Узник горы енозанис

Философская притча

Часть первая. Под горой заточенный…
Глава первая. Мгла.
Его глаза видели лишь кромешную тьму. Нос — чуял лишь сырость. Руки? Только железные цепи на них.
Да, вот в таком бедственном положении оказался наш герой. Он оказался заточен под горой Енозанис. Стояла эта гора в самом центре города — города Ришнам. Точнее, на деле это никакая не гора — а огромный и замшелый булыжник, который с древних времен для жителей Ришнама был чем-то загадочным. Говорили, нечистая сила заточена в этом камне, и если его расколоть — беда будет.
Но, давайте поговорим о самом Ришнаме. А это был городок, или, скорее, селение малых размеров. Там было не так много домов, церквушка, школа и кладбище. Все друг друга знали — и друзей было завести легко. С какой стороны города не зайдёшь, можно увидеть другой край его
Жители этого городка никогда не выходили за его пределы — да и зачем! Все продукты росли на огородах, а все услуги можно было получить в церкви. При ней был обустроен родильный дом, так что сразу в ней появлялись на свет дети; затем, из важных событий была, конечно, свадьба, которая проводилась там же; и затем на том же месте, где человека женили по нему пели заупокойную службу
Священнослужители же за свою жизнь не покидали церкви: там же они получали и образование, и ели, и все остальное…
Но, вернемся к нашему герою

Это был красивый молодой человек, по меркам Ришнама: у него был высокий рост, кривоватая шея, карие глаза, пухлые красные щечки. Волосы у него были брюнетистые. Никаких черт в глаза не бросалось, но общение! Общение с ним врежется в память навсегда
Он говорил очень умные, гениальные вещи. Он мог представить себе саму реальность на ладони, и объяснить другому, как он ее вмещает на руке.
Он был гениален! Его идеи могли быть вечны!
Но, он не говорил это с энтузиазмом, как бывает у других. Он говорил это с апатией, в его тоне слышалась фраза “все это конечно хорошо, но зачем я это думаю?”
И в самом деле, этот человек так запоминался, потому что со своим умом и способностями он ничего не хотел. Даже вставал с дивана он с трудом. Что за человек…

Теперь же он вообще не мог сдвинуться с места. Однако его сознание было как и всегда — свободно как птица. И он мог им пролететь по всему Ришнаму. Он видел все: всех, кого оставил над горой…
Он видел свою невесту, своего пожилого отца, своих друзей…
И решил, что раз уж он не может спастись, так будет мирно созерцать, что делается после его смерти

И своим сознанием наш герой решил отправиться туда, где обычно не бывал — в церковь. Он стал рассматривать ее доски, каждую щепку. Стал смотреть на витражи, стараясь запечатлеть в своей памяти каждый пузырик в стекле. Никогда он так не смотрел еще ни на что… но тут ему просто стало интересно.
Долго ли, коротко ли он там пробыл… но к нему пришла похоронная процессия. И кого же хоронили? Да его самого! Пришли священники, в белоснежных одеждах, с своими золотыми курилками, внесли гроб, а в гробу том никто не лежал… лишь подушка.
Вслед за священниками обычно входили те, кто приходили на похороны: добрые друзья, семья… и наш герой ожидал увидеть всех их. Он был почти уверен, что увидит всех, кто ему дорог: своих друзей: Лисача, Ягеро, и Валаса; ожидал свою невесту Лизетту, и отца своего Тауфа…
Но вошел лишь последний. Лишь отец его смотрел на пустой гроб и плакал, плакал горькими слезами… Наш герой заглянул в его глаза, и ужаснулся. У его папы появилось несколько новых морщин, и волосы словно на глазах седели…
Это продолжалось час. Узник горы Енозанис сидел рядом со своим отцом… он хотел положить руку ему на плечо, но не мог.
Вообще, стоит рассказать читателю про Тауфа. Он был старым человеком, с изрядно поседевшими от вечных волнений волосами, с сутулой спиной и почти всегда горестным выражением лица. Он всегда беспокоился за своего сына больше, чем за себя…
Конечно, сына он ругал, и, что называется, “воспитывал”. Но никогда не поднимал он руки на него… даже и не мог подумать.
Наконец, отец встал, и сказал: “хорошим же человеком ты был, Тецерм.”
И ушел плакать уже к себе в дом, ведь в церкви задерживаться было бы некультурно
А Тецерм же вылетел из церкви. В голове его не укладывалось: как же так, что нет его друзей на похоронах его? И полетело его сознание их искать

Летела душа его над небольшим городком, и подмечал он то, что никогда бы при жизни не подметил бы. Он внезапно обратил внимание, какая же кривая крыша у лавки сапожника; как изрядно прохудилась соломенная крыша в домике королевского садовника; как пострадала от пожара усадьба Пропащих.
Усадьба… это было странное место. Говорят, там когда-то жил крайне зажиточный барин Пропащий, который после исчез — и исчезновение его было покрыто слухами; кто-то говорил, что народ взбунтовался, убил своего барина, и с тех пор живёт вольную… кто-то утверждал, что барин сбежал сам, узнав о волнениях его крестьян. Но большинство сходились во мнении, что утащил его дух камня Енозанис.
В любом случае, после этого исчезновения, крестьяне там периодами собирались, общались, устраивали бывало балы… эти балы были какими-то дикими, неукротимым. На них танцевали невесть что, и люди расходились с них только когда уже не могли танцевать от усталости
И стал наш Тецерм думать… вспомнил он, как довелось ему побывать на таком балу. Тогда ему было 16, нет, 15 лет… он, чтобы казаться старше, оделся в какую-то ужасную рубашку, сшитую словно из лоскутного одеяла. Впрочем, остальные были одеты не лучше: кто-то в темные вуали, кто-то мешок от картошки. А помнится одна девушка так вообще в рыбацкие сети замоталась…
И включили тогда на стареньком патефоне какую-то песню… И не сказать, что за песня! Какие-то крики, оры, шум… и все под фортепьяно. Так он танцевал с какой-то молоденькой девушкой, лица которой не видел под маской, танцевал до восьми утра…
Он мало что помнил о той девушке. Но у нее была чудесная, теплая рука, приятные, пухловато-округлые формы и…
Нет, он же считай без пяти минут обручен! Грех такое думать.
Ах, какие воспоминания… наш герой и забыл это все. Он думал в молодости: вырасту, обойду весь свет! Сражусь с пиратами, рыцарями, солдатами…
И где же в нем все это сейчас? Где же?
Почему же он не мог и встать с дивана, почему он заточен под скалой? Куда делся тот энтузиазм?
На все эти вопросы ответов не было. Но Тецерм знал, что это неправильно. Но тем не менее… он не мог ничего поделать с собой. Чтоб что-то сделать, надо встать с дивана, а чтоб встать — что-то сделать
..в любом случае, над этой жутковатой усадьбой он долго не задерживался, и полетел куда и двигался — к своим друзьям. Он предположил, что они остались у кого-нибудь дома, и поминают его там…
Это было бы трогательнее, чем даже и в церкви. Он летел по домам, “залетал” под крыши…
Но никого не нашел. Никого, даже намека на его друзей…
Так он и летал бы по городу, так бы и заглядывал в каждый угол, если бы не случайность… Вдруг, ветер дунул так, что даже призрачное, эфемерное сознание нашего героя снесло с ног! И пролетел он от этого ветра прямо в кабак. И что же видит? Сидят там его друзья, дружки, и выпивают горячительных! Наш узник даже оторопел, не понял, что происходит: стал разглядывать.
Все то же словно высушенное лицо Лисача, все то же пухлое лицо Ягеро, все тот же самодовольный Валас…
И они выпивали в кабаке, смеялись, даже не думали о нем!
Наш герой отказывался в это верить. И он улетел мыслить дальше.
“Что же это значит? Верно, они просто-напросто забыли, то есть, даже не знали про его смерть… Да, точно! Иногда, еще при жизни я уходил в поле и возвращался в трое суток. Они и не подумали… а почему отец подумал? Наверное, чует…” — такие мысли приходили нашему Тецерму в голову. Знал бы он, что их всех звали на похороны… наивный, однако, наш герой! Но что поделаешь. Верил он в своих друзей, и не теряет веры…

Но хватит жалеть Тецерма. Давайте же посмотрим, чем он занимается
А он же полетел искать свою невесту Лизетте. И застал ее в своей комнате, в своем доме. Она сидела, и лицо ее закрывала черная вуаль. Да и вся она была одета так, что был понятен траур ее. Рядом сидела ее подруга, Мари, в таком же трауре
Они оживленно разговаривали, но как только влетел призрак, замолчали с таким лицом, какое бывает у людей с дурным предчувствием.
Они молчали, а сознание узника летало вокруг них. Это продолжалось до тех пор, пока второй не успокоился, и не улетел
Сразу же после этого, девушки заговорили:
— ты тоже…
— да, — ответила Лизетте, не давая договорить. Что-то странное творится, что-то черное… наверное, в преддверии бала во дворце Пропащих…
— да, верно, дух камня гневается…
— а ты идешь? — спрашивала Лиза
— нет, а ты будто…
— да, иду.
Но вернемся к нашему герою

Он же вернул свое сознание обратно, в камень. Вернул, и стал думать — что же по итогу? Верны ли ему друзья, верна ли ему Лизетте?
Впрочем, вскоре ему захотелось спать, но не могла спать его душа; потому у него вдруг разболелась голова, которая, как помнит читатель, осталась под горой; и он висел так всю ночь

Гораздо интереснее то, чем занимались в отсутствие нашего героя его друзья. Они же продолжали сидеть в кабаке, и общаться:
— А где же этот… Терм.. тцп… Тешерм, ась? — спросил Валас
— Да кто же его знает. Может, дочертыхался, забрал его дух камня… — отвечал ему Лисач
— Да и бог с ним. Нет его, и дело с концом. И, камень этот вао не причем: булыжник как булыжник

---

Летел же Тецерм в своем сознании далеко, далеко назад…
Увидел он себя почти младенцем; ему было что-то около двух, и он только учился ходить неумелыми шажками. Щеки его красны, глаза ясны и голубы…
И вот он падает снова, и, как бывает это с детьми, в какой-то момент у них можно сказать прорезывается сознание; и у него оно появилось очень рано…
И мальчишка перевернулся на спину, и стал смотреть в небо. Вдруг он стал задумываться, отчего же небо такое синее, такое бесконечное, а он такой маленький… и глаза его сразу наполнились грустью, какой-то взрослой мутью: он стал видеть, как он ничтожен…
И думалось ему тогда “зачем же так жить, что нельзя до неба рукой провести? Отчего же нельзя? Оттого нельзя, что мы не можем, или оттого не можем, что нельзя? “
И на вопросы эти он не находил никакого ответа, мог он только смотреть и видеть…
Теперь же, из взрослости он мог подумать: закралась ли в сердце его печаль еще в самом детстве? Неужели он никогда и не мог быть счастливым? Родился, так сказать, сразу с сознанием своей беспомощности?
Да и беспомощен ли он? Вот же он, бесплотный дух, может неба коснуться рукой…
Но отчего-то не хочется. Просто, нет смысла в том, чтоб тянуться к небу. Это глупо, бесполезно, это не принесет ему плодов…
И даже если этого никто не делал, то пусть это останется правилом

Затем воспоминание его перенеслось ещё куда-то далеко: ему было уже что-то около пяти лет, или, может, четыре… и он стоял с отцом своим. На постели лежала его мама. Ее глаза были мутными, лоб вспотевшим…
Она уже толком не соображала. Она билась в горячке, билась совершенно бессильно… и вот, ее уже отпустило. Нет, это не выздоровление — это исход
Она открывает рот, хочет что-то сказать, но тут веки ее опускаются.
Тауф заплакал. Он прижал к себе сына, и сидел так очень долго…
Этот человек вообще горевал очень долго. Казалось бы, за его несчастную жизнь, за которую он не снимал траур, он должен был привыкнуть. он потерял мать, через сорок один день — отец скончался от горя, через еще год — погибла его бабушка… так он и скитался: от тётки к тетке до совершеннолетия. Но и оно не прекратило череду его несчастий. Он терял невест, терял подруг, друзей — и, когда он встретил свою жену Бюволь, ему казалось, что неудачи прекратились… Но теперь, когда она погибла…
Он стал чужд миру. Он потерял веру в него
Но это дало ему силы. Силы, чтоб воспитать его слабосильного ребенка, который вечно ходил понурый, если не лежал. Он решил превратить его в живого и здорового мальчика, который не познает несчастий…
Ах, как он над ним хлопотал! Как заботился, леял от всех бед…
Если бы у призрака были глаза, он бы заплакал

Глава вторая. Ложь, игра, правда
Ах, новый день — он для тех, кто живет так прекрасен! И птицы щебечут, и солнышко светит… да, именно такой и должен быть этот день. Счастливый
Но, как верно подмечено, прекрасен он для тех, кто живет. А живет ли наш герой? Вот и нет-то. Так что для него день сулил лишь новые беды.
“Встал” он очень, очень рано. Он не мог сказать, было ли происходящее ночью сном, путешествием во времени и пространстве или галлюцинацией, которую его воспаленное воображение рисовало. Сознание отделилось от тела, и ужаснулось
Тот, кто был под горой, был уже трупом. Его кожа бледна, покрыта пятнами. Одежды износились. Руки, где они закованы в цепи все порыжели от ржавчины
Казалось, тело висит по меньшей мере пять дней
Да имело ли это смысл для бесплотной души? Конечно, нет. Так что, Тецерм хоть и испугался своего же тела, боле ничего не предпринял, и улетел прочь
В сердце его, а вернее в сознании зародилась вдруг искра. Ему так захотелось улететь далеко, туда, где у него будет новая жизнь — он сможет своим сознанием увидеть то, что не видел никогда
Он двигался быстро, со всей быстротой своего сознания; он двигался к горизонту. Но, когда он уже должен был долететь до новых мест, где он еще не был…
Там ничего не было. Весь мир был ограничен лишь тем, что он видел и знал в жизни. А дальше… только бесконечное теоретическое поле.
Так пришлось ему вернутся обратно, к камню…
Наш бёргкёниг (прим. от нем. bergk;nig — царь, дух горы) даже не хотел ничего делать, ничего предпринимать… но, что-то делать надо было. Так что он стал смотреть, как всевидящее око, за своими друзьями
Они же собрались с утра пораньше, и сидели в церкви, и слушали отпевание Тецерма. Как он был растроган этим! Они действительно вчера просто забыли, или не знали. Или, того романтичнее — напились с горя
Между собой же друзья тихо-тихо шептались, что услышать могли только они:
— когда уже конец? Нам же еще шить костюмы к балу…
— нескоро, этот старый дубень Тауф заказал очень долгое отпевание…
— черт.
Но, никто кроме Валаса, Лисача и Ягеро этого не слышал. Так они и сидели, зевая, ожидая конца, а наш герой наблюдал, и умилился тому, как они по нему скорбят…
Раз уж возникает в действии пауза на пару часов, расскажем читателю про “друзей” подробнее
Лисач был высокого роста, но до комичного худ Из него словно откачали всякий жир, всякую влагу. Он был сух и своею душой
Больше черт в глаза не бросалось; не было смысло смотреть ему в глаза — они пустые, как у мумии. При этом он был силачом, который мог поднять одною рукой целый ствол сосны и не вздрогнуть. Про него говоривали, что он заключил сделку с духом камня, дабы получить такую силу. Сам же Лисач всякие сношения с дьявольской силой отрицал, как впрочем и саму дьявольскую силу
Ягеро был же напротив, пухл и очень суеверен. Он знал, что будет, если сломается на полнолуние перед ночью стальной розочки пятый прут в венике, но в остальном был глуп, как пробка. Вот и все, что можно про него сказать: ничем он не выделялся больше. Разве что, можно было подметить его совершенно белого цвета волосы
Валас был совершенно странным человеком; он появился в одно утро с ухмылкой в городе Ришнам, да там и осел. Он любил шутки, и соглашался со всем, что про него говорили. Скажешь ему, мол, он с самим злом водится — он и кивнёт! И никто не знал, шутит он или нет.
Именно эта загадочность так манила нашего героя, именно из-за нее он с ним сдружился почти сразу после его появления, и стали они такими друзьями, которые словно в один час и родились
Да, хороши дружки, ничего сказать! Глупее пробок
Но, перед Тецермом выделяло из одно преимущество, их всех — они рубили с плеча. Не колебались, не взвешивали — просто шли напролом, не думая о последствиях. Конечно, из-за этого они попадали в передряги, но лучше уж так, чем стать известным домоседом
Но вернемся к реальности. Когда же Тецерм был удовлетворён наблюдением за друзьями, он улетел. А случилось это ровно к окончанию службы по нему
И пошли его друзья — угадайте с трех раз, куда? Верно, в кабак. Они собирались выпить, а затем уже и готовится к балу
Говоря про бал, нельзя не упомянуть Лизетте,невесту нашего героя. Читатель, по пышным похоронам нашего беркенига, мог понять, что он был не беден, а скорее наоборот. И после его смерти все деньги под шумок стащила многоуважаемая Лизетте
Давайте же поговорим про эту женщину. Она была ослепительной красоты, с белой кожей, тонкими руками, голубыми глазами и блондинистыми волосами. Кроме того, она была хитра, и плела через всю свою жизнь какую-то интригу, постоянно извлекая выгоду, из казалось бы не связанных с ней событий. Знаете, такую девушку можно описать одной фразой — роковая женщина
И она была совершенно безнравственна. Сразу, как она получила деньги (стоит упомянуть, что и замуж она планировала выйти ради них. Сначала пользоваться так, а потом вдруг у ее мужа в некрологе напишут: “смерть наступила от сердечного приступа”) она сразу же купила иностранное вино, часть которого отправила в особняк пропащих как угощение. Кроме того, к тому же балу, она заказала на весь город алой, пурпурной и лазуритовой материи, и лучших портных, какие успели приехать в короткий срок.
Она же сидела у себя на кресле, со своей подругой Мари, и выбирала себе платье
— таки из красной материи, или из какой-то фиолетовой?
— Лучше таки тебе не идти, — отвечала Мари
— это отчего же?
— Неладное случится на том балу, ох, чую…
— и как же чуешь?
— нос чешется
Больше Лизетте не пыталась заговорить со своей приятельницей  вместо этого запихнула одно платье в другое, и стало сшивать ниткой
— Разверну наизнанку — будет фиолетовое, так поверну — красное… а на балу так вообще порву, и буду вся в лоскутах разноцветных, — думала она вслух
Мари лишь недовольно хмыкала; она не шла на тот бал, и того не желала

Пройдем дальше по городу, и увидим дом Тауфа. Этот домик стоял на пригорке, и был словно каким-то лоскутным: он был сделан из досок разных размеров, а кое-где подлатан даже другим цветом; к нему вела лестница, каждая ступень которой был разной высоты и каждая была закрыта ковром, причем все ковры были разные по виду; одно окно в доме было витражным
И в таком доме и жил старый и седой старик Тауф. Дом разваливался, трещал по швам, но это все же было лучше, чем под пледом на улице. Там внутри было тепло и сухо. Также, там было лишь одно развлечение — окно прям около дивана, в которое было приятно смотреть вечерами.
Отцу было приятно сидеть в этом доме, и вспоминать, как здесь сидел на коленях его сын…
Ах, чтобы он дал тогда, чтобы Бюволь не умерла! Чтобы можно было и дальше сидеть и говорить с ней, вместе беспокоиться о своем сыне
Сын… его тоже больше нет. Седовласый задумался, в чем же смысл его жизни был: остаться в одиночестве, без семьи и друзей? Должно же быть что-то…
Но кто он такой, чтоб судить? Если так должно быть, то так и будет. А он — а он просто доживёт свой отведенный срок, сидя перед этим окном

В Ришнаме, где жизнь хоть и не выходила за стены церквей и за городскую черту, такую неспешность не любили. Даже открыто презирали – для них жизнь, это бежать, торопиться! Для них мечты — это глупости, есть только процесс, работа, движение. Это была этакая Штольцевка.
Потому не Тецерма, не отца его особо не жаловали, особенно когда на них находила тоска и они сидели дома. Обычно жители города, однако, могли расшевелить этих двоих.
Но мечты… мечты нужны человеку. Наверное, оттого, что жители Ришнама не мечтали, и появились слухи про камень. Как ребенок обвиняет в проблемах какого-нибудь барабашку, так обвиняли этот камень. Глупо сказать, что они не мечтали — просто их мечты гнили, превращаясь в такие мерзкие слухи.

Теперь, когда мы узнали про знакомых Тецерма, следует вернуться к нему самому. А сам же он снова “засыпал”, и снилось ему воспаленное прошлое

---

Вот он, восьми лет отроду, заходит в класс, где уже сидят остальные дети. Он смущается, проходит и садится в уголок. Ему не по нраву это место, не по нраву школа. Ему не нравилась церковь, в которой этот класс стоял. Словом, он был недоволен и зашуган в угол. Уроки тянулись бесконечно. Мальчику не хотелось слушать, и он не слушал. Он был умен, и способен к обучению. Но он мог залпом прочитать энциклопедию по интересующей его теме. Но никак не учебник, где из интересного он выделял только всевозможные сноски, факты. В будущем, конечно, он будет очень охотливо слушать и смотреть биологию, алхимию… Но это потом. А сейчас он скучал.
Перемены были почти так же безрадостны, ведь Тецерму было чуждо общество. Он не дружил, не играл в салки — просто смотрел за остальными из-за своего угла.
Впрочем, его отец просил, почти что умолял сына с кем-нибудь сдружиться — ведь без друзей, как знал сам Тауф, будет сложно
И мальчишка перебивался по компаниям: сначала к одним прильнет, что-нибудь расскажет, и уйдет, потом к другим. И так он ходил туда сюда, ища себе непротивное общество. Пока он не осел в компании тех друзей, с которыми был до самой смерти
Сказать прямо, Лисач, Валас и Ягеро не особо хотели принимать чудака в свою компанию. Но Тецерм выражал такое желание к ним присоединиться, что они оставили его “мальчиком на побегушках”. Они просили от него пирожки, печенья, бублики — и все были довольны

---

Затем сознание нашего беркенига перенеслось уже в тот момент, когда ему было пятнадцать лет, три месяца, пять дней и сорок три минуты. Он стоял, и смотрел на своего отца
— Ты не можешь туда идти! В ночном лесу водятся волки, — говорил отец хриплым голосом
— Друзья зовут, так пойду! Все идут, а я что — трус?
— Ты не трус! Ты благоразумен. Прошу, останься.
— Нет
И с этим твердым отказом Тецерм вышел из дома. А отец остался на своем кресле, и смотрел в окно
— Что же… что же делается! Не могу я потерять сына… но не могу и запретить ему на улицу соваться. Вольный дух живет во всех юношах! Что не запрещай, только хуже станет. Нет, надо как-то…
— Впрочем, бог убережет, — закончили свой монолог Тауф, сделав какой-то жест рукой
Но сердце его успокоиться не могло, оно болело и кололо, словно в нем лежит камень. Но старик принял толченый с боярышником чеснок, и уснул под пледом — всё-таки, мучатся ему врач не советовал
Вернулся Тецерм домой поздней ночью, с разодранной рукой. Он на цыпочках прошел мимо кресла, где спал отец, и стал поливать рану средствами и водой, и перевязал марлей. Именно тогда отец и проснулся
— Ты? Эх, разодрал себе плечо… и перевязал как! Поди ко мне, я повяжу нормально
Когда парень подошел, его руку перевязали с большей тщательностью, с заботой. А под повязку заложено было какое-то болеутоляющее средство, выписанное из далёких стран
— Спи. Завтра пройдет

Глава третья. Бал в усадьбе Пропащих
И снова, снова новый день! Зачем вставать каждый раз по утрам, если в конце снова ложится? Никто ответа дать не может. Ну, и черт с ней, с философией… Вам, читателю, хочется узнать, что делается с Тецермом, а не вот эти вот философские отступления.

А наш беркениг проснулся, если можно так выразиться, в крайне дурном настроении. Сегодня что-то должно было случиться дурное — да и как не случится! Сегодня же бал, бал в усадьбе Пропащих. Такое событие!

Вест город с самого утра носился, шил, пел и доставал старые патефоны и пластинки. По городу начали ехать телеги неясного происхождения, привозить шелк, мрамор, золото — словом все, что могло пригодиться на балу. В самой усадьбе заведовали Лизетте, Лисач, Валас, и, соответственно, Антон. Ладно, ладно, не Антон — конечно же, Ягеро.
Они сидели на каком-то возвышении неясного происхождения, пили вино, шутили, а в перерывах — кричали рабочим, куда ставить столы, куда напитки и так далее. В основном, однако, шел полилог, даже скорее гогот — а всего от четырех человек!
— сколько нужно детей, чтобы поменять лампочку? — спросит бывало Ягеро
— сколько же? — спрашивала Лизетте, смотря первому прямо в глаза, и приближаясь своим лицом ближе к его
— Дети бояться темноты, так что сколько не бери — не поменяют
И все заливались хохотом на несмешные шутки. Очевидно, так действовало вино, вперемешку с и без того дурными нравами.

Итак, наш герой взлетел своим сознанием из тела, и снова, снова посмотрел на него. Тела, в общем, уже не осталось — одни кости, от которых исходит смрад. Впрочем, у Тецерма носа не осталось, так что запаха он не чувствовал. Подумав над тем, как же плохо его тело, узник улетел
И снова ему захотелось отыскать своих друзей — всё-таки, даже и после смерти бросать товарищей не выход. И стал рыскать, рыскать по домам, и, даже не повторяя предыдущих ошибок — по кабакам. Всего в пару мест он не заглянул, и в одном из них — в усадьбе — и находились его друзья
“Не могли де они действительно отправиться в усадьбу. Не могли, не могли, не могли. Они, наверное, ушли гулять по окрестностям. Да, это на них похоже. Да и что им делать на балу? Вдовы и бобыли туда не ходят. Но, за неимением альтернатив — ведь окрестностей Тецерм не помнил, а равно и не мог в них попасть — он полетел в усадьбу. Но, перед ней вдруг поворотил — ему подумалось, мол, его друзья стало быть, пошли к Тауфу, чтоб чем-то помочь безутешному отцу его. И полетел к лоскутному дому
Но, как вы понимаете, никаких друзей он там не нашел. Там лишь сидел в кресле седовласый. На коленях его лежал альбом; альбом, в котором лежали несколько фотографий, всей, полной семьи… там же лежали детские рисунки Тецерма
Но взгляд и мысль узника не задержались надолго на его отце. Он всё-таки подумал, и понял — его друзья в усадьбе, больше негде.
Как понимает читатель, там он их и нашел

---

Там же происходило следующее. Все уже расставили, и народ стал сходиться. Всевозможные люди в бархатах и шелках стали стекаться со всего селения. Да, на этом балу были все, кто мог крепко стоять на ногах. В центре, на все том же возвышении, сидели уже только Валас и Лизетте. Сидели они очень, очень близко. Они, с раскрасневшимися лицами были сильно пьяны. Они держались за руки — вернее, скорее Лизетте держала Валаса за руку, а тот как-то мнился, сопротивлялся, чуть ли не вскакивал. Он бы даже так и сделал, если бы его держали ноги после выпитого. Лизетте смотрела ему прямо в глаза, и говорила:
— Какие же у тебя однако сильные руки… м…
На что Валас недовольно заерзал, и даже свалился со стула
Но уже не видел этого наш герой. Он взлетел к крыше
Он думал:
“Неужели, неужели Лизетте меня не любила? Чтож, я готов с тем смириться. Отец… отец говорил мне долго, что эта девушка не любит никого. Чтож, я и ее никогда сильно и страстно не любил… так что, бог с ней. Но Валас, Валас, как он мог! Гадкий, мерзкий… чтоб ему провалиться… А Лизетте, а черт с ней, камень с ней… пусть, пусть”

---

Дальше начался бал. Все собрались, кто намеревался, и каждый принес с собой либо музыкальный инструмент, либо какой-нибудь проигрыватель. Лизетте встала, и жестом призвала всех к молчанию
Она прошла к краю сцены, и заговорила:
— Именем королевы бала, некровной наследницы Пропащих на эту ночь… объявляю бал открытым!
И с этими словами все эти скрипки, басы, патефоны и даже невесть откуда взявшиеся магнитолы заиграли, и все слилось в один рокот, рев, в котором были неразличимы слова. Все пело, играло, скрипело. И Лизетте танцевала на главной сцене, все, каждый смотрел на ее цвета артериальной крови платье, на ее движение. Ее лицо закрывала маска из темного, почти что черного фетра. И все же… что-то в ее сердце кололо. Как будто что-то, какой-то священный долг воспрещал ей это делать… но она отмахнулась от мысли
От такого грохота вышел из глубокой думы и наш герой. Он влетел в это помещение, и сразу же вся пляска прекратилась от какого-то зловещего предчувствия. Тут! Налетел ветер, завыл в окна. Стало помещение дрожать, и разваливался особняк. Посыпалась штукатурка, а вместе с ней упали кирпичи, никого к счастию не задев. И только когда кто-то крикнул: “дух камня гневается! Спасайтесь!” общее оцепенение спало, и все стали убегать из рушащегося особняка
Тецерм смотрел на это с каким-то… удовлетворением? Нет, не так. С страхом и испугом, не учинил ли он это все. Он был в ужасе.
Как тут из-за его спины раздался голос
— ну здравствуй, друг.

---

Позади себя наш герой увидел полного и немолодого человека, в возрасте лет сорока, в мундире и белой рубашке, в черных брюках. У него было живенькое лицо, которое выдавало в нем крайне умного человека. И все бы хорошо, не будь это бесплотный дух
— Ты кто такой? — спрашивал Тецерм, который побледнел бы, коли мог
— Барин. барин Пропащих.
— Вы…
— Да, я погиб. Хотя, это слово даже неверное. Я испытал то же, что и ты
— Но я…
— Позволь мне рассказать свою историю
— Хорошо, господин
— и не зови господином!
На что Тецерм кивнул
И “господин” стал рассказывать свою историю
Это было давно, еще лет двести назад, если не больше. Тогда он был сорока двух лет отроду. Он жил в изобилии и достатке. Все было у него по движению пальца. Он был умен, и много чего планировал — да мало что делал. У него, кроме того, была жена, и они друг друга любили страстно. Ах, как ему жилось хорошо!
Но стал он размягчаться без проблем и без хлопот. Имение жило само по себе, без его участия. Староста сам мог решить, продать зерно или оставить мужикам. И Григория Пропащих такое положение вполне устраивало. Устраивало, пока одним чудесным утром он не проснулся прямиком под скалой Енозанис. Он даже и не понял, что с ним. Но по нему уже отпевали. Для мира он оказался мертв

— как я не пытался, как не кричал, как не бился — все бестолку. Я лишь мог видеть, как мои крестьяне, мои любимые, но отбившиеся от рук крестьяне разворовывают мою усадьбу. Ну, не могу я их винить… сыну год, жена — жена. Как, в самом деле, не украсть? — говорил барин
— А потом уже все пропало. И поползли слухи… что камень меня утащил. Толки про тот камень вообще разные ходили. Может и кто до меня… да и неважно. Нет отсюда выхода, сынок. Не беги, не сражайся — оставайся со мной
И на этих словах барин улетел, оставив Тецерма в глубоком раздумье
Да, выхода и впрямь не было. Был? Не было. Но раз события после его смерти начались еще при его жизни, то следует посмотреть, чем дело обернётся
А чем оно может обернуться? Любовь — не любит, друг — не дружит. Разве что…
Единственный, кто у него остался. Тауф. Единственное его утешение… да.

Он было полетел к отцу, но как только высунулся из-под крыши понял, что уже поздно и темно, и его отец уже спит. Нечего смущать его своим, пусть и невидимым, но присутствием

И наш герой “улегся” спать.
В этот раз ему снился только один сон. Он сидел и смотрел на реку. Рядом был его отец. Мальчик был в слезах, и уже не помнил почему…
Но помнил, как руки отца его греют
И, теперь жизнь не имела особого смысла. Наш герой “лежал”, если так можно выразиться. Он был под камнем, как и его сознание.
“Ах, неужели это конец? Без друзей, без семьи… Да, точно. Зря, зря я так жил… Хотя отчего же зря? Целью жизни является удовольствие. Чем же лежать и мыслить — не удовольствие? Чем плохо созерцать? Да, в общем, ничем. Вот только… в мире этом я оставил лишь какой-то осадок, и ничего путного. Зато был же счастлив… и не стал бы таким ужасным призраком — счастливым бы и умер. Жаль, жаль что отсюда нет выхода… я бы поменялся. Или нет — это ведь на словах легко! А на деле кошмарно. Впрочем… чего горевать о том, что не изменить? Жизнь теперь как хорошее кино, пусть и драма… надо ее досмотреть, коли заплатил!”
И с этим размышлением он отправился к дому своего отца

Тот сидел в кресле, и смотрел в свое любимое окно. На столе горела свеча, в которой не было необходимости — но Тауф позабыл ее потушить. Впрочем, свечей бы ему хватило на всю жизнь, даже если положить, что он доживёт до двухста. На столе стояло кофе. Одна кружка была выпита до дна, вторая — не тронута. Отец заглянул в остатки кофея на дне, и увидел семиконечную звезду. Он бы встал, и посмотрел по какой-нибудь книге, что это значит, но смысла не было. Почему-то он был покоен на этот счет. Он вообще уже ни о чем не беспокоился — за кого? Не сына, не жены…
Ну, и славно. Деньги у него были, и он мог дожить спокойную жизнь

Было бы у Тецерма физическое сердце, оно бы точно остановилось. Отец… Да, вот кто про него помнил. Вот в чьем сердце он еще жил. Ему захотелось положить руку на плечо отцу, закричать: “Я жив! Я здесь”
Но он не мог лгать. Кроме того, он не мог говорить. Раньше надо было — рассудил он для себя

Отец де встал, взял альбом и стал его листать. Все тот же альбом. Современные люди сказали бы: он слишком зациклен на прошлом. Но что же еще? У него только прошлое и осталось. Что-то мутное говорило ему, что у него нет будущего. Так что старый, потертый рисунок, на котором была их семья, который выполнен неумелой детской рукой и только зеленым карандашом — вот что у него осталось.

“Неужели? Неужели все? Развязка, которую я ждал всю жизнь? Я не верю. Есть образ, способ…”

Затем отец лег спать. Тецерм подлетел к нему  поцеловал своими бесплотными губами его лоб, и стал “сидеть” подле него
Отец спал мирно и тихо. И юноша вслушивался в его дыхание, в его ворчание… и в итоге сам уснул, сидя в изголовье

На утро отец не встал. К обеду тоже. Да и к ужину

Тецерм лишь терпеливо сидел, и смотрел за  своим отцом. И вдруг, его ожватило беспокойство. Он схватил отца за руку — он был почти что материален — и не нащупал пульс. Слезы скатились по его призрачным… нет, по его настоящим щекам. Он вдруг так завыл от горя! Все сотряслось
Вместе с тем раскололся и камень, расколся плен Тецерма
Грохотом отдалось это по деревне

Тецерм был в оцепенении. Он обнимал себя руками, будто не верил, что он действительно телесен. Он встал, встал неуклюже, как человек, не вставший с дивана многие годы
Подошли его друзья. Подошла Лизетте. В глазах девушки стояли слезы… она бросилась на шею к Тецерму. “Прости, прости, я не…”
Но тот ее лишь оттолкнул — она была ему противна. стоит заметить, что Лизетте действительно любила нашего беркенига. Просто она так жила всю жизнь — без любви, без дома, что решила, что лучше не привязываться. Она просто не знала, каково это — любить, до этого момента. Позднего момента
Тецерм встал. Он пошел к лоскутному домику, где лежал его отец, теперь уже мертвец. Он подошел к нему. Упал на колени, и слезы стекли по его высохшим щекам. Он не говорил не слова. Затем встал, выпрямился во весь рост, с хрустом в спине, и взял со стены ружье, и сказал себе. Даже не себе, он даже закричал на всю деревню: “новая жизнь, встречай меня! Я к тебе!”
Он, одухотворённый пошел на улицу, туда, где еще не был — в большое село. Он не смотрел по сторонам, ноги его подкрючивались местами. Его щеки и глаза горели огнем, какой бывает только в молодости. Да! Он сможет, сможет достичь небывалых высот. Он смотрел на все влюблёнными глазами, словно хотел обнять весь мир просто за то, что тот существует. Чудесно, как все чудесно! Он понял это после долгого заточения, наконец извлек урок жизни
Вот только, стоит под ноги смотреть. Он вот, например, не смотрел под ноги, когда шел по мосту. И не заметил, обо что споткнулся — и я вам не скажу, меня там не было! Но споткнулся  он так как-то неудачно, что упал прямо в реку, на камни. Его, конечно, вытащили, но что толку, если висок пробит?