Суд над Полем Верленом

(Мистерия в одном акте)

Действующие лица:
•  ПОЛЬ: Стареющий фавн с глазами, полными дождя. В руках — револьвер, превращенный в чернильницу.
•  АРТЮР: Юноша-вихрь, пахнущий порохом и солнцем. Вместо крови у него — расплавленное золото.
•  СУДЬЯ-ДОЖДЬ: Существо в сером плаще, монотонно отбивающее такт по крыше.

СЦЕНА: Брюссельский номер. Стены сложены из недопитых бутылок абсента. На полу — пустые гильзы и вырванные страницы со стихами.

СУДЬЯ: Поль Верлен, вы обвиняетесь в двух преступлениях: в покушении на гения и в неисцелимой меланхолии. Почему вы нажали на курок?

ПОЛЬ: (голосом, похожим на стон виолончели) Я стрелял не в плоть. Я хотел прострелить горизонт, который уводил его от меня. Мой выстрел — это была лишь попытка поставить точку там, где он хотел поставить многоточие. Моя меланхолия — это не болезнь, это моя пунктуация. Слышите? «И в сердце растраченном плач...»

АРТЮР: (хохоча, демонстрирует простреленное запястье) Смотри, Поль! Ты хотел остановить время пулей, но ты лишь выпустил из меня ещё больше слов! Твой свинец стал моей рифмой. Ты стрелял в Бога, а попал в нищего мальчишку, который уже давно умер внутри себя.

СУДЬЯ: Меланхолия — это дезертирство из армии жизни. Вы превратили Париж в лужу слез. Зачем?

ПОЛЬ: Потому что только в луже отражается небо, не ослепляя нас. Я искал нюанс! Не цвет, не свет, а полутень... Туман, в котором мы все — лишь призраки. Я выстрелил, потому что Артюр был слишком ярким. Он был Солнцем, а я — лишь сумерками, которые пытались его обнять. Можно ли судить сумерки за то, что они гасят день?

АРТЮР: Ты хотел запереть меня в своем «Сатурническом» небе. Но я — пожар! Ты целился в моё сердце, а попал в свою поэзию. Теперь ты обречен вечно переписывать этот выстрел.

ПОЛЬ: (падает на колени) Мой грех — в том, что я любил Музыку больше, чем Истину. Я и Грязь — всегда. Я и Боль — всегда. Но мой выстрел был самым искренним моим стихом. Это была рифма между отчаянием и металлом.

СУДЬЯ: (медленно растворяясь в дожде) Ваш приговор, Поль Верлен: жить вечно в каждом осеннем листе, в каждом пьяном рыдании, в каждом «никогда», которое не сбылось. Вы свободны... в своей тюрьме.

АРТЮР: (уходя, бросает через плечо) Прощай, старый фавн. Твоя пуля до сих пор летит. Она попадет в сердце каждого, кто осмелится открыть твою книгу.

ПОЛЬ: (один, пишет пальцем на запотевшем стекле)
Так плачет сердце моё...
И Серёжа тоже...
(Стекло разбивается. За ним — пустота.)
ЗАНАВЕС.
(с) Юрий Тубольцев