Музыка души. О поэзии Константина Льдова

Я на старинный лад пою,
Былину скорбную мою
Кладу на музыку души.
И кто внушает мне: «Пиши,
Ищи созвучий или слов»,
Когда я слезы лить готов,
Рыдать над юностью моей
О светлых зорях светлых дней?
Я не хочу певучих грез,
Но льются звуки вместо слез, -
И скорбь становится светла,
И вкруг меня, в ночной тиши,
Редеет сумрачная мгла,
И вырастают у души
Два очарованных крыла.
Константин Льдов

                Существуют поэты, увенчанные неувядающим венком славы, без которых немыслима история мировой литературы. Их гений можно сравнить с яркой кометой, озаряющей целые эпохи, или с неугасимыми звездами, изливающими свет сквозь необозримую даль веков и тысячелетий – таковы Гомер с его эпическими поэмами «Илиада» и «Одиссея», Данте с его «Божественной Комедией» и Гете с его «Фаустом», таковы Байрон и Пушкин, Лермонтов и Блок, ставшие выразителями настроений своего века и властителями дум целых поколений. Но в истории были и поэты, чье творчество вспыхнуло как метеор во мраке ночи и почти мгновенно угасло – к таким ныне забытым поэтам принадлежит Константин Льдов – изысканный лирик и религиозный мыслитель, хранитель заветов классической русской поэзии и предтеча русского символизма, перу которого принадлежат сборники «Стихотворения», «Лирические стихотворения» и «Отзвуки души», лирический цикл, посвященный А. М. Микешиной-Баумгартен, цикл стихов «Памяти Лермонтова» и поэтический сборник в прозе «Без размера и созвучий». За книгу «Отзвуки души» Академия наук присудила Константину Льдову почетный отзыв имени Пушкина. Внешний облик задумчивого и скромного поэта не сгинул во мгле забвения благодаря наброску с натуры выдающегося русского художника Ильи Репина. Биографические сведения о Константине Льдове крайне скудны. По свидетельствам современников поэт не стремился к славе и с боязнью относился к литературной известности, он препятствовал проникновению сведений о себе в печать, избегал огласки своей жизни и публичного упоминания своего имени. Как жаловался А.А. Измайлов, назвавший Константина Льдова – «странным человеком», этот необычный поэт, «перейдя рубеж тридцатилетия общественной деятельности, не справивший ни одного юбилея и не желающий справить его, готов считать юбилейный день – днем траура! Странный писатель, - кажется, единственный из всех моих собратий, который «просил не писать» о нем и сам написал за всю жизнь одно письмо в редакцию в три строки!». Следует отметить, что при всей своей любви к уединению Константин Льдов активно сотрудничал с газетой «Биржевые ведомости» и журналами «Вестник Европы», «Северный вестник» и «Нива», он посещал пятницы К.К. Случевского, где познакомился со многими видными литераторами своего времени, а в1891 году он обратился к Случевскому с предложением издать коллективный сборник стихов. Социальная активность Константина Льдова выразилась в его попытке издавать в России газету «Еженедельник искусств и литературы», не имевшую успеха, а во Франции – в издании русской газеты «Иностранец», которая прекратила существовать после того как разразилась первая мировая война. Недоумевающий А.А. Измайлов, сетующий на склонность Константина Льдова к литературному анахоретству, явно преувеличивает и сгущает краски, ведь помимо стихов и прозы к творческому наследию поэта принадлежит глубокомысленная статья «Религиозная лирика Тютчева», где в христианском ключе анализируются стихотворения «День и ночь», «Как океан объемлет мир земной…» и «Безумие», раскрывается их религиозный смысл и эстетическое достоинство, а также перу Льдова принадлежит письмо к М.А. Лохвицкой и посвященное ей изысканное стихотворение «Зачем, цветок благоуханный…»:

Зачем, цветок благоуханный,
Передо мной трепещешь ты?
В стране холодной и обманной
Тоскуют южные цветы.
На лепестках твоих атласных
Дрожит весенняя роса...
Дыханье уст твоих безгласных
Летит, как песня, в небеса.
Ты весь – напев и трепетанье.
Истомой тайною объят –
Как аромат, твое лобзанье,
Как фимиам, твой аромат.
Ты дремлешь, нежный и покорный,
И ждешь под брачною фатой
Порыва неги животворной
И блесток пыли золотой.

                Многие поэты жаждут славы и хотят быть в центре внимания публики, но Константин Льдов – образец скромности, эстетически чуткий и совестливый русский интеллигент, никогда не притязавший на лавровый венок и любивший тишину уединения. В свое время, развенчав мирское величие и глубоко задумавшись о литературной славе, Л.Н. Толстой риторически вопрошал: «Ну хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера и всех писателей в мире, - ну и что ж!..». Схожие раздумья о тщете и мимолетности славы посещали  и задумчивую душу Константина Льдова, столь склонную к соломоновой печали, с шекспировским драматизмом выраженной в его элегии, написанной под впечатлением от прочтения книги Екклесиаста с ее глубокими и жгучими философскими вопросами о счастье и страданиях, о тщетности дел человеческих, о неумолимой смерти и высшем смысле нашей скоротечной жизни:

Закрыта Библия. Свеча едва мерцает.
В раздумье горестном склонилась голова…
Душа моя скорбит, чело мое пылает –
И кто-то надо мной все громче повторяет
Библейские слова:
«Все суета сует! Промчится год за годом
И канет без следа… Займется вновь заря
И снова догорит, и род пройдет за родом,
И новые жрецы зажгут у алтаря
Лампады новые, и, трепетно горя,
Они осветят вновь забытые кумиры…
Развеются, как дым, промчатся, как мечта,
И все пройдет как сон… Все тлен и суета,
Все суета сует!..» Медлительно и властно
Глухая льется речь и возглас роковой
Звучит в моих ушах  так грозно, безучастно,
Как ровный стук лопат над крышкой гробовой.
И ниже никну я печальной головой,
И мыслю горестно: - Зачем же мы так страстно
Глядим в немую даль, страдаем и скорбим?
Пусть все пройдет как сон, пусть все пройдет как дым,
И что нам до того?.. Пускай века нам дали
Лишь проблеск радости, лишь веянье печали, -
Мы всеобъемлющим сознанием своим
В одно мгновение всю вечность обнимали…
Цари мгновения, мы все-таки царим!

                Но если поэт не хочет известности и не ждет сочувствия от читающей публики, то зачем же он отдает в печать свои стихи? На этот вопрос Константин Льдов отвечает следующим образом: «Меня побуждает к этому простое желание придать своим стихам наиболее отчетливое начертание, для того, чтобы иногда перечитывать навеянные мимолетными вдохновениями строки». Для того, чтобы понять загадочную «странность» Константина Льдова и его отношение к славе как к суете сует, томящей душу, нужно вникнуть в его миросозерцание и сокровенную духовную жизнь, в его христианское миропонимание и приверженность русскому романтизму. По своей личной вере Константин Льдов был православным христианином, неустанно обращающимся к Евангелию и Псалтырю, к книге Екклесиаста и книгам пророческим, а по складу души он – подлинный романтик, следующий завету Тютчева – «молчи, скрывайся и таи и чувства и мечты свои». Бережно оберегая внутренний мир своей души от оглушительного внешнего мира, поэт изливал свои сокровенные думы, заветные чаяния и душевные переживания в стихах. Если бы исследователи жизни и творчества Константина Льдова вдумчиво прочли его стихи, то они бы обнаружили их созвучие романтической лирике М.Ю. Лермонтова с ее ключевыми мотивами. В великолепном стихотворении «Я не хочу, чтоб свет узнал…»  – настоящей поэтической исповеди и ярком манифесте романтической поэзии, где каждая строфа художественно выразительна, Лермонтов заявляет, что он – «двух стихий жилец угрюмый», который никому не вверит думы кроме бури и громов – поэт не хочет, чтобы мир узнал «таинственную повесть» его внутренней жизни – то, как он любил и за что страдал – «тому судья лишь Бог да совесть!». Литературные отзвуки лермонтовского умонастроения нашли себе блестящее выражение в стихотворении Константина Льдова «В минуту скорби и сомнений….»:

В минуты скорби и сомнений
Душа смущенная моя
Не ищет жалких утешений
В забвеньи жалком бытия.

Я не делю ни с кем печали
И слез не лью перед толпой,
И не хочу, чтоб отвечали
На них притворною слезой.

Щитом испытанным и твердым
В житейской битве я храним:
Любовью тайной, духом гордым
И одиночеством моим.

                В горестные минуту скорби и сомнений поэт не ищет «жалкого утешения» в забвеньи жалком бытия – он не желает подобно немецкому философу Шопенгауэру освободиться от воли жизни и не впадает в отчаяние как Леопарди – этот итальянский поэт мировой скорби. Дважды используя слово «жалкое» и делая на него интонационно-смысловое ударение, поэт подчеркивает, что отрицание воли к жизни и поиск утешения в философии отчаяния – это удел слабых душ, в то время как сильные духом – превозмогают все испытания, выпадающие на жизненном пути. В отличие от певцов тоски и уныния Константин Льдов готов нести крест бытия и стойко переносить скорби. Если для пессимиста Шопенгауэра наш мир – худший из всех возможных миров, а для оптимиста Лейбница – лучший из всех возможных миров, то для Константина Льдова наш мир – это загадочный «мир злобы и любви», где действует как «сила неба» – Бог и Его святые Ангелы, так и «отец соблазна» – дьявол и его демоны, а в эпицентре их грандиозной борьбы находится человек со своей свободной волей, со всеми падениями и взлетами своего духа, со всеми перипетиями судьбы. Вершиной религиозно-философской лирики Константина Льдова, прозревающего за явлениями земного бытия духовные реалии метафизического мира, является стихотворение «Бывают дни, когда священную тревогу…» с ее изображением незримой борьбы сонмов Ангелов и легионов демонов, отсылающей нас как к поэзии Лермонтова, так и к таинственным стихам Апокалипсиса:

Бывают дни, когда священную тревогу
Переживает ум и сердце в нас горит,
И пылкая душа стремится знойно к Богу,
И Бог таинственно с душою говорит.

Волнами звучными волшебная стихия
В туманный берег бьет так явственно тогда,
И слышатся нам в ней молитвы неземные,
Предвечная любовь и вечная вражда.

Безгрешных Ангелов возносятся каноны,
Сверкают их мечи зарницей золотой,
И мчатся демонов крылатых легионы,
И тучей стелются над бледною землей.

Сливаются псалмы с мятежными речами, -
Небесный бой жесток, стремителен полет...
А вечность звездными очами
Нас обольщает и зовет.

                В отличие от певцов печали в поэзии Константина Льдова звучат жизнеутверждающие ноты и признание в том, что тяжесть мира ему легка:               

И мне безумие дано
За этим явственным пределом,
И я взрастил его зерно
В моем уме осиротелом!

На небо ль хмурое смотрю –
Я прозреваю блеск заемный,
Восторгов девственных зарю
В степи ласкательной и темной.

В могилах чую суету,
В страстях – холодную истому,
И в первом ландыше цвету
Навстречу солнцу золотому.

Иду ли медленным путем,
Плыву ль в лазури влаги шумной, -
Живу во всем, пою во всем,
Ищу сопутницы безумной.

И тяжесть мира мне легка,
И жизнь вот-вот мелькнет пред взором,
Как пыль на крыльях мотылька
С ее причудливым узором.

                Как глубоко верующий христианский поэт, Константин Льдов не страшился сомнений, мучающих душу загадкой вековечных и проклятых вопросов и порой доводящих ее до отчаяния. Не случайно о. Павел Флоренский в своей книге «Столп и утверждение Истины» называл «пирронический огонь» сомнений «огненным испытанием веры», а Ф.М. Достоевский признавался, что его «Осанна!» – глубоко выстраданная религиозная вера в распятого и воскресшего Христа Богочеловека – прошла через горнило самых страшных, жгучих, роковых и отчаянных сомнений. Как истинный поэт романтик Константин Льдов провозглашает: «Я не делю ни с кем печали и слез не лью перед толпой». Вслед за величайшими русскими поэтами – солнцем и луной нашей литературы – Пушкиным и Лермонтовым, он понимает, что между подлинным поэтом и толпой лежит непреодолимая пропасть – не только социокультурный, но духовно-экзистенциальный разлом, а следователь – толпа никогда не поймет души поэта и сокровенного смысла его стихов, никогда не ответит на его муки непритворной слезой. Святые отцы Церкви говорили, что вся наша жизнь – это духовная борьба, а апостол Павел призывал каждого христианина облечься в броню праведности, взять щит веры, надеть шлем спасения и вооружиться «мечом духовным, который есть Слово Божие» (Еф.6:17). В христианском понимании наше бытие в земном мире – это время битвы и испытаний. Называя наше земное существование «житейской битвой», Константин Льдов говорил, что храним испытанным и твердым щитом – «любовью тайной, духом гордым и одиночеством моим». Если любовь – «совокупность всех совершенств» есть высочайшая добродетель, прославленная в Новом Завете и названная преподобным Иоанном Лествичником высшей ступенью на пути духовного восхождения, ведущего к Богу и вечной жизни в Царстве Небесном, то «дух гордый» и «одиночество» – это чисто романтические мотивы, отсылающие нас как к Байрону и Лермонтову, так и к Ибсену с его убеждением, что самый сильный человек – одинокий, возвышающийся над приземленной толпой с ее низкими нравами, вульгарными вкусами и невежеством. Для поэзии Константина Льдова вообще характерно переплетение романтических и христианских мотивов, образов и смыслов – взять хотя бы его стихотворение «Изгнанник» с его байроническим персонажем, напоминающим лермонтовского Азраила, – мятежным духом, восставшим на «небесного Владыку» и изгнанным Богом с небес, утратившим смысл своего существования («незримый, идет он, не зная, откуда, зачем и куда»), совершая свой гибельный путь по земле и принося смерть всему земному – пребывающему в потоке времен – всему, что живет лишь мгновенье, всему, что веками живет:

В таинственном сумраке ночи,
При розовом блеске дневном,
Идет он, потупивши очи,
Идет он, поникнув челом.

С тех пор, как небесный Владыка
Мятежного духа изгнал,
Его преклоненного лика
Никто никогда не видал.

Незримый, идет он, не зная,
Откуда, зачем и куда,
И поступь его неземная
Скользит по земле без следа.

Но слышит его приближенье,
Но чует зловещий приход
Все то, что живет лишь мгновенье.
Все то, что веками живет.

И там, где пройдет он, завянут
На высохших стеблях цветы,
И верить сердца перестанут
Обманам лукавой мечты.

Там хмурая смерть воцарится,
Порывы любви охладит,
И то, что из праха родится,
В бесчувственный прах обратит.

Так гибельный путь совершая.
Покорный веленью Творца,
От края земли и до края
Идет он, идет без конца...

                «Таинственная повесть» жизни и смерти Константина Льдова и по сей день остается для нас загадкой, но нам известны отдельные вехи жизненного пути этого почти забытого и «странного» поэта. Прежде всего нужно отметить, что Константин Льдов – это литературный псевдоним, а настоящее имя поэта – Витольд-Константин Николаевич Розенблюм. В своем очерке «Музыка души» я буду именовать поэта – Константин Льдов, ведь это – избранное им поэтическое имя, достойное увековечивания в истории нашей поэзии и литературы. Подобно тому, как в романе Сервантеса Алонсо Кихано избирает имя Дон Кихот и становится странствующим рыцарем печального образа, так и Витольд-Константин Николаевич Розенблюм избирает себе литературное имя Константин Льдов и выражает себя как поэт романтического толка, писатель-прозаик и переводчик. Константин Льдов родился в семье врача в 1862 году, окончил петербургскую гимназию, но не продолжил обучения в высшем учебном заведении, отдав предпочтение литературному творчеству. С самых ранних дней «туманной юности» Константина Льдова неудержимо влекло к поэзии, а первое его стихотворение было напечатано, когда ему едва исполнилось шестнадцать лет. На литературное поприще он вступил как автор юмористических стихов и назидательной поэзии для детей, публиковавший свои стихи в журналах «Будильник», «Осколки» и «Стрекоза», а в поздний период его жизни в эмиграции широкую известность получил его перевод юмористической повести для детей Вильгельма Буша «Макс и Мориц». До конца жизни в его возвышенной натуре оставалось нечто детское и чистое – вспоминаются слова Иисуса Христа о том, что если мы не станем как дети, то не войдем в Царство Небесное. Чтобы оценить и понять стихи Константина Льдова, обращенные к детям – с их живостью чувств, радостью бытия, искренностью, задором и полетом воображения – можно обратиться к его рассказам и стишкам для маленьких детей – в частности к стихотворению «Храбрый матрос»:

Точно в пурпур прихотливо
Разукрашен небосвод;
Море тихо; час прилива
Незаметно настает...

Что за чудная прогулка
Предстоит сегодня нам! –
Мишин смех несется гулко
По лазоревым волнам...

Ах, проказник! Надо Мише
Ножкой топнуть по воде!
Мать грозит плутишке: «Тише!
Быть как раз с тобой беде!

Утонуть легко, балуя!»
Но шалун кричит в ответ:
- Нет, мамаша, уплыву я,
Ведь матросом я одет!

                На становление Константина Льдова как поэта оказали сильное влияние поэт Фофанов с его мелодичными стихами и Аким Волынский – литературный критик журнала «Северный вестник» и блестящий апологет творчества Лескова и Достоевского, поклонник критического идеализма Канта и эстетических идей Шопенгауэра. Аким Волынский – это убежденный «борец за идеализм», живший в эпоху господства позитивистских идей, когда Михайловский стоял как Ангел с огненным мечом у врат литературы и «усекал голову» всякому, в чьем творчестве обнаруживалась приверженность идеалистическим и мистическим умонастроениям. Для Акима Волынского с его приверженностью идеализму и желанием проповедовать Иисуса Христа, бескомпромиссной и резкой критикой, изобличающей эстетическую ущербность и вульгарность народно-демократического толкования русской классической поэзии и литературы, и стремлением вникнуть в духовные смыслы творчества наших писателей – единственной трибуной стал журнал «Северный вестник», на страницах которого в 1890-е годы публиковались стихи Константина Льдова. Аким Волынский критически относился не только к отрицающим бытие Бога и идеального мира материалистам и позитивистам, но и к русским декадентам и поэтам-символистам – к Минскому, Мережковскому, Зинаиде Гиппиус и Сологубу, порицая их ницшеанские умонастроения, воинствующий индивидуализм и религиозно-нравственный релятивизм. Будучи восторженным поклонником идеалистических и эстетических воззрений Акима Волынского, Константин Льдов писал в предисловии своего сборника «Лирические стихотворения» о тесной связи своей поэзии с идеями Волынского, оказавшими значительное влияние на его миросозерцание и поэтическое творчество. Как вспоминала Л.Я. Гуревич: Константин Льдов был «исступленным почитателем Канта и Волынского вместе, поражал непрерывно гудящим голосом и вдохновенным поворотом головы с длинными, как подобает поэту, волосами и трогал своим искренним презрением ко всему житейскому, своим фантасмагорическим существованием с весьма случайными заработками и даже своим старым фраком, в который слишком часто облачался взамен сюртука, ибо за сюртук больше давали в закладе». Видя в лице Константина Льдова дарование несомненное, но не крупное и не вполне самобытное, ведь при всем своем поэтическом мастерстве Льдов не мог бы создать столь же величественных поэтических творений как «Илиада» Гомера, «Божественная Комедия» Данте, «Евгений Онегин» Пушкина и «Демон» Лермонтова, Аким Волынский смог подметить ключевую черту этого поэта – его неискоренимый идеализм. По слову Акима Волынского, он – «какой-то кантианец в русской поэзии», но с огромной сердечностью. Я бы скорее сравнил Константина Льдова с мечтательным идальго Дон Кихотом; он был поэтом не от мира сего, а о его возвышенной натуре можно сказать его собственными строками:

Томясь в темнице бытия,
В пределах низменных и тесных,
Душа небесная твоя
Во взорах светится небесных.

                В поэзии Константина Льдова глубокая и искренняя христианская вера гармонично перекликается с мыслью древнегреческого философа Платона о том, что в нашем земном бытии мы томимся в темнице – «в пределах низменных и тесных», но чуткая душа тоскует по небесному миру и рвется к вечному и духовному. Тоска по небесной отчизне – «неземной стране», драма души человеческой, забывающий в «тенетах страстей» и в «хмельной суете» первозданный мир – Царство Небесное, исповедь блудного сына и смутная мечта о «лучезарном чертоге» – все это развертывается в великолепном стихотворении Константина Льдова «Позабыла душа о минувшем своем…» с его мелодичностью, волей к горнему и молитвенным настроением:

Позабыла душа о минувшем своем,
Где жила, кем была и молилась о чем,
Позабыла душа неземную страну,
Где встречала она золотую весну.

Там безгрешной любви очарованный сон
Непонятным желанием был окрылен;
Смутный образ в мечтах разгорался и жег,
И манил за собой в лучезарный чертог...

И просила душа: «Жизнедатель святой,
Воплоти мой восторг и обвей красотой!»
И Предвечный мольбам испытующей внял,
И очам ее мир первозданный предстал.

Но в тенетах страстей, но в хмельной суете
Позабыла душа о бывалой мечте,
Позабыла, зачем очарованный сон
В красоте и любви на земле воплощен.

                Душа Константина Льдова – это христианская душа поэта-романтика, томящегося на земле и грезящего о вечной и небесной жизни горнего мира – «лучезарного чертога» с его золотой весной, символизирующей вечную и неувядающую жизнь. Весь идеалистический пафос его лирики определяется поэтическим заветом: «Ищи небесного пути, но трепет сердца воплоти в такие светлые черты, чтоб в них сквозили Бог и ты». Как-то святитель Феофан Затворник сказал: «Бог и душа – вот и весь монах». Перефразируя его изречение, можно сказать, что для Константина Льдова «Бог и душа – вот и весь поэт». По своей натуре Константин Льдов – убежденный и пламенный идеалист, который не может жить без заветных святынь; он – рыцарь романтических идеалов, а его эстетический и нравственный идеализм прекрасно раскрывается в стихотворении «Паладин»:

Жаждой славы окрыленный,
Простодушный и влюбленный,
Он глядит на Божий мир,
Как на рыцарский турнир.

Чуждый страха и упрека,
Против злобы и порока
Обращает он свое
Позлащенное копье.

Но врага он не поносит,
Если, приступ отклоня,
Нападающего сбросит
С чистокровного коня.

Он к сопернику подходит
И – венчая торжество –
Поднимает и подводит
К даме сердца своего.

И в лучах небесных взоров
Гаснет мрак слепых раздоров,
И божественно чиста,
Расцветает красота.

                В своей «Эстетике» Юрий Борев охарактеризовал русский символизм как мечты о рыцарстве и культ Прекрасной Дамы, но эти романтические мотивы, уходящие в средневековую поэзию трубадуров и сказания о рыцарях короля Артура, отразились не только в поэзии Александра Блока и иных символистов, но и в лирических стихах Константина Льдова. Не случайно в биографическом очерке о поэте отмечалось, что в его лирике есть такая же лирическая концепция, как и в поэзии Александра Блока – автора «Стихов о Прекрасной Даме». По складу своей души Константин Льдов – это верный рыцарь идеализма, тяготившийся житейскими попечениями и желавший всецело отдаться вдохновенному служению на поприще искусства. Но, несмотря на всю свою неприспособленность к обыденной жизни, он наладил быт и нашел работу в редакции журнала «Огонек», а затем в газете «Биржевые ведомости», что обострило его проницательность и способствовало тонким психологическим наблюдениям:

Чужие грусть и горе
Волнуют долее, чем радость и успех;
Печалят слезы нас, но часто звонкий смех
Наводит лишь тоску, и с горечью во взоре
На счастье мы глядим...

                В будничной поэме «Газетчик» Константин Льдов смог великолепно описать бег времени и вечную спешку современного человека – быстротечный темп его жизни, который все более ускоряется:

Как мчатся в бурный день до небу облака,
За днями мчались дни. Как ласточки, недели
Слагались в месяцы и стаями летели,
И в море вечности житейская река
Вливалася, шумя... Незримая рука
Сменила осенью пылающее лето
И осень хмурую серебряной зимой...
….Хотя ничто не вечно,
Но стало как-то все уж слишком быстротечно, -
Не в меру мы спешим... Без отдыха вперед
Заботы гонят нас; людской водоворот
Шумит и пенится... Но глубина морская
Таит жемчужины, - и счастлив тот вдвойне,
Кто взором, как орел, в пучину проникая,
Находит красоту и в бурной глубине,
И к ней ведет других... В каком-то полусне…

                При всей своей склонности к «литературному затворничеству», Константин Льдов чутко реагировал на социокультурные веяния наступающей эпохи русского модерна, а его творчество – это связующее звено между Золотым и Серебряным веками русской поэзии и литературы. Литературный критик А. Измайлов верно определил место Константина Льдова в истории русской литературы, как одного из предтеч «новой поэтической школы» – русского символизма, поставив его имя в один ряд с именами Тютчева, Фета, Случевского, Фофанова и Мережковского. Константин Льдов по преимуществу лирик – весьма талантливый и виртуозный, а его лирические стихи отличаются изысканностью и мелодичностью, опорой на классику и приверженностью нравственному идеализму, богатой рифмой и склонностью к художественному эксперименту, красотой образов и чутким пониманием природы. По слову Алексея Жемчужникова – автора почетного отзыва Академии наук на сборник стихов Константина Льдова «Отзвуки души» – «изысканность формы и обилие украшений иногда затемняет сущность мыслей и чувств поэта», но лучшие стихи его свидетельствуют о даровании неоспоримом:

Кто поймет, кто разгадает,
Как обмануты мы снами?
Отчего всегда витает
Чей-то призрак между нами?

Кто в лобзаньях тайно веет
Вещим холодом забвенья,
С нами плачет, нас жалеет
И внушает угрызенья?

Отчего, когда так страстно
Жаждем мы запретной встречи,
Чей-то голос шепчет властно
Укоризненные речи?

Призрак сна иль призрак рая?
Неземное иль земное
Нам твердит, не умолкая:
«Вас не двое, вас не двое!»

                Русский философ, поэт и публицист В.С. Соловьев тонко подметил, что «лирическая поэзия после музыки представляет самое прямое откровение человеческой души». Лирическая поэзия – это всегда исповедь поэта и музыка его души, звучащая в строках. И чем богаче его душа, глубже думы и сильнее чувства, тем более широка палитра переживаний выражается в строках и тем большую силу обретают слова поэта, заставляя звучать сокровенные струны наших душ и запечатлеваясь на скрижалях нашей памяти. Музыка – это душа поэзии, ее сила и дыхание жизни. Если в строках поэта нет музыки, но его стихи – мертвы и бездушны, они никогда не тронут душу. Не случайно Константин Льдов признавался, что кладет слова на музыку души. В свое время великий русский композитор П.И. Чайковский писал о том, что поэзия А.А. Фета необыкновенно мелодична – его творчество вторгается в область музыки, а сам он – ближе Бетховену и Шопену, нежели Пушкину, Байрону и Гете. Это можно сказать и о мелодичных стихах Константина Льдова, поэзия которого по своей ярко выраженной музыкальности может сравниться с лирическими шедеврами Фета, Полонского и Блока:

Город полуночной грезой объят;
Точно дыхание спящей земли,
Струны воздушные тихо звенят
Где-то вдали…
Точно в аккорд мелодичный слились
Отзвуки в вечность ушедшего дня...
Кто-то мне шепчет как будто: «Молись,
Друг, за меня...
Я истомился в чаду суеты,
Скинуть не в силах я бремя забот,
Скорбь тяжелее могильной плиты
Сердце гнетет.
День пережитый прошел без следа,
Нечем в молитве его помянуть...
Больно без милого сердцу труда
Жить как-нибудь.
Плакать – нет слез, и молиться – нет слов...
Друг, если можешь, поплачь за меня
И помяни на молитве рабов
Праздного дня!»

                Когда читаешь стихотворение Константина Льдова «Город полуночной грезой объят…», то сразу обращаешь внимание не только на порицание обывательской привычки «жить как-нибудь», на тихую скорбь о бесцельно прожитых днях, которых нечем помянуть в молитве, и на христианский призыв освящать жизнь молитвой, но и на его необыкновенное музыкальное восприятие мира – «точно в аккорд мелодичный слились отзвуки в вечность ушедшего дня...». По своему дарованию Константин Льдов – поэт-музыкант, а вдохновение в его понимании – это буря, охватывающая душу, таинственный час ее слияния с «бездной созвучий»:

Опять волнует вдохновенье
Мой хмурый, мой пытливый ум,
И, точно бури приближенье,
Мне все внятнее странный шум
Прибоя образов и дум.
Еще тиха пучина моря,
Еще прозрачен небосвод, -
Но скоро, скоро, вихрю вторя,
Немая арфа спящих вод
Протяжно песню запоет...
И, точно злобствуя над тучей,
Зигзаги молнии летучей
Ее огнем избороздят...
И дух мой, трепетом объят,
Сольется с бездною созвучий.

                Для поэта романтика музыка и поэзия – одно, а строки его стихов – это ноты, таящие музыку его души, пронзительно звучащую в мелодичных созвучиях слов. В тиши уединения он любил музицировать и сочинять вальсы. Музыкальность поэзии Константина Льдова порой настолько изысканна, что его стихи уносят нас «в звенящую даль» и столь же очаровывают  своими мелодиями, как лучшие лирические стихи Фета, Лермонтова и Блока:

Потускнели огни
Золотистого дня.
Мы одни.
Отдохни
На плече у меня!

Разметал свой костер
Умирающий день
И простер
На шатер
Утомленную тень.

В ней к тебе низошло
Горних стран забытье
И легло
На чело
И на счастье твое.

Ты сомкнула уста,
Сон твой нежен и тих,
И чиста
Красота
Вдохновений твоих.

Скоро звездных хором
Засверкает краса:
Над шатром
Серебром
Зацвели небеса.

Но твой день не исчез:
Вечно светел и нов,
Он воскрес
Для чудес
Очарованных снов.

                Поэзия Константина Льдова отличаются необычайной музыкальностью и яркими образами, а круг ее тем имеет широчайший диапазон – от стихотворений для детей и сатирических произведений до самой изощренной философской лирики, от стихов о природе и любви до стихотворений на библейские темы. Романтическая поэзия – от Байрона, Жуковского и Лермонтова до Тютчева и Эдгара По – с ее грандиозностью образов и неслыханно великими запросами к жизни, драматическим накалом страстей и столкновением мечты и действительности, мотивами мировой скорби и идеей богоизбранности поэта, лирической проникновенностью и напряженностью переживаний привлекала Константина Льдова и завораживала его, осеняла его надежды и тайные мечтания, наполняла верой в свое особое жизненное призвание. С юношеских лет он думал о поэзии как о священном искусстве и хотел посвятить свою жизнь служению прекрасному и возвышенному. Размышляя о смысле поэзии и сущности прекрасного и вторгаясь умом в область эстетики, занимавшую умы Шеллинга и Гегеля, Гете и Шиллера, Пушкина и Фета, Константин Льдов выступал против тенденциозности в искусстве и грубо-утилитарного отношения к поэзии, преобладающего в эстетике Добролюбова, Чернышевского и их последователей. Как-то Лев Николаевич Толстой сказал о себе: «Я – художник, и вся моя жизнь проходит в том, чтобы искать красоту». Эти слова мог бы сказать о себе и Константин Льдов, писавший: «Я ищу красоты, которая создает одни загадки и разрешает другие, внушая мне восторг и предчувствие иного существования. От своих стихов, как и вообще от всех произведений искусства, я домогаюсь лишь ни с чем несравнимых и непосредственных эстетических впечатлений». В основе поэтической философии Константина Льдова лежит идея красоты, а его стихи рождены из эстетического восторга перед тайной и чудом прекрасного, раскрывающегося в мире. Высказывание Константина Льдова о том, что красота создает одни загадки созвучно раздумьям М.Ф. Достоевского о красоте, содержащимся в его великом романе «Братья Карамазовы» и излагающимся через пылкую исповедь Дмитрия Карамазова. Как и Достоевский, Константин Льдов понимал, что красота – это страшная сила и великая загадка, а вслед за исповедником идеи чистого искусства Фетом, он был убежден, что цель искусства – дарить душе человека сильное эстетическое впечатление, покорять ее музыкой слова, навевать высокие думы и светлые мечты. Эстетические воззрения Фета и его бесподобная поэзия оказала существенное влияние на поэтическую философию Константина Льдова и на его творчество. В лирических стихах Константина Льдова есть отзвуки фетовских мелодий:

В глуши сырой и ароматной,
Где блекнет папоротник сонный,
Брожу, в раздумие влюбленный,
Слежу за грезой непонятной.

Скажите, пасмурные ели,
Скажите, сумрачные сосны,
В каких скорбях вы поседели,
Какою былью пролетели
Над вами радостные весны?

Кто, дивный, шепчет мне из леса?
Чей это шепот сокровенный
Звучит, протяжный и мгновенный,
Из беспросветного навеса?

То шепчет сердцу глушь лесная
О первых днях земного мая,
Об утре дней благоуханном
В лесу святом и первозданном,

Я замер, жду, припоминаю,
Ловлю дыхание лесное.
И вновь душой переживаю
Бог весть когда пережитое.

                Если для Фета поэзия самодостаточна и самоценна как «чистое искусство», а ее смысл – запечатлевать мимолетные прекрасные мгновения, облегчать жизнь страждущих и возвышать их души над злободневностью земного бытия, то Константин Льдов видел в поэзии не только оправдание земного бытия, но и предчувствие иного существования. Надо сказать, что и в представлении Фета искусство напоминает нам о том, что за гранью нашей земной жизни есть целый мир неувядающей и вечной красоты – небесный мир, но у Константина Льдова поэзия имеет более ярко выраженную и глубокую религиозную основу – христианскую по своему духу. По его признанию в грезах поэта «истина сияет и путь к Создателю открыт, кто-то разум вдохновляет, и кто-то сердцу говорит»:

Я верю в тайны сновидений,
В мои пророческие сны...
Лучи высоких вдохновений
Так ясно в них отражены!

Когда сомненье не связует
Полета творческой мечты,
Душа свободная рисует
Свободно облик красоты.

Мне в грезах истина сияет
И путь к Создателю открыт,
И кто-то разум вдохновляет,
И кто-то сердцу говорит...

Проснусь, грустя, - и сам не знаю,
Тогда ли глубже я живу,
Когда я сон переживаю
Иль верю грезам наяву...

                В произведении русского мыслителя Ивана Ильина «Поющее сердце. Книга тихих созерцаний» созерцающий поэт определяется как тот, кто видит таинственные сны наяву и проникает в сокровенную суть мира – выражаясь словами А.С. Пушкина, он внемлет «неба содроганью, и горний Ангелов полет, и гад морских подводный ход, и дольней лозы прозябанье». На обыденном трезвом языке поэтическое мечтание – это «сон наяву». Как истинный поэт-романтик Константин Льдов верит, что в грезах наяву отражены «лучи высоких вдохновений», а полет творческой мечты дарит душе небывалую радость и свободу, приобщает ее к Создателю, вдохновляющему на творчество. По своему дарованию Константин Льдов – созерцающий поэт, способный слышать и видеть чудесное и небывалое – солнце поет ему гимны и звезды несут знамения, в шелесте березы вдохновенному поэту слышатся влюбленные слова, в прибое мощных волн – напевы Божества, звездные небеса и скалы мечтательно грустят и молятся, а ландыш грезит о тайнах бытия – вся природа полна любви, тайны и красоты:

Не знаю почему – недвижная природа
Мне кажется подчас так явственно живой,
Как будто дышит все – от облачного свода
До травки полевой.

В раскатах вешних бурь мне слышатся угрозы,
В прибое мощных волн – напевы Божества,
И в эхо – чей-то стон, и в шелесте березы –
Влюбленные слова.

И, мнится, небеса, созвездия и скалы
Мечтательно грустят и молятся, как я,
И грезят ландышей склоненные бокалы
О тайнах бытия...

                В романтическом восприятии Константина Льдова во всей природе разлита «какая-то полная дум красота, какая-то стройная дума». Вся природа окутана тайной, раскрывающейся поэту в момент вдохновения:

Смеркается. Тихо. Ни песен, ни шума...
Все замерло в чаще; вокруг разлита
Какая-то полная дум красота,
Какая-то стройная дума...

Все будто бы грезит – не смутными снами,
А странным, прозрачным подобием сна, -
И кажется мне, что сама тишина
Трепещет немыми струнами...

Гляжу и любуюсь... И, мнится, готова
Природа поведать мне тайну свою, -
И я, как влюбленный, пред нею стою
И жду вдохновенного слова...

Но тихо, как прежде, в дубраве угрюмой,
И тщетно стараюсь я в звуки облечь
Ее вековечную, стройную речь
С ее величавою думой...

                В поэзии Константина Льдова природа одухотворена и полна жизни, она способна грезить и тосковать, погружаться в глубокую и величавую думу. В стихотворении «Гроза» поэт сравнивает громовые раскаты с «заклинаниями», полными жгучей печали, вспышки молний – с блеском очей, называя грозу темнокудрой девой:

Темнокудрая дева
С огневыми глазами
В вихре мести и гнева
Пронеслася над нами.

Полны жгучей печали
И земного страданья.
Точно гром, прозвучали
В небесах заклинанья.

Прокатились угрозы
В блеске молнии жаркой,
И осыпались слезы
Семицветною аркой.

И в дали, освеженной,
По ликующим нивам,
Жаль грозы, окрыленной
Благодатным порывом.

Жаль несбыточных сказок.
Молодого задора
И восторженных глазок,
Промелькнувших так скоро!

                Одухотворенность природы и бесподобная красота осени с ее меланхолией опадающих листьев развертывается в каждой строке стихотворения Константина Льдова «В осенний вечер дышит лес…». Это – великолепная элегия, навеянная незабвенными строками Пушкина об осенней поре златого увяданья с ее роскошной красой и невыразимой печалью, а ее отличительная черта – необыкновенная острота чувств, достигающая своего предела – «в поблекших красках увяданья, в паденьи каждого листка» поэту «живые чудятся страданья, живая чудится тоска»:

В осенний вечер дышит лес
Невыразимою печалью...
Задернут траурной вуалью
Простор заплаканных небес.

Заката дальнего багрянец
Зловещим зыблется пятном,
Как лихорадочный румянец
На лике бледном и больном.

В поблекших красках увяданья,
В паденьи каждого листка
Живые чудятся страданья,
Живая чудится тоска.

В тени обманчивой и шаткой
Как будто шепчется листва,
И полны позднею догадкой
Ее предсмертные слова...

                Веруя в одухотворенность природы и будучи зорким к ее тайнам и чудесам, Константин Льдов обрушивается с критикой на людей, не верящих знаменьям и чудесам Божьего мира – на расчетливых и бездушных материалистов, для которых природа – бесчувственная и бездушна:

Как слепо люди ненавидят
И как случайно страстью дышат:
Имеют очи – и не видят,
Имеют уши – и не слышат!

Они не видят и не слышат,
Не верят знаменьям чудес,
И не для них звездами вышит
Ковер полуночных небес...

К земле прикованы судьбою,
Презревши твердь и Божество,
Они идут земной тропою, -
Как будто ищут под собою
Могил для праха своего...

Как слепо люди ненавидят
И как случайно страстью дышат:
Имеют очи – и не видят,
Имеют уши – и не слышат!

                Стихотворение «Как слепо люди ненавидят» не только отсылает нас к евангельской манере речи Иисуса Христа, но и по своей мелодике и смыслу является откликом на стихотворение Тютчева «Не то, что мните вы, природа», в котором провозглашается одухотворенность природы – «в ней есть душа, в ней есть свобода, в ней есть любовь, в ней есть язык». В поэзии Константина Льдова природа – это не пейзаж, а храм Бога Живого, полный жизни, тайн и чудес. В стихотворении «Сумерки» поэт признается, что когда «природы вещей волшебство» касалось его души, то он постигал ее явления и чудеса, погружаясь в думы и грезы. В вечерний час, когда сумерки ложились на землю, ему становилось понятно родство своего духа с небесами:

Еще не ночь, уже не день.
Как паутина, полутень
Лазурь небес заволокла...
Все выше призрачная мгла
Клубится в облаке седом
Над очарованным прудом.

В недвижном парке тишина
Раздумья странного полна.
Деревья ль грезят в полусне,
Иль эти грезы – лишь во мне, -
Природы вещей волшебство
Коснулось сердца моего?

Пусть все так сумрачно вокруг –
Аллеи парка, пруд и луг,
Земная даль и глубь небес, -
Я жду явлений и чудес:
Единый близок. Он - во всем,
Он – в сердце любящем моем.

Как величав вечерний час,
Когда закат уже погас!
Все краски стерла темнота,
Но лучезарная мечта -
Основа светлая теней -
Сквозит из сумрака ясней.

И так понятно мне сродство
Небес и духа моего!
Как много звезд – в их полутьме
Безумных проблесков – в уме,
Как родствен с этой полутьмой
Язык любви, язык немой!

Душа внимает тишине:
Напев предчувствий внятен мне!
Их смысл торжественный раскрыв,
Я весь – стремленье, весь – порыв,
И, сбросив прах земных тенет,
Вселенной чувствую полет.

К полету жизни мировой
Ты приобщила трепет свой, -
К пределам вечным бытия
Летишь и ты, любовь моя,
И в смутных снах души родной
Восторг предчувствуешь иной.

Как в лабиринте двух зеркал,
В себе мой дух тебя искал, -
И ты, склонившись в полусне,
Себя увидела во мне...
Отражены одним огнем,
Мы тенью легкою плывем.

В союзе нашем тайна есть:
Холодным взорам не прочесть
Завета родственной души...
О ночь святая! Поспеши
И блеском звезд благослови
Сквозные сумерки любви.

                Как все поэты-романтики с их мистическим мировосприятием – особенно Тютчев и Новалис – Константин Льдов – это певец ночи, ибо ночь сбрасывает завесу и открывает зорким очам звездную тайну небес:

Ночь умерла. В тумане синем
Забрезжил синий призрак дня,
Но мы прекрасной не покинем
В дыму лазурного огня.

Пусть вспыхнет полдень неизбежный
Костром обманчивым своим, -
Мерцанье грез и сумрак нежный
Мы в недрах сердца затаим.

Для нас, постигших скорбь заката
И тайну звездную небес,
Завеса вечности подъята
Над миром призрачных завес.

Сквозь эту дымную преграду
Дано от Бога нам пройти
И восприять б себя прохладу
И негу Млечного Пути.

                Если в поэзии Тютчева вселенная – это живая колесница мироздания, которая катится в святилище небес, а день – златотканный покров, напрошенный над бездной, то у Константина Льдова ночью «над миром призрачных завес» разверзается великолепие звездного неба – иконы горнего мира, напоминающей нам о вечности. В поэтическом универсуме Константина Льдова вселенная – это  мировая ладья, которой правит незримая десница всемогущего Творца и Зиждителя вселенной, а звезды и планеты вращаются в необозримом небе, совершая намеченный Богом полет:

Все движется стройно: плывут облака,
Колеблется небо... Ладьей мировою.
Как парусом белым, как легкой ладьею,
Незримая правит рука...

Вселенная движется... Звезд вереницы
Свершают намеченный Богом полет,
И солнца, вращаясь, стремятся вперед,
Как оси одной колесницы...

Сменяются ровно прилив и отлив,
И волны седые в бушующем море,
И ранние зори, и поздние зори,
И жатвы возделанных нив...

Один человек в бесконечной тревоге
Возводит без устали призрачный храм,
И вечно стремится к священным дарам, -
И вечно стоит на пороге...

                Стихотворение Константина Льдова «Все движется стройно» пронизано экзистенциальными мотивами – бытие человека сопряжено с бесконечной тревогой, он не может удовлетвориться реалиями земного мира и жаждет небывалого, возводит «призрачный храм» и «вечно стремится к священным дарам», вечно стоит на пороге – пребывает в пограничном состоянии между двумя сферами бытия – материальной и духовной. Живя на земле и чувствуя свою причастность горнему миру, человек не может довольствоваться суетными благами земного бытия и считать себя частью природы. Существование человека – мировая загадка и величайший парадокс, его сознание и бытие выбиваются из общего мирового порядка. Душа его жаждет высшего, но мучительно ощущает свой разлад с миром и свою роковую непричастность мировой гармонии. При всех пронзительных экзистенциональных мотивах своей поэзии, отблеск божественного сияния вечной красоты поэт находил не только в природе, но и в душе человека – в ее способности мыслить и верить, молиться и творить, а самое главное – любить возвышенной, духовной и самозабвенной любовью, которая кажется «странной» жильцам здешнего мира, забывшим о небесах:

Когда, приникнув к изголовью,
Твой взор печальный я ловлю,
Ты говоришь, что я люблю
Какой-то странною любовью.

Ты говоришь, что я не весь
В порывах нежности и страсти,
Что я иной покорен власти
И что мечты мои не здесь...

Права ли ты? Я сам не знаю,
Но может быть, что ты права...
В тебе, мой друг, я созерцаю
Как будто отблеск Божества.

В тебе люблю я отраженье
Сквозящей в мире красоты,
И молодое вдохновенье,
И вдохновенные мечты...

                В священном таинстве любви – этом величайшем чуде из чудес, поэт находил высший смысл жизни и ее религиозное оправдание – то, что дает дням нашего скоротечного бытия вечную и непреходящую ценность:

Думал я: бесплодно годы протекли...
Вдруг раскрылась тайна – мы себя нашли.
Просветлело сердце; в чуткой глубине -
Музыка и солнце. Ты взошла ко мне!

Сумерки осенних, пасмурных теней
Потонули в зорях юности твоей.
Вновь душа священным трепетом полна,
Молится и плачет... Плачет – не одна:

Слезы умиленья сочетали нас
В дивно-невозможный, в незабвенный час.,
Дух ли ты небесный, Ангел ли земной,
Уведи с собою иль побудь со мной!

                В представлении Константина Льдова любовь – это драгоценная и спасительная нить Ариадны, выводящая нас из лабиринта жизненных испытаний за грань грешной суеты – в горний мир для новой жизни, непостижимой в реалиях нашего обыденного земного бытия:

Твоей красой любуясь жадно,
Не в силах взора отклонить,
Моя любовь, как Ариадна,
Прядет спасительную нить.

То нить святых воспоминаний, -
Хранимый образом твоим,
Из лабиринта испытаний
Я выйду чист и невредим.

И, может быть, в стране безвестной,
За гранью грешной суеты,
Для жизни новой и прелестной
Я воскрешу твои черты.

Мой дух в твой образ воплотится,
Чтоб мы расстаться не могли, -
И сочетаньем насладится,
Непостижимым для земли.

                В любовной лирике Константина Льдова не только раскрываются тончайшие нюансы сердечных чувств и воспевается идеал возвышенной романтической любви, но и запечатлен ее драматизм с темой несбыточности счастья и роковой разлуки с возлюбленной:

Как пламя дальнего кадила,
Закат горел и догорал...
Ты равнодушно уходила,
Я изнывал, я умирал...

И догорел костер небесный,
И отзвучали струны дня,
И ты, как день, ушла прелестной
И странно чуждой для меня.

Зажгутся вновь огни заката
И зорь прозрачных янтари,
Лишь зорям счастья – нет возврата.
Ночам сердечным – нет зари!

                Стихотворение Константина Льдова «Как пламя дальнего кадила…» – красиво и мелодично, а две последние строки –  безупречны по силе выражения и красоте слога, в них чувствуется искреннее вдохновение и подлинная сердечная мука, глубина и сила чувств. Вся поэзия Константина Льдова рождается из вдумчивого чтения классики и вдохновляется высокими образцами поэзии – Пушкиным и Лермонтовым, Байроном и Тютчевым, Фетом и Кольцовым. Некоторые недобросовестные литературные критики упрекали его в подражательности, но если бы они глубже изучили мировую литературу, то видели бы, что все великие поэты подражали друг другу, оттачивая свой литературный стиль и развивая свой поэтический талант. Величайший из русских поэтов – Пушкин мог подражать Жуковскому, Шекспиру и Байрону, пророческим книгам Библии и Корану, а его знаменитый «Памятник» – это подражание Державину и Горацию, но подражание самобытное и творческое, сообщающее его великому творению неоспоримую оригинальность и делающее его манифестом «солнца русской поэзии». В своем творчестве Константин Льдов обращался к мотивам, мелодиям и образам Пушкина и Лермонтова, Байрона и Гейне, Кольцова и Фета, но он все пропускал сквозь призму своей идеалистической души, поэтому в его стихах чувствуется самобытность. Поэзия Константина Льдова имеет не только книжные, но и экзистенциальные истоки, а его стихи выражают пережитое, прочувствованное и выстраданное – ту драму жизни, которую ему довелось пережить. Когда в любовной лирике поэта раздаются пронзительные ноты неизбывной печали и горестной тоски, то в них звучат отголоски испытанного – отзвуки его души, любившей и страдавшей. В девяностые годы XIX века он познакомился с Л.Я. Гуревич и сблизился с новой редакцией реорганизованного ею журнала «Северный вестник». Для Константина Льдова Гуревич стала объектом восхищения и сильного любовного чувства, граничившего с поклонением. Но любовь поэта осталось безответной, что наложило отпечаток трагизма на всю его любовную лирику:

В твоих устах цветет веселье,
Играет лаской взор очей;
Из бриллиантов ожерелье
На шее бархатной твоей.

Твой голосок звучит так нежно,
Твой смех трепещет так светло;
Невозмутимо, безмятежно
Твое лилейное чело.

Ты вся – живое воплощенье
Поэта творческой мечты.
Завороженное виденье
Нерукотворной красоты.

Твой ум спокойный и холодный
Ничем земным не возмущен,-
Что жизнь ему? лишь сон бесплодный,
Что смерть ему? далекий сон.

Земные скорби и страданья
Скользят в сознании твоем,
Как теневые очертанья
Перед волшебным фонарем.

Тебе молиться я не смею,
Читаю я в твоих глазах:
Не назовут тебя своею
Ни на земле, ни в небесах!

                В конце девяностых годов XIX века Константин Льдов познакомился с Анной Михайловной Микешиной (по мужу Баумгартен) – дочерью известного  скульптора  и художника М.О. Микешина. Очарованный поэт посвятил своей новой музе целый цикл стихотворений, завещал ей право собственности на все свои сочинения и утверждал, что «еще не было на свете женщины, способной так улавливать мельчайшие оттенки и изгибы художественного слова и философской мысли». В цикл стихов, посвященных Анне Михайловне, входит стихотворение, в котором восторженный поэт на манер Петрарки называет свою музу Мадонной:

Вчера всю ночь стучался в стекла
Холодный дождь, а на заре
Отцвел левкой, герань поблекла
И сад проснулся в серебре.

Не ты ли, гость немой и грозный,
В мечтах о близком торжестве,
Раскинул саван свой морозный
На умирающей листве?

Но из своей темницы синей
Вновь солнце выглянет, взойдет
И преждевременный твой иней
Росою светлой отряхнет.

О мой восторг, моя Мадонна,
Не хмурь прекрасного чела
И не гляди неблагосклонно:
Зима придет, но не пришла.

                Высшего накала в поэзии Константина Льдова драматизм любви достигает в поэтической легенде «Спиноза». В восьмидесятые годы XIX века Аким Волынский и  Л.Я.  Гуревич готовили к изданию «Переписку Бенедикта Спинозы», к которой было приложено «Жизнеописание Спинозы», составленное И. Колерусом и вышедшее в свет в конце1890 года. Ознакомившись с «Жизнеописанием» Бенедикта Спинозы и заинтересовавшись рассказом о его неразделенной любви к Олимпии – красивой и образованной дочери амстердамского врача Фан ден Энде, расчетливо отдавшей предпочтение не робкому и малосостоятельному философу, а богатому гамбургскому купцу Керкерингу, умевшему подкреплять свои притязания жемчужными ожерельями и золотыми кольцами, поэт написал целую драму в стихах с излюбленными романтическими мотивами – крушением надежд на несбывшееся счастье и столкновением мечты и действительности:

Затмился день. Ночная мгла,
Как паутина, облегла
Все очертанья... Амстердам
Безмолвен, пуст, как людный храм,
Когда обедня отошла, -
И небо куполом над ним
Сияет бледно-голубым...
С террасы низкой в темный сад,
Глубокой думою объят,
Выходит юноша... Кругом
Льют гиацинты аромат,
В аллеях тополи шумят
И точно сыплют серебром...
Но бледный юноша идет
Так ровно, медленно вперед –
И, только выйдя из ворот,
Последний взгляд, прощальный взгляд
Бросает горестно назад...

Как догоревшая звезда
С зарею гаснет без следа,
Так в сердце гаснет у него
Святое чувство... Божество
Само низвергнуло себя,
Само алтарь разбило свой,
И, все минувшее губя,
Слилось со тьмою вековой...
Как обманулся он, любя!
Пред кем клонил свое чело!..
Но солнце разума взошло,
И смолкло сердце... Мощный ум
Разгонит тень печальных дум,
И свет обманчивый любви
В сияньи радостной зари
Затмится скоро навсегда...
Так догоревшая звезда
С зарею гаснет без следа...

И бросил он последний взгляд
На этот дом, на этот сад,
Где столько радостных минут
Дано Олимпией ему...
Как увлекал их общий труд,
Отрадный сердцу и уму!
Как звучен был в ее устах
Латинский стих, певучий стих!..
В очах, как небо голубых,
Сквозила мысль... И он в мечтах,
В мечтах полуночных своих
Ее так нежно называл -
Своей подругой... Он мечтал
По жизни тесному пути
Ее любовно повести, -
Но счастья пенистый бокал
Из рук невыпитым упал...

Богач пустой, голландский Крез,
Пленился нежной красотой, -
И дождь рассыпал золотой
У ног прелестной, как Зевес...
И, как Даная смущена,
Позорный дар взяла она, -
Как дар, ниспосланный с небес...
Невольный зритель, в этот миг
Он бездну горести постиг,
И все доступное уму
Понятным сделалось ему...
Бессильным юношей входил
Он так недавно в этот дом, -
Но вышел мыслящим бойцом
И взрослым мужем, полным сил...

И, взор глубокий отвратив
От стен, где юности весна
Навеки им погребена,
Пошел он вдаль, как на призыв
Незримых гениев... И в нем,
Как будто выжжена огнем,
Блеснула мысль – и думал он:
«К чему бесцельный, жалкий стон,
К чему бессилия печать
На тех, кто в силах – понимать!»
И тихо взор он опустил.
Он понял все – и все простил.

                Жизненная драма Бенедикта Спинозы и его неразделенная любовь была созвучна Константину Льдову, который вывел из ее животрепещущих недр знаменитый философский девиз этого убежденного рационалиста: «Не смеяться, не плакать, но понимать». В отличие от Спинозы русский поэт-романтик не был рационалистом и мог лишь отчасти разделить его этический призыв, оставаясь верным своим заветным романтическим идеалам и исповедуя идеалистическую философию жизни. Константин Льдов – русский поэт-мыслитель и философствующий лирик, подобный Тютчеву и Баратынскому, до глубины души взволнованный вековечными и мучительными тайнами бытия, в центре которых – краеугольный вопрос о смысле жизни («Зачем проходим мы ареною земною?»), проблема добра и зла и тайна предвечного замысла Творца о человеке и вселенной:

Я не могу смотреть с улыбкою презренья
На этот грешный мир, мир будничных забот, -
Я сам его дитя. Как в небе звездочет,
Ищу я на земле святого откровенья, -
И тайна бытия мучительно гнетет
Колеблющийся ум. Смущенною душою
Я чую истину, стараюсь уловить
Неведомой рукой запутанную нить, -
Но светоч то блеснет, то гаснет предо мною...
Зачем проходим мы ареною земною?
К чему шумливою толпой
Напрасно длим жестокий бой?..
И верить я хочу, что вековечный разум
Вселенной сходство дал с блистательным алмазом.
Явления на нем, как грани без числа,
В смешении добра и трепетного зла
Сливаются в одно прозрачное сиянье.
Алмазу нужен свет, - и чистое сознанье
Влечет мою мечту к престолу Божества...
И, мнится, самый грех и самое страданье –
Всего лишь грани вещества.

                Россыпи философских раздумий Константина Льдова о поэзии и живописи, о деньгах, их символическом значении и реальной власти над людьми, о суете сует и тяготах бытия разбросаны на страницах его прозаических произведений, оставшихся практически незамеченными современниками и не оказавших никакого существенного влияния на русскую и мировую литературу. Константин Льдов по преимуществу поэтический талант. Как прозаик он не идет ни в какое сравнение с Тургеневым и Буниным, Львом Толстым и Достоевским, но его стихи отличаются изысканностью слога и звучностью рифмы, на них лежит отпечаток тихой грусти, элегической задумчивости и идеалистических порывов к красоте и свободе. В будничной поэме «Газетчик» с ее горькой иронией и стремлением раскрыть таинственную драму, разворачивающуюся под покровом обыденной жизни, у Константина Льдова переплетаются некрасовские мотивы гражданской поэзии с теодицейными мотивами Достоевского и раздумьями о вечных тайнах бытия – в том числе о слезинке невинного ребенка:

…Холодною волной
Обвеяло меня; мне стало как-то жутко...
Представилася мне – голодная малютка
В убогой комнате, болезненная мать,
Сама почти дитя и сердцем, и улыбкой.
И сумрачный отец... О, если наказать
Должна его судьба и темною ошибкой
Он запятнал себя, за что же пострадать
Другие за него обречены невинно?..
О тайны вечные, загадки бытия!
Кто разгадает вас, кто скажет, как судья,
Что этот человек страдает неповинно.
А этот виноват?.. Таинственная связь
Соединяет всех, кто в горести родясь,
В страдании умрет... Мы – сестры все и братья.
Связуют  нас одни незримые объятья,
Одна судьба у нас, один всемирный грех...
Страдают в мире все и, может быть, за всех,
И общая волна уносит всех бесследно...
Лишь человечество, как мощный океан.
На ложе вековом колеблется победно
В затишье и в грозу... Событий ураган
Проносится над ним, как над морской равниной,
Дыханье ветерка...

                В своих раздумьях о тайне теодицеи и страданиях Константин Льдов пришел к мысли, озвученной еще Достоевским, о том, что все люди взаимосвязаны и на всех лежит «один всемирный грех» – «все за всех виноваты». Эта идея соборной вины – идет в разрез как с Библией, где сказано о том, что «сын не понесет вины отца, и отец не понесет вины сына» (Иез.18:20), так и с нравственным богословием Православной Церкви, возвещающей, что хоть на всех потомках Адама лежит печать первородного греха – клеймо падшести, что делает необходимым для нашего спасения искупительную жертву Иисуса Христа и освящающую благодать Святого Духа, но каждый человек отвечает только за свои собственные грехи – каждый судится Богом по делам своим и намерениям сердца своего. Как тонко разъяснял преподобный Иоанн Дамаскин, все люди – потомки Адама и Евы, наследующие роковое последствие первородного греха – падшесть нашего общечеловеческого естества – страстность, тленность и смертность, но при этом никто из нас не наследует личную вину Адама. Преподобный Марк Подвижник пояснял, что от нашего прародителя Адама мы наследуем горькое следствие его греха – смертность, тленность, склонность к совершению греха и отчужденность от Бога, но не личную вину Адама, ибо вина проистекает из свободного личного выбора человека. В литературном наследии Константина Льдова как христианского поэта особое место занимают его стихи на библейские темы – поэтическое переложение Книги пророка Ионы и книги Екклесиаста, стихотворения «Волхвы», «Голгофа», «Пророк Иоанн» и «Рождество Христово»:

Пустыня спит. Горят светила
На ризе ночи голубой.
Чья мысль их властно превратила
В завет, начертанный судьбой?

Кто поспешает в мраке зыбком
За звездным факелом во след?
К каким восторгам и улыбкам?
К каким виденьям юных лет?

То мудрецы, цари Востока,
Провидцы в жизни и во снах,
Рожденье нового Пророка
Прочли в небесных письменах.

Они чеканные сосуды
Везут с дарами... Путь далек.
Идут, колеблются верблюды,
Вздымая облаком песок...

Святое всех роднит со всеми, -
Как смерть, как совесть, как грехи.
Под утро, в горном Вифлееме,
Проснулись в страхе пастухи.

Как озарилась их обитель!
Само вещает Божество:
«Рожден для смертных Искупитель,
Идите, - узрите Его!»

Смиренных духом сочетало
Преданье с мудрыми земли:
Одно их чувство волновало,
Одни надежды их влекли.

Для них Избранник неизвестный
Уже идет и в этот час
На подвиг Свой – на подвиг Крестный
Во искупление за нас!

                В стихотворении «Рождество Христово» описывается два пути веры – 1) волхвов, знаменующих собой всех «мудрых земли» – интеллектуалов, идущих к Богу из Вавилона в Вифлеем – долгим путем напряженных философских поисков и духовных исканий; 2) смиренных духом пастухов, верующих в Бога в простоте сердца. Как христианин по вере своей, Константин Льдов исповедует в стихах, что Христос – Божественный Искупитель, воплотившийся и вочеловечившийся Бог Слово, единосущный и равночестный Отцу и Святому Духу, поэтому «в Его очах – предвечный разум, в улыбке – вечная любовь»:

В сиянье звездном к дальней цели
Спешит усердный караван;
И вот, леса зазеленели,
Засеребрился Иордан,
Вот, башни стен Ерусалима,
Громады храмов и дворцов, -
Но горний свет неугасимо
Зовет все дальше мудрецов.
Струит звезда над Палестиной
Лучи прозрачные свои...
Вот, над уснувшею долиной
Гора пророка Илии.
Все ниже, ниже свет небесный,
Вот, Вифлеем – холмов гряда...
И над скалой пещеры тесной
Остановилася звезда.
Лучи небесные погасли;
Янтарный отблеск фонаря
Чуть озаряет ложе – ясли
Новорожденного Царя.
Волхвами вещий сон разгадан,
Открылся Бог Своим рабам.
И смирну, золото и ладан
Они несут к Его стопам.
Младенец внемлет их рассказам.
Небесный луч им светит вновь:
В очах Христа – предвечный разум,
В улыбке – вечная любовь.

                В своей жизни Константин Льдов знал не только светлые мгновения вдохновения и молитвы, но и мучительные часы скорбей. В стихотворении «Отшельник» он изобразил драматичную картину прожитой жизни, полной горьких сожалений и невыразимой печали:

В бору ароматном, где сосны и ельник
Сплотилися тесно в зеленый плетень,
Где дятел стучит и блуждает олень,
От грешного мира спасался отшельник.
И вот омрачила предсмертная тень
Черты изможденного лика...
И старец воскликнул: «Господь мой, владыка
Незримых и зримых пространств и миров,
Прими мою душу и бренный покров,
На ней тяготевший, как цепи!
Я в жизни томился, как в сумрачном склепе,
Я жаждал безумно грядущей зари,
Покинул людей и Твои алтари,
И все, что к земному меня привлекало...
Но истины сердце напрасно алкало:
Во мраке я жил и во мраке умру...
И совесть мою, как змеиное жало,
Язвит сожаление... В темном бору
Я был равнодушен к земному добру;
Мирские тревоги, мирские печали
Смиренной молитвы моей не смущали,
Я духом стремился в небесную даль, -
И вот, у могилы, чего-то мне жаль,
О чем-то былом я тоскую!..
О Боже, Ты пенишь пучину морскую
И вновь превращаешь в зеркальную гладь, -
Верни же Твой мир и Твою благодать
Душе, омраченной сомненьем!
Легко умереть, тяжело умирать...
О Боже, овей мою душу забвеньем
И в очи мне славой Твоею блесни,
Зажги на мгновенье святые огни,
Огни вековечного света…»
Но сумрачно в келье... Послышался где-то
Двух сов заунывный, глухой переклик...
И старец с мольбою к святыне приник –
И не было старцу ответа...

                Как и все самые проникновенные и глубокие лирические стихи Константина Льдова, стихотворение «Отшельник» имело не только книжные, но и экзистенциальные истоки – оно было навеяно самой жизнью. На закате своего литературного творчества, поэт был разочарован своей жизнью, с горечью признавался, что не смог сотворить ничего великого, став еще более замкнут в себе: «Мне все кажется, что я уже безнадежно запоздал и никогда не научусь даже азбуке». На своем горьком опыте Константин Льдов испытал драму безответных молитв. В минуту скорбей он столкнулся с холодным молчанием неба, столь ужасавшим Паскаля и ввергнувшим Сартра в атеизм, но в отличие от французского экзистенциалиста атеистического толка, поэт не потерпел «кораблекрушение веры». Величайшим нравственным образцом и Учителем жизни для Константина Льдова был евангельский образ Христа Богочеловека – распятого и воскресшего Сына Божиего, давшего Самой Своей святой жизнью и чудесной Личностью ответ на все роковые, животрепещущие и проклятые вопрошания человеческого духа:

Я до утра читал божественную повесть
О муках Господа и таинствах любви,
И негодующая совесть
Терзала помыслы мои...
Чего мы ждем еще, какого откровенья?
Не подан ли с креста спасительный пример?
Зачем же прячешь ты под маскою сомненья
Клеймо порока, лицемер?
«Вождя! – взываешь ты, - учителя, пророка!
Я жажду истины, о, скоро ли рассвет?..»
Но, ежели звезда затеплится с востока,
Пойдешь ли ты за мной вослед?
Пойдешь ли ты вослед со смирною и златом,
Затеплишь ли Царю кадильные огни?
И, если станет Он на суд перед Пилатом,
Не закричишь ли ты: «Распни Его, распни!»
О, жалкий фарисей! В источник утешенья,
В родник целительной божественной любви,
Ты мечешь яростно каменья
И стрелы жгучие свои!
И в каждый миг Христа ты предаешь, как прежде,
Бичуешь под покровом тьмы
И в окровавленной одежде
Поешь кощунственно псалмы...
Разбей же, Господи, негодные сосуды,
Как пыль с одежд, стряхни предательскую сеть,
И на лобзание Иуды
Лобзаньем пламенным ответь!

                Сияющий вечной духовной красотой и несравненным нравственным величием святой образ Иисуса Христа не дал поэту впасть в страшную бездну отчаяния даже в самые драматичные дни его жизни. После того как в 1917 году Россия погрузилась в революционную смуту и попала под власть большевиков, Константин Льдов не смог найти себе места в отечестве и уехал за рубеж – в Европу. Дальнейшая его судьба окутана вуалью неизвестности и до сих пор ждет своего исследователя. Завершить же свой очерк о забытом русском поэте мне бы хотелось его эпитафией, словно предназначенной стать прощальными словами, высеченными на надгробии его могилы и провозглашающими его пламенную христианскую веру в бессмертие души человеческой:

Друзья, не плачьте над могилой,
Где бренный прах мой заключен:
Я жив мечтою легкокрылой,
Вне расстояний и времен.

Моя душа просила чуда
И в мире чудо обрела,
И если я исчез отсюда,
Она исчезнуть не могла.

Внимайте ей: она меж вами,
Под звуки суетных речей,
Поет смиренными словами
О вечной родине своей.