. Сколько ж таких разошлось от моего имени, даже представить страшно…
– Зарвалась ваша Софочка. Почувствовала безнаказанность. Помимо оплаты за выполненный заказ, захотела по лёгкому еще денежек срубить, пользуясь попустительством своего непосредственного работодателя, его же и подставив.
– Погодите! – Неожиданно раздался голос с тумбочки. – То есть, эта ваша Сонечка, или как там ее, получила заказ на Проклятый караван? Я правильно понял? А заказчик-то кто? Заказчик?

Литовченко вздрогнул, вытер испарину со лба, боязливо покосившись на планшет:
– От то ж техника дошла! Вы бы хоть предупреждали, ботаники эдакие…
– Товарищ капитан, вы не отвлекайтесь! – Марийка прыснула в кулак и подмигнула Матвею. – Нам тоже интересно…
– Ну да. Совершенно верно. Заказ был собрать все материалы, имеющие хоть какое-то отношение к Проклятому каравану. Подлинные материалы, не забывайте… Софочка, пользуясь положением личного помощника, практически правой руки Тараса Андреевича, человека уважаемого и респектабельного, навела в антикварной среде справки и очень быстро вышла на Федотова и его компанию. Но Федотов внезапно умирает, успев напоследок состроить своим сообщникам неплохую такую козью морду, перекинув сверток с записками того мальчишки на балкон Марийкиной квартиры. А такой раритет терять было никак нельзя. За него Софа планировала запросить очень внушительную сумму. К тому же, надо было как-то компенсировать то, что украденная подкупленным наркоманом из музейной витрины собачка Фу оказалась пустышкой – к каравану она не имела никакого отношения. Поэтому ей пришлось договариваться с Анжеликой.

Во-первых, из областного архива надо было изъять документы, а Анжелика там работала и сделала это совершенно беспрепятственно. Во-вторых, в редком фонде университетской библиотеки есть раритетные книги. Правда, отправленный туда Геннадий вернулся ни с чем, а случая повторить попытку, не представилось. И в-третьих, еще оставался медальон в фондах музея. Тот, который, вы почему-то называете змеевиком. Его дважды пытались выкрасть. Из хранилища и из кабинета. И оба раза неудачно.

И в процессе всей этой возни вдруг выяснилось, что существует еще один человек, который плотно занимается историей Проклятого каравана. Более того, щедро, так сказать, делится информацией с общественностью. Так что, шито-крыто обтяпать это дельце с изъятием всех подлинников, вряд ли бы удалось. Вот и пришлось нашей милой компании ломать голову, как нейтрализовать некоего Олега Николаевича Зданевича. Сначала просто пугали. Только наш друг, хоть и выглядит, уж простите, полным растяпой, но оказался не из пугливых.

А после того, как Софья лишилась всех своих помощников и части уже найденных раритетов, ей надо было срочно изымать из музея хотя бы змеевик, передавать его заказчику, получать деньги и быстро-быстро делать ноги. К ее беде, форсировать события не удалось, но зато появилась возможность поживиться в музее еще кое-чем, а заодно и обвинить в хищениях нашего непотопляемого ботаника. А если его еще и физически устранить, так и совсем хорошо. Украл – раскаялся – покончил с собой. Никто дальше и копать не станет.

– Значит, Илюху тоже она? Вместо меня?
– Да… Вовсю используя свою непримечательную внешность, она издалека наблюдала за тобой, выбирая удобный момент. А в тот вечер твой сосед совершил роковую ошибку, надев чужую куртку.
– Но как слабая женщина могла справиться с мужчиной?
– Слабая? – вскинулся Тарас. – Да она пловчиха. Чуть ли не мастером спорта по молодости была. А такое просто так не проходит…
Литовченко покивал, соглашаясь:
– Вот-вот. Добавьте эффект внезапности и отчаянное желание спасти свою шкуру…

– Ну, ёлки зелёные! – возмутился мальчишка на тумбочке. – А заказчик-то? Заказчик кто?
– Заказчик? Какой-то иностранный гражданин. Весьма, видимо, не бедный. Злоумышленница наша молчит…
– А где змеевик? Подлинник нашли? – спохватился Лёлька.
Литовчено развел руками:
– Увы… Скорее всего, уже уплыл к заказчику, потому как банковский счет Софьи Васильевны пополнился кругленькой суммой. Ребята сейчас копают в ее окружении…

– Слушайте-ка… – встрепенулся Тарас. – Я тут на досуге взломал Сонькин почтовый ящик… Ну, да… Грешен. Но должен же я знать масштабы нанесенного мне ущерба…
Литовченко не то осуждающе, не то одобрительно покачал головой, пробурчав под нос:
– И когда только успел…
– В том числе и морального, – не обращая на него внимания, продолжил Тарас. – Так вот, в последнее время она вела довольно-таки интенсивную переписку с неким мистером Сайби.
– Как??? – ахнул Лёлька.
– Сайби…– повторил антиквар. – Он австралиец, из Брисбена, потомок русских эмигрантов.
– Может, это и есть наш заказчик? – Литовченко, как натренированная охотничья собака сделал стойку.
– Это еще не всё. Самое интересное, что этот самый мистер планировал турпоездку по исторической родине. Неделю назад он находился как раз в нашем славном Городе.
– Тарас!!! – простонал Лёлька
А Литовчено уже по телефону выдавал инструкции:
– Срочно запроси информацию на жэдэ вокзале и в аэропорту, не покидал ли Город в течение последней недели австралиец Сайби. Сай-би… Срочно, Сань! Срочно!!! Прямо сейчас! Жду!

Народ затаил дыхание.
– Ну, может, и не он это. Чего так переполошились-то? – антиквар попытался разрядить обстановку.
– Может, и не он. Но проверить надо…
– Тарас, послушай!!! – начал в который раз Лёлька, но трель телефонного звонка заставила его замолчать.
– Да! – рявкнул капитан. – Так… Так… Ага… Когда?.. Понял. Да… Да… Молодец, оперативно! Через час буду, решим, что делать.
Несколько пар глаз уставились на него в немом ожидании.
– Майкл Джереми Сайби забронировал билет на сегодняшний пекинский рейс.
– Почему пекинский?
– Потому что от нас до Австралии прямых рейсов нет. Только с пересадкой в Пекине или Гонконге.
– Во сколько?
– 23-30…
– Его нельзя выпускать!
– А что мы ему предъявим?
– Он с Софьей переписывался!!!
– И что? – капитан задумчиво покусал костяшку большого пальца. – Черт бы их побрал, этих иностранцев. Мороки с ними столько… Чуть что, сразу же начинают вопить о происках русских спецслужб, консула требовать… – капитан вопросительно посмотрел на Тараса. – Может, для начала поговорите с ним неофициально? Вам даже никакой легенды придумывать не надо.

Тарас на мгновенье задумался.
– А почему бы и нет? Марийка, ты по иностранному шпрехаешь? Составишь мне компанию?
– Тара-а-а-ас!!! – Лёлька, в безуспешной попытке привлечь к себе внимание, замахал здоровой рукой.
– А?
– Повтори еще раз фамилию!!!
– Сайби …
– Ну?!!
– Что? – Тарас никак не мог взять в толк, чего хочет от него этот ненормальный, размахивающий перебинтованными конечностями и азартно сверкающий стеклами очков. В поисках поддержки оглянулся на Марийку.
– Э-э-э, батенька, совсем мышей не ловишь! Ну хватит пялиться машкины коленки! Донжуан хренов! Ты же историк – раскинь мозгами.

В глазах растерянно хлопавшего ресницами Тараса мелькнула какая-то искорка. Он затаил дыхание, словно боялся спугнуть шальную догадку.
– Думаешь?
– Уверен!!!

****
– Ты кто?
– Я? Я Бугульма. Ты звал меня. Я пришла.
– Но… Но Бугульма – стару… старая женщина, а ты…
– Я? Я очень старая. Ты даже представить не можешь, насколько.
– Ты красивая…
– Просто ты хочешь видеть меня такой… Впрочем, ты тоже изменился, белый человек – слуга Белого Царя.
– Меня зовут Михаилом.
– Знаю. Только твое имя для меня ровным счетом ничего не значит…
– Ты путаешь меня с… другим…  Ты ошибаешься…
– Нет. Ты же позвал меня, значит, это ты и есть.
– Там… тогда… был не я. Почему ты смеешься?
– Ты можешь солгать мне, но зачем обманываешь самого себя? Зачем прячешься за беспамятством?
– Разве я лгу? Да прекрати же смеяться!
– Ну что ж, как тебе будет угодно!
– Прости! Не обижайся… Скажи мне, Бугульма, ты можешь снять проклятие? Нет? Но почему? Ты же тогда… давно… говорила!
– Я могу просить духов не гневаться. Но заставить Эрлэн-хана… Ты не понимаешь, что говоришь, белый человек…
– Но почему он не забрал мою душу?
– Ты думаешь, самое страшное наказание – это смерть?
– Теперь я понял, Бугульма! Страшнее смерти только вечная жизнь среди смертных. Они приходят в этот мир из небытия и в небытие уходят, не прожив и половины отпущенного им срока. Близкие, родные, дорогие люди. А я живу – год за годом, век за веком. И каждый раз душа рвется на части от горя потерь, мечется не находя упокоения. И раз за разом я хороню вместе с ними самого себя, и продолжаю бродить по этому свету – покойник, нежить…
– Странные вы существа, люди! Вы сильные и бесстрашные, и без раздумья готовы отдать свою жизнь, но становитесь жалкими и никчемными, когда…
– Тебе не понять, старая муу шубуун ! Это называется любовью…
– Любовь… Ну как же… Когда-то и я знала это чувство. Я…
– Хватит, Бугульма! Хватит воспоминаний! Сними с меня проклятие, прошу тебя! Умоляю! Я устал! Я хочу к ним! Помоги мне!
– Много бед ты наделал своей непомерной гордыней, много зла выпустил в этот мир, много невинной крови пролилось, многие смерти лежат черным камнем на твоей совести.
– Но я звал тебя! Долгие годы! Я Господу нашему Иисусу не молился с таким усердием… Посмотри, в каком я отчаянии!
– Ты раскаялся теперь, я вижу. Поэтому и пришла. Но готов ли ты вернуть мертвым то, что взял у них?
– Да! Да! Да!!! Только помоги мне освободиться! Я устал жить в этом аду! Бугульма, милая, не бросай меня!
– Я попробую помочь, белый человек – слуга Белого Царя.
– Тогда поспеши! Эти… вещицы… я заполучил не совсем законным путем и боюсь, в моем распоряжении они пробудут недолго…
– Знаю… Знаю также, что ждет тебя впереди...
– Да! Да! Но что есть людской суд после ежесекундной нестерпимой муки, терзавшей меня последние двести лет? Со смирением и облегчением приму любое наказание за мои прегрешения. Поспеши, Бугульма! Останови! Останови!


Постскриптум

– К сведению пассажиров: рейс номер бурум-бум-бум авиакомпании… – в очередной раз произнес заученную фразу безразличный женский голос, – задерживается по метеоусловиям…

Марийка сидела напротив Тараса за потертым пластиковым столиком неказистой забегаловки в здании аэровокзала, рассеянно разглядывая немногочисленную публику. Как сонные мухи, люди вяло ползали туда-сюда по мраморному полу просторного зала ожидания. Все они, по-видимому, собирались лететь в Пекин и, надо полагать, на разных языках дружно материли внезапно разразившуюся над Городом грозу, из-за которой уже который раз объявляли задержку рейса. То, что это иностранцы, видно было почему-то сразу. Одни зябко кутались в шарфы и куртки и сонно моргали, другие сверкали голыми волосатыми коленками, с любопытством оглядывались, оживленно что-то друг другу показывая. Но никто даже отдаленно не походил на фотографию, которую Литовченко по своим эмвэдэшным каналам успел запросить в консульстве.

Тарас пытался хоть как-то скрасить долгое ожидание, сыпал шутками и анекдотами. Марийка вежливо улыбалась, слушая вполуха, и уже раскаивалась, что согласилась с ним поехать. На исцарапанной столешнице в бумажных стаканчиках остывал неприятного вида и с отвратительным запахом растворимый эрзац-кофе. Хотелось уже плюнуть на всю эту затею, вызвать такси и уехать домой, где в прихожей под дверью преданно ждет ее Рыжий. И пусть этот вальяжный Донжуан с благородно седеющими висками думает про нее, что хочет. Тоже, блин, хозяин жизни нашелся… Решил, что ему всё позволено, что любая побежит вприпрыжку, стоит только поманить. А ведь так и есть – побежит любая. И бегают… Потому-то так и опешил, когда понял, что Марийка в общем забеге участвовать не собирается.

Девушка грустно улыбнулась своим мыслям. А может, идет оно всё лесом, полем и через огороды… Сидит сейчас перед ней чертовски привлекательный мужик и всеми силами пытается завоевать ее расположение. Ну так пусть попробует. Зачем ему мешать?..

– Рейс бу-бу-бу… задерживается… бу-бу-бу…
Ну вот опять… Скорей бы уж. А то от бездельного ожидания лезет в голову черте что.
– Глянь-ка! – насторожился Тарас. – Не оборачивайся сразу. Потихоньку… Вон там, у окна справочной…

Марийка покачалась из стороны в сторону, рассеянно окинув взглядом толпящихся пассажиров, и как бы невзначай задержавшись на одинокой фигуре немолодого мужчины чуть в стороне. Европейской внешности, высокий, грузный, с одутловатым лицом и аккуратно подстриженной бородкой. За спиной болтается на одной лямке небольшой рюкзачок, на шее кофр с фотоаппаратом. Ни дать, ни взять – среднестатистический австралийский пенсионер, отправившийся посмотреть мир. Был он, казалось, абсолютно спокоен. Только какая-то сжатая до предела внутренняя пружинка портила впечатление нарочитой безмятежности.

Марийка подскочила, готовая бежать к нему прямо сейчас.
– Не спеши! Никуда теперь не денется, – Тарас мягко удержал ее за руку.
Марийка напряглась, внутренне готовясь выслушать очередную порцию откровений, и лихорадочно соображая, как бы потактичнее сформулировать отказ.
– Давай завтра пообедаем вместе, хорошего кофе выпьем. Я просто обязан загладить свою вину за это отвратительное пойло, – он брезгливо кивнул на полные стаканы.
– Хорошо, – Марийка заметно расслабилась. Объяснения откладываются. – Завтра. А теперь идем.

Спустя пару минут они смешались с такими же, как они, измотанными ожиданием людьми. Вот Сайби продефилировал совсем близко, слегка наклонившись вперед, поправил рюкзак на плече. Полы потертой замшевой куртки распахнулись, и из-под расстегнутых верхних пуговиц рубашки качнулся маятником массивный металлический медальон.

Марийка от неожиданности ахнула. Австралиец обернулся, окинув оценивающим взглядом подозрительную парочку, и стремительно двинулся прочь. Марийка настойчиво потянула Тараса за рукав, намереваясь бежать следом. Но тот только покачал головой: через десяток метров беглецу преградили дорогу двое пэпээсников, тут же материализовался Литовченко, еще какие-то незнакомые люди в штатском.

– Ну, вот теперь, дорогая, наш выход…
Они, не торопясь, двинулись к застывшей в молчании группе. Сайби оглянулся, как-то вдруг сник и, опустив голову, неуверенным движением прижал к груди согнутую в локте левую руку. И прежде чем, кто-то что-то смог сообразить, стал оседать на пол.

Когда Тарас подбежал, он уже лежал навзничь. Один из патрульных сбивчиво бормотал в рацию, вызывая врачей. Другой хлопал его по щекам, пытаясь привести в чувство. Литовченко судорожно пытался нащупать пульс на шее. Тарас опустился рядом на колени и, повергнув присутствующих в полный ступор, негромко произнес:
– Ну, здравствуйте, господин Сибирцев…

Сайби открыл глаза – совершенно счастливые, не затуманенные ни болью, ни страхом. И, не замечая суеты вокруг себя, глядя куда-то вверх, еле слышно прошептал:
– Я к вам иду…

Внезапный мощный раскат грома заставил содрогнуться и без того наэлектризованную долгим ожиданием толпу. Казалось, самоё мироздание разлетелось вдребезги на миллионы мелких, острых, больно ранящих осколков. На долю секунды отключилось и вновь вспыхнуло освещение, по мониторам электронных табло поползла абракадабра странных нечитаемых символов…

С мелодичным звуком включилась система голосового оповещения:
– Уважаемые пассажиры, просим сохранять спокойствие, – мягкий женский голос как-то непроизвольно заставил расслабиться и перевести дыхание. – Технические неполадки в системе энергообеспечения устраняются. Приносим извинения за доставленные неудобства.

Притихшие было, люди вновь задвигались, перекидываясь друг с другом отрывочными междометиями – испуганными и восторженными одновременно. Только Сибирцев, остался лежать на каменном полу просторного зала ожидания, запрокинув голову и устремив вверх остановившийся потухший взгляд…

****
Р.P.S. Через пару дней Марийка отвезла хромающего Рыжего в ветеринарную клинику. Рентген показал наличие в мышце его задней лапы инородного тела округлой формы. После операции седой усталый доктор протянул хозяйке сферическую свинцовую пулю от кремнёвого ружья…