Истории Антонины Найденовой 9Raben4Страшная цифра

               

Страшная цифра



Ничего нет сердитее всякого рода ферайнов. Особенно руководителей их. Из-за характера которых иногда гибнут все изначальные, добрые и священные идеи, а иногда даже и сами ферайны.*
Вот вам пример…
В небольшом немецком городке был ферайн,  которым руководила некая Александра. Стала она во главе руководства, как только освободилась от людей, с которыми начинала сложное дело по его созданию. А надо сказать, что только именно их энтузиазм, работоспособность и самоотверженность привели дело к его успешному завершению.
Справедливости ради замечу, что характеры этих людей были не простые, эмиграцией подпорченные, как и у самой Александры. И это тоже сыграло роль в скором освобождении от них.
Слишком хлопотно, казалось ей, решать вопросы по руководству уже созданного ферайна коллективно. Проще и правильней решать одной. Благородством характера она не отличалась, но необходимо упомянуть одно ее качество – тщеславие, которым обладала она в полной мере и именно это качество, возобладав над перечисленными ранее, вознесло ее к вершинам власти. Сама же она себя считала исключительно благородной дамой.
Александра нельзя сказать, чтобы очень замечательная, да и красотою, как кажется, она не могла похвастаться. Была капризна, высокомерна и обидчива. Что ж делать! Виноват критический женский возраст, так некстати надолго затянувшийся.
До ферайна она была незначительным лицом. Впрочем, место ее и теперь не почиталось значительным в сравнении с другими, еще значительнейшими. Но всегда найдется такой круг людей, для которых малозначительное в глазах прочих есть уже значительное.
Она старалась усилить свою значительность многими другими средствами, а именно: завела, чтобы к ней являться прямо никто не смел, а чтоб шло все порядком строжайшим: сначала разузнать у дежурных о свободном дне ее, потом справиться у секретаря о своем деле: важно ли оно, и если важно, то заказать и получить термин (это, как талончик к врачу на определенное время) и чтобы уже таким образом доходило дело до нее. Так уж на святой земле все заражено подражанием, всякий дразнит и корчит из себя начальника.
Упомянув о секретаре, хотелось бы обрисовать и его. Вернее, ее.
О ней, конечно, не следовало бы много говорить, но так как уже заведено, чтобы в рассказе характер всякого лица был совершенно означен, то нечего делать, подавайте нам и секретаря сюда.
Сначала она называлась просто Софьей Петровной и сидела в отделе кадров на одном из заводов, каких было на территории бывшего большого государства немерено. Потом, проявив изобретательность по доставанию и сбыту дефицита для служащих, поднялась по служебной лестнице и, как-то незаметно, стала  начальником по сбыту, где ее за прямой и твердый мужской характер стали называть Петровичем.
После отъезда Петровича в эмиграцию завод прекратил свое существование. Сказать, что без нее, начальника по сбыту, завод не смог работать, было бы неправдой. Ничуть не бывало! Перестал работать он по причинам, ранее даже никому на ум не приходившим, а тут пришедшим в их жизнь одновременно с непонятным мутным временем, в котором оказались все, каким-то фантастическим способом перескочив в него.
Начинала она в ферайне рядовой сотрудницей, присланной из наизначительнейшей организации, именуемой в нашем народе «Арбайсамом»,  своим услужением сделалась незаменимым человеком у Александры и получила негласную должность ее адъютанши.
Интересующиеся тайной жизнью ферайна поговаривали, что Софья Петровна надеется, что сама возьмет ее на постоянное место. Включит в такой желанный и такой тайный список членов правления.
Как показало время, зря надеялась! Список был уже занят самыми близкими родственниками. А на очереди были еще подрастающие. И над бровями Александры, если пристально и внимательно посмотреть, читалась надпись «Оставь надежду навсегда!» и даже более того, это было не написано, а высечено как у Данте: «Lasciate ogni speranza». Но Софья Петровна смотрела на нее, как кролик на удава: только в глаза, и надпись не увидела. Между тем, мужской характер ее нужным образом поддерживал систему работы с сотрудниками ферайна, которую строила Александра.
Главным основанием ее системы была строгость.
Впрочем, она была в душе добрый человек, хороша с внучатами, но властная роль совершенно сбивала ее с толку. Время понадобилось для того, чтобы занять крепкую единовластную позицию. Став хозяйкой, она захотела стать хозяйкой  полновластной. Но с непривычки как-то путалась.
 Если ей случалось быть с ровными себе, а к ним относились руководители других ферайнов, добившиеся успехов и крепко стоящие на ногах, она старалась быть еще человеком как следует, человеком порядочным, во многих отношениях даже не глупым человеком; но как только случалось ей быть в обществе, где были люди, как она считала – пониже ее, там она была просто из рук вон: молчала и положение ее возбуждало жалость, тем более что она сама даже чувствовала, что могла бы провести время несравненно лучше.
В глазах ее иногда видно было сильное желание присоединиться к какому-нибудь общему разговору за едой в обеденный перерыв ферайна, но останавливала мысль: не будет ли это уж очень много с ее стороны, не будет ли фамильярно, и не уронит ли она чрез то своего значения?
И вследствие таких рассуждений, на праздниках, именуемыми в народе «междусобойчиками», начальница обособленно от сотрудников – «своих подчиненных», как она их называла «за глаза», сидела со своим супругом во главе стола в одном и том же молчаливом состоянии, изредка перебрасываясь с супругом односложными словами, и приобрела таким образом титул скучнейшего человека.
Обрисовать облик  ее супруга – занятие еще более скучнейшее. Другое дело – отметить некоторые особенные черты его характера. Особенная черта – говнистость. Может кто-то и скажет, что нет такой черты в характере человека. А если есть, изволь определить ее другими словами. Извольте, определяю… Это, как если бы человек съел сладкое яблоко, которое дал ему не уважаемый им человек, и физиономию потом сделал такую, про которую говорят: «как будто говна наелся».
 Такое выражение на лице супруга возникло давно от собственных мыслей, что всех этих сотрудников-«бездельников» кормит он. Он считал, что эти люди получают деньги, которые он когда-то уплатил государству в виде налогов.
Мнение его было частным и ложным, но надо помнить, что уже всякий частный человек считает в лице своем оскорбленным все общество и даже само государство.
 И, компенсируя свои и общества моральные и материальные потери, в разговоре с сотрудниками ферайна, он сохранял  ранее упомянутое выражение своего лица.
Упомянув о сотрудниках, хотелось бы отметить, что они не были «ее подчиненными» в прямом смысле этого слова. Александра получала их на время, задарма – из наизначительнейшей государственной организации «арбайсама» от наизначительнейших людей с важными физиономиями от своей значительности, у ног которых кишат толпы ищущих своего места в жизни через поиски работы.       
Теперь, означу характер и облик некоторых из них.

Вот одна сотрудница: за три месяца краткосрочных курсов выучившаяся на бухгалтера, но как это часто бывает с не ищущими свое предназначение людьми, не имеющей к этой профессии ни любви, ни усердия, ни способностей. За столь короткий срок она, не получившая фундаментальных знаний, и по этой же причине не нашедшая себе места у опытных частных предпринимателей, была послана отбывать трудовую повинность в ферайн, где сошлась характерами с Софьей Петровной, получала разные послабления по поручениям и в силу этого прижилась в нем. А если добавить к описанию ее яркое имя Розалия, ее изумрудные глаза с перламутровым отливом, звенящий голос и отметить, что вся она похожа на блестящую, красивую зеленую муху-навозницу, то становится ясно, что она – настоящее украшение ферайна.
С такими глазами хорошо бесстыдно врать: перламутровый блеск скрывает любые оттенки фальши. И если кто-то по занятости или рассеянности не обратит внимание на особенности характера и привычки сотрудников, то всегда увидит Розалия, простирающая до того проницательность своего бойкого взгляда, что заметит даже, кто из сотрудниц или сотрудников пришел в одежде, купленной задешево на распродаже, что вызывает всегда лукавую усмешку на лице ее и последующее обсуждение замеченного ею на кухне с кем-нибудь из любопытствующих сотрудников с тем же бойким взглядом и словом.
Всё, что восхищает в Розалии, отсутствует у другой сотрудницы. У нее не яркое, даже можно сказать, простое имя – Надя. И глаза без перламутра. Обыкновенные серые глаза. И нос не удлиняется, расширяясь книзу трепетными ноздрями, а, начинаясь у переносицы, почти тут же и заканчивается какой-то невнятной пуговкой, а над головой  не копна черных  волос, прихваченных блестящей от искусственных камешков крепкой заколкой, а какое-то серое перманентное облако в завитушках. И характер другой, и врать не умеет. И честно исполнительная, серьезная в порученных делах. Привыкшая к труду тяжелому, ранее на ткацкой фабрике работая ткачихой. Закрылась фабрика по той же причине, что и завод Петровича, и поехала Надя с мужем, в чьих жилах обнаружилась кровь далеких предков-тевтонцев, в страну чужую, тевтонскую.
  Александра поступала с ней как-то холодно-деспотически. Такие поступки ее были предопределены тем, что в ее представлении в Наде не было особенных талантов, ценных для ферайна.
А Петрович прямо совала Наде под нос бумагу на немецком, не объяснив что к чему (поскольку сама не очень понимала что к чему, получив эту бумагу от Александры), не сказав даже «вот интересное, хорошенькое дельце», или что-нибудь приятное, как употребляется в благовоспитанных ферайнах. И Надя брала, посмотрев только на бумагу и не спрашивая, имеет ли Софья Петровна на то право. Брала и тут же пристраивалась разбираться и исполнять работу. Она привыкла работать.
Молодые практикантки, уловив настроение, подсмеивались над ней, во сколько хватало их молодого глупого остроумия, между собой рассказывали разные составленные про нее истории: про ее мужа, немца из далекой холодной Сибири. Что он – молчаливый, угрюмый, с кулаками-кувалдами. Что он бьет ее и собирается разводиться. И что ей тогда придется возвращаться назад домой и снова ходить на свою ткацкую фабрику.
Но ни одного слова не отвечала на это Надя, как будто бы никого и не было перед ней; это не имело даже влияния на занятия ее: среди всех этих докук она продолжала выполнять данные ей задания.
Так протекала мирная жизнь Нади, которая умела быть довольной своим жребием, и дотекла бы, может быть, до глубокой старости, если бы не было разных бедствий, рассыпанных на ее жизненной дороге и не случилось бы в ферайне очередного собрания.

Надо разъяснить, что практику собраний ввела адьютанша Софья Петровна. Многолетняя заводская привычка просто так не отпускает. И долго еще супруг ее, когда бывает трезвым, а потому крутым и несговорчивым, в сердцах будет кричать ей на ее критику в свой адрес о невыполнении заданий по дому, перечисленных по пунктам, начиная с не вынесенного им мусорного ведра и кончая не вымытой ей посудой: «Здесь тебе не завод! Здесь тебе не производственное собрание!»
Что ж делать? Привычка – вторая натура!
Так как я уже заикнулся про супруга, то нужно будет и о нем сказать слова два. Но к сожалению, о нем немного известно. Разве только то;, что у Софьи Петровны есть муж, что как и все он попивает довольно сильно по всяким праздникам, а не только как положено – по большим, а иногда пьет просто так, без разбору.
А традицию вести собрание на немецком языке ввела сама Александра для практики своего языка для разговоров с мужем-немцем и для своих сотрудников, чтоб им служба медом не казалась! Немецкоязычным красноречием никто не блистал. Все старались говорить коротко и простыми фразами, стараясь употреблять их в инфинитиве и без артиклей. Это и понятно: люди все уже взрослые, привыкшие к уважению, а некоторые и к своему, траченному молью-временем, авторитету. И быть в унизительном положении троечника-школьника никому не хотелось.
На собрании Петрович, верным псом, привычно сидит рядом, ловит каждое слово на языке, который она плохо понимает, записывая в блокнот задания, определенные хозяйкой к выполнению. Никакой детали не упустит. Потом со всех спросит об исполнении. Она самоотверженно тащит на себе всю черную, неблагодарную работу, которой не хочет и не умеет заниматься хозяйка. Не пристало ей, допустим, думать об уборке помещения. И это делает Софья Петровна. Всем раздаст наряды на мытье полов и чистку туалетов!
Но вернемся к злополучному собранию, с которого начались неприятности для кроткой и беззащитной сотрудницы Нади.
Александра начала собрание в плохом настроении. Причины плохого настроения, а их можно было поискать и в ее характере, и в личных делах с родными. А может, причина была в людях, которые сидели сейчас перед ней.
А между тем, люди перед ней сидели образованные. Многие в прошлом опытные руководители, крепкие в организаторских делах. Но нельзя было их расположить для дел ферайна. Укрепятся, да еще окажутся лучше ее по руководству. Да и характер у некоторых боевой! И нарушится с таким трудом установленный ею порядок единоначалия. И в неумном отторжении их опыта, возникала к ним ненависть. Всё злило в них. Особенно то, что без этих людей, она – ничто. Не будет их, и она, как мыльный пузырь: «П-ф-ф…» – и нет ее! Александра раздраженно открыла папку с планом мероприятий на текущий месяц. Перелистала. На одном листке неправильно был проставлен год. Вернее, одна цифра в конце года.
Петрович, почувствовав с начала собрания ее настроение, уже сидела в напряжении, а тут аж кожа на голове напряглась, стекла очков засверкали, а сами очки стали на носу торчком.
– Что это такое? Почему стоит прошлый год? Кто это печатал? – с иезуитским спокойствием полновластной хозяйки спросила Александра.
У Нади при этом вопросе екнуло сердце от нехорошего предчувствия. Печатать должна была Розалия, но она, сославшись на то, что ей надо раньше уйти, сбросила эту работу на Надю. Ей пришлось задержаться из-за этого, но в спешке, видимо, неправильно напечатала год. Ну подумаешь, ведь ерунда. Одна цифра. Можно поправить.
– Я, – тихо сказала Надя и попыталась оправдаться: – Это меня уже в конце рабочего дня попросила… – но, глянув на Розалию, зло прищурившую на нее свои изумрудные глаза, поняла, что та не сознается и почти прошептала: – Можно же поправить…
– Нет, нельзя поправить!
– Отчего же нельзя? Давайте я поправлю! – сказала Надя почти умоляющим голосом.
– Нет! – решительно сказала Александра. – Ничего поправить нельзя. Идите и перепечатайте!
– Ага! – кивнула Надя, протягивая руку за листком.
Но Александра, вынув лист из папки, не подала его ей, а с треском порвала бумагу, швырнув клочки фонтаном вверх.
Несколько клочков горкой упали на новую куафюру Софьи Петровны и не спадали с нее, потому что та в ужасе закаменела до полной неподвижности.
– Перепечатайте в двух экземплярах: на русском и на немецком. Сейчас же! Немедленно! И принесите! – сжав значительно губы, как бы сдерживая гнев, произнесла Александра. Она любила сильные эффекты, любила вдруг как-нибудь озадачить совершенно и потом поглядеть искоса, какую озадаченный сделает физиономию после таких слов и как униженно поведет себя.
– Но у меня не осталось текста. Как я напечатаю? Может быть, вы дадите текст?
Александре, неизвестно почему, показался такой вопрос фамильярным.
– Что вы… – спросила она отрывисто, – Не знаете порядка? Кто задание вам дал, у того и возьмите! Я не могу решать все ваши проблемы! У меня своих забот хватает!
– Но понимаете, – сказала Надя, стараясь собрать всю небольшую горсть присутствия духа, какая только в ней была и, чувствуя в то же время, что она вспотела ужасным образом, – мне текст дала одна сотрудница, это ей было поручено, но она ушла раньше…
– Что???  Что значит ушла раньше?
– Нет, я не то хотела сказать… Я к тому, что вы бумагу порвали, а как я теперь текст напечатаю? Не надо было рвать! – бормотала Надя, не понимая произносимых слов от испуга.
– Знаете ли вы, кому это говорите? Понимаете ли вы это? И говорите по-немецки! – и тут она ударила по столу ладонью, возведя голос до такой сильной ноты, что всем сделалось страшно.
У Нади при этих словах и ударе затуманило в глазах, и всё, что ни было в комнате, так и пошло пред ней путаться. Она обмерла, пошатнулась, затрясясь всем телом, никак не могла стоять... и шлепнулась на стул.
А Александра, довольная тем, что эффект превзошел даже ее ожидания и совершенно упоенная мыслью, что слово ее может лишить даже чувств человека, оглядела присутствующих, чтобы узнать, как они на это смотрят, и не без удовольствия отметила, что они находились в самом неопределенном состоянии и начинали даже со своей стороны сами чувствовать страх. И она некоторое время еще молчала, значительно сжав губы и перелистывая бумаги, будучи довольной, что и себя не уронила, да и начальственного искусства тоже не выдала.
 
Как ушла с собрания, как сошла с лестницы, как вышла на улицу ничего уж этого совершенно уничтоженная Надя не помнила. Она не слышала ни рук, ни ног. Никогда еще с ней так не разговаривали.
Она шла по улице, сбиваясь с тротуаров; ветер, по обычаю, дул на нее со всех четырех сторон, из всех переулков. Вмиг надуло ей в горло, и добралась она домой, не в силах будучи сказать ни одного слова и слегла в постель.
Муж пытал ее, что с ней. Она только плакала, а потом сказала: «Я хочу назад, домой. Я хочу, чтобы всё было, как прежде. Чтобы я работала на ткацкой фабрике, чтобы меня уважали и разговаривали со мной, как с человеком. Не издевались и не кричали на меня!»
И как муж не пытался выпытать у нее, что случилось, она молчала и плакала, всё жалея о горемычной своей жизни.
А потом, как в бреду, стали ей представляться явления одно странней другого: то она видела пляшущие цифры года, и она никак не могла неправильную цифру выломать из их ряда. Цифра не давалась и пряталась под кроватью или под одеялом, а Александра всё стоит над головой и кричит, а она всё пытается оправдаться.
Далее она говорила совершенную бессмыслицу, так что ничего нельзя было понять; можно было только видеть, что беспорядочные слова и мысли ворочались около одной и той же  цифры.
На другой же день обнаружилась у нее сильная горячка. Весь этот день она не была на работе в ферайне.
Прежде всего, долг справедливости требует сказать, что Александра скоро по уходе бедной, распеченной в пух Нади почувствовала что-то вроде сожаления. Сострадание было ей не чуждо; ее сердцу были доступны многие добрые движения, несмотря на то, что ее начальственное положение  весьма часто мешало им обнаруживаться.
На другой день Наде позвонила Софья Петровна, с неудовольствием и недоверием узнав о болезни, приказала немедленно явиться: хозяйка-де требует. И если Надя не придет, то будет сообщено в наизначительнейшееа-де  учреждение «арбайсам» и ее лишат всякого вспомоществования.
Пошла Надя к врачу, прописал он ей постельный режим и выписал больничный. И явилась она с ним в ферайн во время самое неблагоприятное, весьма некстати для себя. Постучалась, зашла в кабинет. Увидевши смиренный вид Нади, Александра недовольно спросила, голосом отрывистым и твердым: «Почему без термина? Вы что не видите, что я занята?»
Надя уже заблаговременно почувствовала надлежащую робость, несколько смутилась, позабыв зачем пришла и, вспомнив, как могла и сколько могла позволить ей свобода языка, объяснила про опоздание с больничным.
– Вы что? Не знаете порядка? Не знаете, как водятся дела? Вы должны были в первый день болезни сразу взять и принести больничный. Предупредить о том, что заболели, секретаря, а она бы уже доложила мне. И на будущее: вы должны знать, что у нас не болеют! Еще одно заболевание и можете не приходить!
И, наконец, Надя раз в жизни захотела показать характер и сказала наотрез, что Александра не смеет с ней так разговаривать, и что вот как она на нее пожалуется, так вот тогда... И с этими словами покинула Надя кабинет и сам ферайн. И больше ее никто не видел!
Говорили разное: то, что она вернулась назад в родной город и поступила на ткацкую фабрику, куда ее с немецким языком приняли с удовольствием, так как фабрику купил немецкий бизнесмен, и она у него теперь в переводчицах; то говорили, что она лишилась рассудка и находится в специальной клинике. Разное болтали. Даже то, что ее взяли работать здесь на конфетную фабрику. На конвейер. И представляли, как она сидит перед тянущейся лентой и карамельная патока представляется ей золотистым полотном ткани...

Но так случилось, что история эта, совершенно истинная, неожиданно принимает фантастическое окончание. По ферайну пошли вдруг слухи, что стала показываться в разных местах Цифра. То вдруг сидит на стуле. Подошли – и нет ее. То притаилась под столом и ногу щекочет. Называли разные. Самый внимательный сотрудник, в прошлом преподаватель математики, логически поразмыслив, догадался, что это за Цифра. Та, что Надя должна была выбросить из ряда года, исправив на другую.
Розалия видела, как встретив ее в темном коридоре, Цифра погрозила ей закорюкой. Потом еще раз и еще!.. Было за что! От страха Розалия срочно нашла себе место в другом ферайне и в этом больше не появлялась. А за одной практиканткой, бойкой и злой на язык, Цифра погналась по лестнице, и та так бежала, что сломала каблук. После чего перешла практиковаться в другом месте.
Петрович, которая ходила по ферайну вся в деловых заботах, много раз проходила мимо Цифры, не замечая ее. Она и сотрудников-то не замечала. Они ее интересовали только как необходимые составляющие для выполнения поручений хозяйки и, тем самым, для существования самого ферайна. Настолько бывает у таких людей, что работа становится смыслом и делом их жизни.
Но однажды на кухне ферайна, где она, сидя одна спиной к двери, разворачивала пакетик из станиоля с домашними котлетками, дверь вдруг приоткрылась, повеяло подвальным холодом и кто-то замогильным голосом произнес: «Кобра пучеглазая!» Теплая котлетка вдруг стала холодной и осклизлой, и Петрович подавилась ею. Скоро поворотилась назад, но дверь была закрыта и никого не было. «Почему пучеглазая?» – долго раздумывала она потом. И теперь, проходя по коридору, всегда внимательно смотрела на сотрудников, а когда никого не было, пробегала к себе быстрым бегом.
Сотрудники стали бояться оставаться одни в комнате, а вечером – на дежурстве и потихоньку уходили в другие ферайны. Александра забеспокоилась; слухам о «страшной мести» не верила, подозревала происки конкурентов.
Но однажды, зайдя к себе в кабинет, в вечернем сумраке увидела она сидящую на стуле Цифру. Та сидела, вольготно раскинувшись крендельком и покачивала нижней загогулиной…
Бедная Александра чуть не умерла. Как ни была она строга и мужественна перед сотрудниками и, хотя взглянувши на один мужественный вид ее и фигуру, всякий говорил: «У, какой характер!» — но здесь она, подобно весьма многим, имеющим строгую наружность, почувствовала такой страх, что не без причины даже стала опасаться насчет какого-нибудь болезненного припадка.
Но ужас ее превзошел все границы, когда она увидела, что у Цифры есть рот, и он покривился и, пахнувши на нее страшно могилою, произнес такие речи: «А! так вот ты наконец! Наконец я тебя того! Понимаешь ли ты, кто перед тобой? Ну-ка перепечатывай бумагу сама, да ставь правильную цифру! Не то распеку тебя так, что мало не покажется!» Александра не помнила, как печатала, как несколько раз проверяла правильность цифр. И как только напечатала правильный год, глянула, а на стуле уже нет никого. Только вмятина осталась. И запах могильный...  И дверь в темный коридор открыта и поскрипывает... А в пустом коридоре чьи-то гулкие шаги!
Бледная, перепуганная, она прибежала к себе домой, доплелась кое-как до своей кровати и провела ночь весьма в большом беспорядке. Это происшествие сделало на нее и на супруга, с которым она поделилась, сильное впечатление.
Слух о страшной Цифре быстро прошел по городу. Все бежали от ферайна, как черт от ладана. А если попадали в него, то старались поскорее освободиться.
Несмотря на то, что Александра даже гораздо реже стала говорить новым сотрудникам, присланным из «арбайсама»: «Как вы смеете, понимаете ли, кто перед вами?»; если же и произносила, то уж не прежде, как выслушав сперва, в чем дело. Но это уже не помогало. На то и слухи, что им верят безоговорочно, и все старались сделать всё возможное, чтобы не попасть сюда. Работников убывало, и вся работа ферайна с раннего утра до позднего вечера легла на плечи секретаря-адьютанта Петровича, то бишь, Софьи Петровны.
Но вот однажды вечером, когда над городом уже потухло серое небо, Петрович, выйдя из ферайна, собственными глазами увидела, как за ней, из дверей выплыло в сумрак вечернего воздуха привидение, в очертаниях которого она разглядела Цифру, и поманило ее пальцем. И она так шла за ним в темноте до тех пор, пока наконец, привидение  оглянулось и, остановясь, спросило: «Тебе чего хочется?»
Софья Петровна сказала: «Хочется узнать, почему – пучеглазая?» Привидение  показало кулак, какого и у живых не найдешь и спросило: «Еще чего хочется?»
«Ничего!» – ответила Софья Петровна, да и поворотила тот же час назад, рассуждая, что это привидение, в котором она угадала Цифру, было однако же гораздо выше ростом, носило преогромные усы и было совсем не похоже на ту Цифру, что видели раньше остальные. Подумавши это, она вместо того, чтобы идти домой, пошла совершенно в другую сторону, сама того не подозревая.
– Так вот так значит... наконец вот что; вышло, а я право совсем и предполагать не могла, чтобы оно было этак... – говорила она себе, как во сне. Значит, «коброй пучеглазой» назвала ее кто-то из сотрудниц. Из зависти к ее положению в ферайне. Но почему, всё-таки, «пучеглазой»? И каково оно, ее положение? Так уж ли завидное?
Это открытие заставило ее оглянуться вокруг да поворотить домой. Здесь только она начала собирать мысли и увидела в ясном и настоящем виде свое положение. И ужаснулась ему. Потом она стала разговаривать с собою уже не отрывисто, но рассудительно и откровенно, как с благоразумной приятельницей, с которой можно поговорить о деле самом сердечном и близком. И, разговаривая так сама с собой и качая головой, Софья Петровна направив шаги, как казалось к дому, скрылась совершенно в ночной темноте. И ее тоже больше никто не видел.
Скоро пришла осень со своею грустною погодою. Совсем как в Миргороде: грязь и белесый туман, однообразный дождь, слезливое без просвету небо. И ферайна не стало. Куда он пропал, а вместе с ним и Александра с мужем, никто не знает.
 Помещение стоит пустым. Придут арендаторы – а там могильный холод и гулкое эхо чьих-то шагов. На улице – светло, а здесь – темень. А по стенам какие-то знаки проступают! Посмотрят друг на друга, а у них свиные рыла вместо лиц. Перекрестятся, сплюнут через левое плечо и скорее бегут оттуда. И помещение стало зарастать бурьяном, а в бывшем кабинете Александры вдруг расцвел лопух и тут же засох. И никто не приходит туда. Нет к нему теперь дороги.
Страшно жить на этом свете, господа…

***

Дочитав, Виктор поежился и обратился к жене:
– Лизанька, а у нас есть что-нибудь покушать? Я сейчас пюрешечки с котлетками поел бы!

*  Ферайн (нем. Verein) – объединение, сообщество или клуб по интересам.  Для регистрации необходимы небольшие деньги, минимум семь человек учредителей, хороший Устав, в котором правильно объясняются правильные цели создания ферайна. Иными словами, они должны оправдать свое существование. Правильные цели –  это цели общественно-полезные. Что не означает отказ и от полезных целей для учредителей. Государство знает о слабостях человеческих и контролирует ферайны на предмет общественно-полезной и хозяйственной деятельности через 18 месяцев после их регистрации. Для этого есть серьёзный финансовый орган (Finanzamt). Общественно-полезные организации освобождены от уплаты налогов. Для них делаются различные послабления, льготы и оказывается помощь. Например, в них бесплатно работают присылаемые с биржи труда работники и служащие («социалисты», как они иронично называют себя. Но не за свои убеждения, а за то, что бесплатно работая в ферайне, получают социальную помощь) и практиканты. Порой ферайны становятся прибыльными. Прибыль расходуются на нужды ферайна и его членов, но в первую очередь, разумеется, его руководства - тех, кто становится во главе.