Шарлотка для свингеров

До первого класса сына наш брак был середнячком. Мы ссорились, мирились, занимались сексом, летали в отпуск, сидели у постели больного ребенка, ходили в гости, терпели визиты родителей. Мы были как все.

Когда наш сын пошёл в первый класс, браку пришёл конец.

Сын не мог усидеть в классе. И начал драться. Учительница писала мне жалобные письма. И я старалась найти решение. А муж орал, что мало лупили, а точнее совсем не лупили, вот и результат. Я спрашивала, неужели если начать бить его дома, в школе он перестанет бить детей? Я против насилия. И в связи с этим в отношениях с мужем наступил раскол и охлаждение. Ледоход. Я не могла поверить, что он всерьёз готов начать бить ребенка. А он орал, что я выращу из сына нюню и неудачника. Как я сама — это у мужа в ссоре вырвалось. Конечно, я с должностью библиотекаря в глазах мужа была неудачницей.

С сексом с самого начала было не очень. Хотя мне не с чем сравнивать. Я вышла замуж девственницей, и муж у меня единственный. Может, с моим темпераментом что-то не то, может, мы не подходили друг другу. Но секс я так и не полюбила. Я слышала, что люди сходят от него с ума, но сама не знала, как это. В книгах, среди которых я жила, секс описывался как единение тел и душ. У нас с мужем никакого единения не было. Он переворачивал меня в разные позы, а я изображала то, что мне это нравится, и имитировала оргазм. Фальшиво. Очень.

Мужу было плевать. В ссорах он обзывал меня фригидным бревном и угрожал, что пойдёт налево. Нашёл чем пугать. Да я была бы рада, если б он нашёл любовницу и отстал от меня раз и навсегда.

К моему ужасу во время секса муж постоянно озвучивал свои фантазии — втроём, вчетвером... Честно, он меня пугал. На Восьмое марта он не мог подарить ничего лучше тостера. А тут его воображение било ключом.

И вот однажды муж поставил вопрос ребром. Он решил записаться в свингер-клуб. Со мной или без меня.

Я, конечно, хотела без меня. Но моё слабоволие и желание сохранить семью согласились. Я была в ужасе.

Муж внёс залог и наши данные, и через неделю ему прислали контакт пары, которую мы заинтересовали. Клуб гарантировал анонимность и безопасность.

Мы поехали в гости. Меня трясло как зайца.

Открыла она. Ира. Сексуальная хищница. В полупрозрачном халате. Судя по тому, как заблестели глаза моего мужа, он был доволен. Провела нас на кухню. Там был сервирован стол с вином и лёгкими закусками. Её муж Игорь... С ним мне сегодня предстояло переспать. Ради сохранения семьи.

Какой сюр. Мне хотелось закричать, убежать. Но я знала: муж мне не простит. Никогда.

А терпеть и притворяться я научилась.

Мой муж и Ирина явно понравились друг другу, и через полчаса она увела его в спальню. Мне даже не было обидно.

Мы остались с Игорем за столом. Молчание.

— Лиза, а давайте выпьем ещё, — сказал он.

— Вы алкоголик?

— Да что вы... Хотите чая? Я шарлотку испёк, вы только не смейтесь, она страшненькая, но вкусная.

— Вы прямо меня описали.

— Вы не страшненькая, — пугается он.

Эх, мужики, всё прямым текстом воспринимаете. Может, я на комплимент напрашивалась.

Он заваривает чай и рассказывает о том, что этот чай ему аспирант привёз из Китая. И что он преподаёт историю в университете.

— Да что вы говорите! — я дико радуюсь.
История — моя любимая тема для разговоров, а тут профессионал!

И я начинаю подкидывать темы для обсуждения.

— Вы знаете, я всегда считала, что историки делятся на два типа: те, кто копается в пыли веков, и те, кто пытается понять, о чём на самом деле молчат источники. А к какому типу относитесь вы? — спросила я, чувствуя, как страх постепенно отпускает меня, сменяясь азартом.

Игорь улыбнулся, и его лицо, которое сначала казалось мне просто частью этого кошмарного вечера, вдруг стало живым и интересным.

— Скорее второе. Пыль — это для архивариусов, хотя я их бесконечно уважаю. Меня всегда завораживали «слепые зоны» истории. Те моменты, когда официальная хроника даёт сбой и начинается человеческая правда.

— Как, например? — я отломила кусочек шарлотки. Она действительно была смешной на вид, но пахла яблоками и домом.

— Ну, например, Смутное время. Мы привыкли читать про царей, перевороты, интервенцию. А я всегда думал: что чувствовал обычный человек, когда власть рухнула, а враг у ворот? Он же не думал категориями «государственность». Он думал: как сохранить детей, урожай, веру. Или взять 1812 год. Пожар Москвы. Для нас это подвиг и стратегия. А для той самой прачки, которая бежала из города? Для неё это просто конец света.

Я слушала его и чувствовала, как внутри меня оттаивает что-то, что было сковано льдом много лет. Мы говорили о том, как Наполеон ждал ключи от Кремля, а получил пепелище. О том, что Лжедмитрий I был, возможно, искренним человеком, просто слишком европейским для той Руси.

— А знаете, — вдруг сказал Игорь, наливая мне ещё чаю, — есть теория, что Смута закончилась не потому, что появилась сильная армия. А потому что люди устали ненавидеть. Им захотелось просто жить, пахать землю и растить детей. Минин и Пожарский — это не столько военный гений, сколько символ этой усталости от хаоса.

Я замерла. Усталость от хаоса. Это же было про меня. Про мой брак, про крики мужа, про бесконечное притворство.

— Это так точно... — выдохнула я. — А знаете, что самое страшное в истории? Что люди редко учатся на чужих ошибках. Всё равно каждый раз наступают на те же грабли.

— Потому что грабли у каждого свои, — усмехнулся Игорь. — И болит у каждого по-своему.

Мы замолчали. В комнате было тихо, только слышен был приглушённый смех из спальни, где были наши «половинки». Игорь перехватил мой взгляд на дверь.

— Лиза, — мягко сказал он. — Вы не хотите здесь быть. Я же вижу. И вы не хотите того, ради чего мы здесь собрались.

Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Никто за последние годы не говорил со мной так — видя во мне человека, а не функцию.

— Я хочу... — голос мой дрогнул, — я хочу, чтобы у моего сына был отец. Чтобы он рос в семье. И чтобы меня не считали фригидным бревном, которое разрушает жизнь мужчине.

Игорь покачал головой.

— Слушайте, я, конечно, не психолог, я историк. Но даже я знаю, что семья там, где тепло. Где можно прийти и выдохнуть. А вы похожи на человека, который задержал дыхание годы назад.

Он встал и подошёл к окну.

— Хотите, я расскажу вам, как на самом деле мы с Ирой оказались в этом клубе? — он повернулся ко мне. — Это не про секс. Это про то, что у нас давно ничего нет, кроме привычки. Ира пытается найти острые ощущения, потому что со мной скучно. Я пытаюсь соответствовать, потому что боюсь одиночества. Мы оба бежим от пустоты, но возим друг друга по одним и тем же ямам.

— И что делать? — спросила я шёпотом.

— Не знаю. Но кажется, честно признаться себе в том, что ты чувствуешь на самом деле, — это уже половина пути.

Мы идём в спальню. Он позвал меня в спальню. Я иду.

Мы ложимся на кровать. На покрывало сверху. В одежде. Он захватил с собой бутылку вина и бокалы. Мы пьём и продолжаем наши беседы.

Мы лежали на покрывале поверх идеально заправленной кровати. В одежде. С бокалами в руках. Это было так странно и так правильно — будто мы двое подростков, сбежавших с шумной вечеринки, чтобы поговорить о чём-то настоящем.

— За что выпьем? — спросил Игорь, поворачиваясь ко мне на локте.

— За то, чтобы в учебниках истории когда-нибудь появилась глава про нас, — усмехнулась я.

— О, это опасно. Знаете, как говорят: историю пишут победители. А нам с вами сегодня точно не до побед.

Мы чокнулись. Вино было терпким и тёплым.

— Вот скажите, Игорь, — начала я, чувствуя, как алкоголь развязывает язык, но мысли становятся чётче. — Если бы вы читали лекцию о нашем времени лет через двести, как бы вы его назвали?

Он задумался, глядя в потолок.

— «Эпоха великого одиночества в толпе». Или «Век немых криков». Смотрите: у человечества есть всё. Интернет, самолёты, лекарства от кучи болезней. Но люди никогда не были так одиноки. Сидят в телефонах, меняют партнёров как перчатки, бегут от тишины. А сами мечтают, чтобы их кто-то просто обнял и сказал: «Я вижу, как тебе больно».

— Это вы про нас с вами? — тихо спросила я.

— Это я про всех, — он повернул голову и посмотрел мне в глаза. В полумраке спальни его взгляд казался очень глубоким. — Но если честно, Лиза... Когда вы заговорили о Смутном времени на кухне, у меня сердце ёкнуло. Моя жена терпеть не может мои разговоры об истории. Говорит, что я живу прошлым.

— А вы живёте?

— Я пытаюсь понять настоящее через прошлое. Вот, например, знаете ли вы, что в Древнем Риме существовало понятие «otium»?

— Кажется, что-то про досуг? — напрягла я память.

— Именно. Но не просто досуг. Это время, которое человек посвящает самому себе. Размышлениям, разговорам, творчеству. Считалось, что без otium человек неполноценен. Что одна только работа, «negotium», делает его рабом. А мы сейчас все рабы. Бежим, суетимся, доказываем. И даже в постели — выполняем план.

Я засмеялась, но смех вышел грустным.

— Вы прямо читаете мои мысли. Я всю жизнь изображаю, что мне хорошо. На работе — улыбаюсь читателям, дома — делаю вид, что всё нормально. Даже с сыном иногда...

Я запнулась.

— Расскажите о сыне, — мягко попросил Игорь. — Вы упоминали, что из-за школы начались проблемы.

И я рассказала. Про драки, про письма учительницы, про крики мужа, про свой ужас от мысли, что ребёнка можно бить. Про то, как сын приходит из школы и забивается в угол с книжкой.

— Мой муж считает, что он вырастет неудачником, как я.

— Ваш муж дурак, — спокойно сказал Игорь.

Я опешила.

— Простите за прямоту. Но послушайте историка. Знаете, кто был неудачником в детстве? Наполеон. Его дразнили за маленький рост и корсиканский акцент. Черчилль ненавидел школу и считался тупицей. Эйнштейн вообще не говорил до трёх лет, и учителя считали его умственно отсталым. А ваш сын просто... другой. Может быть, более чувствительный. Может быть, ему скучно. Может, он не знает, как справиться с эмоциями. Но бить его — это значит сломать в нём ту самую искру, которая делает человека человеком.

Я слушала и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Игорь протянул руку и вытер их большим пальцем. Просто. Без подтекста.

— Спасибо, — прошептала я.

— За что?

— За то, что не говорите «не плачь». И за то, что не лезете целоваться, хотя мы лежим на кровати и должны... ну, вы понимаете.

Он усмехнулся.

— Лиза, я историк. Я знаю, что самые интересные вещи в жизни происходят не по плану. И что настоящая близость начинается не с раздевания, а с того момента, когда человек позволяет себе быть уязвимым.

Мы помолчали. Я смотрела в потолок и чувствовала странное умиротворение. В соседней комнате что-то происходило с моим мужем и Ирой, но мне вдруг стало всё равно.

— А вот ещё тема, — сказал Игорь, наливая остатки вина. — Средневековые куртуазные романы. Про рыцарей и прекрасных дам.

— Это где мужчины совершали подвиги ради одной улыбки?

— Да. Но мало кто знает, что на самом деле это был протест против браков по расчёту. В те времена женились по договорённости, по деньгам, по статусу. А любовь была где-то на стороне. И трубадуры придумали культ Прекрасной Дамы — женщины, к которой нельзя прикоснуться, но ради которой можно умереть. Это было бегство от цинизма.

— А сейчас? — спросила я. — Сейчас разве не так? Вон, мы с вами... встретились по расчёту. Свингеры, обмен, план. А сидим, говорим о душе.

— Потому что план — это ложь, — тихо сказал Игорь. — А мы с вами оба устали лгать.

Он взял мою руку в свою. Просто держал.

— Знаете, Лиза, есть такая легенда об Абеляре и Элоизе. Средневековые любовники. Он — философ, она — его ученица. Их разлучили, покалечили, но письма, которые они писали друг другу, стали символом того, что настоящая связь — она не в теле. Она в словах. В том, как один человек слышит другого.

— Мы с вами сейчас как Абеляр и Элоиза, — улыбнулась я сквозь слёзы. — Только без трагического конца, надеюсь.

— Кто знает, — Игорь поднёс мою руку к губам и поцеловал. Очень легко. В запястье. — История, Лиза, учит нас только одному: никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. И иногда люди приходят в нашу жизнь, чтобы напомнить нам, кто мы есть на самом деле.

За стеной послышались голоса. Видимо, представление заканчивалось.

— Игорь, — спросила я вдруг. — А что, если бы мы встретились не здесь? Ну, в другой жизни. В библиотеке, например. Вы бы пришли за книгой, я бы посоветовала вам что-то особенное...

— Я бы спросил, есть ли у вас что-нибудь по истории русской эмиграции. Вы бы сказали: «Конечно, проходите». И мы бы говорили часами. А потом я пригласил бы вас в университетское кафе пить отвратительный кофе и есть пирожки с капустой.

— Звучит как рай, — выдохнула я.

— Это просто жизнь, — ответил он. — Просто жизнь, которую мы разучились жить.

Дверь скрипнула. В коридоре послышались шаги. Наш странный, невозможный вечер подходил к концу.

— Лиза, — быстро сказал Игорь. — Если вы когда-нибудь захотите поговорить... По-настоящему. Я оставлю вам свой номер. Но не здесь, не так. Может быть, когда-нибудь в той, другой жизни.

— А если она уже началась? — спросила я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Тогда, может быть, мы встретимся в библиотеке.


Мы едем домой среди ночи. В машине молчание. Интересно, что обсуждают другие пары после такого? Обмениваются опытом? Говорят: «Это было хуже, чем с тобой»? Или: «Лучше, чем с тобой»?

Муж не выдерживает:

— Тебе понравилось?

И я, искренне — о, я ещё никогда не была так искренна, — отвечаю:

— Да.

Муж не ожидал. Думал, наверное, что я буду терзаться раскаянием или чувством вины. Или начну рыдать и упрекать его. Ревновать.


В следующую пятницу мы снова были в гостях. Немного посидели за столом, и, судя по взглядам, которые Ирина и мой муж бросали друг на друга, им не терпелось скорее уединиться.

Мы снова пили чай с Игорем и ели на этот раз штрудель.

— Вот, пеку, знаете, — сказал он мне, — снимаю стресс.

— Лиза, какая ваша любимая книга? — спросил он.

— Любимая книга? — я задумалась, грея ладони о чашку. — Сложный вопрос. Это как спросить, какой воздух любимый. Но если совсем честно... «Мастер и Маргарита».

Игорь присвистнул.

— Классика. Смелый выбор. Только не говорите, что ваша любимая героиня — Маргарита, потому что она любила по-настоящему.

— А если скажу?

— Мне кажется она на вас совсем не похожа , — он улыбнулся. — Маргарита летала на щётках, разносила квартиры и мазалась кремом. Она была бунтаркой. А вы... вы похожи на человека, который всю жизнь ходит по струнке.

Я поперхнулась чаем.

— Не уверена, что это комплимент. Значит, во мне нет бунтарского духа?

— Есть, — он отрезал кусок штруделя. — Просто вы его глубоко запрятали. Как Анна Каренина до встречи с Вронским. Знаете, кстати, странная вещь. Толстой хотел написать роман о «падшей женщине», а получилась история о том, как общество ломает живых людей.

— Вы сейчас про Анну или про меня?

— Про всех нас, — Игорь откусил штрудель. — Вкусно? Я тут корицу добавил, мне кажется, переборщил.

— В самый раз. А вы что любите? Из книг?

Он задумался, покрутил в руках чашку.

— Странно, но в последнее время — Чехова. Раньше не понимал, а теперь читаю и вижу: он же про нас всех написал. «Дама с собачкой». Двое случайных людей, курортный роман, думают — перебесится, пройдёт. А оно врастает под кожу. И потом вся жизнь — одна большая тоска по тому, чего не случилось.

— Вы про Гурова и Анну Сергеевну?

— Про них. Он же циник, бабник, а она — серая мышка, замужем за чиновником. Встретились, переспали, разъехались. И всё бы ничего, да только поняли, что это — единственное живое, что с ними было. И дальше — ложь, двойная жизнь, полустанки.

Я молчала, глядя в чашку.

— Игорь, — тихо спросила я. — Вы сейчас про нас?

Он долго смотрел на меня. Потом покачал головой.

— Не знаю, Лиза. Я просто думаю вслух. Знаете я как-то прочитал, что настоящий читатель рождается не для того, чтобы развлекаться, а чтобы проживать чужие жизни. Мы с вами сейчас как будто в чужой книге живём. В чужом сценарии. А хочется — в своей.

— А какая она, ваша книга? — спросила я.

— Моя? — он усмехнулся. — Наверное, какой-нибудь занудный исторический роман с длинными сносками. А ваша?

— Моя... — я закрыла глаза. — Моя, наверное, детектив. Где главная героиня всю жизнь ищет убийцу, а в конце выясняется, что убийца — она сама. Убила в себе всё живое.

За стеной послышались знакомые звуки. Игорь поморщился, встал и прикрыл дверь поплотнее.

— Не обращайте внимания, — сказал он. — У них там своя история. Простая, без подтекстов.

— Вы злитесь?

— На Иру? Нет. Она честнее меня. Она хотя бы знает, чего хочет. А я... я не знаю. Знаете, Лиза, есть такое понятие в исторической науке — «субъективный фактор». Когда история зависит не от экономики и политики, а от одного человеческого решения. Вот мы с вами сейчас — чистой воды субъективный фактор. Сидим тут, пьём чай, говорим о книгах. А могли бы...

— Что?

— Не знаю. Могли бы заниматься чем-то другим.

Я посмотрела на него. В полумраке кухни его лицо казалось усталым и очень родным. Боже, что за бред лезет в голову.

— Игорь, — сказала я. — А давайте договоримся. Пока мы здесь никаких «могли бы». Давайте просто говорить о книгах. Честно. Как будто мы в библиотеке.

— Хорошо, — кивнул он. — Тогда скажите, Лиза-библиотекарь, какую книгу вы бы дали почитать человеку, который запутался и не знает, куда идти?

— Запутался в чём?

— В браке. В жизни. В себе.

Я задумалась. Перебрала мысленно полки.

— Экзюпери. «Цитадель». Кажется там есть фраза: «Любовь — это когда ничего не жалко. Кроме свободы другого». И ещё: «Настоящая любовь начинается там, где ничего не ждёшь взамен».

— Сложно, — вздохнул Игорь. — Я, наоборот, всю жизнь жду. От Иры — понимания, от себя — правильности, от жизни — справедливости.

— А надо?

— Чего?

— Ждать?

Он подошёл ближе. Совсем близко. Я чувствовала запах его парфюма.

— Лиза, — тихо сказал он. — Я сейчас сделаю то, что, наверное, не должен делать. Но я больше не могу быть в этой книге персонажем второго плана.

Он взял моё лицо в ладони и поцеловал. Осторожно, спрашивая разрешения. И я... я не отстранилась.

Вкус чая и штруделя. Тепло его рук. И чувство, что земля уходит из-под ног.

За стеной заскрипела кровать. А мы стояли посреди кухни и целовались, как подростки, впервые познавшие вкус жизни.

— Я, кажется, понимаю, о чём Чехов писал, — прошептала я, отрываясь от него.

— О чём?

— О том, что иногда один поцелуй стоит года лжи.

Он улыбнулся и провёл пальцем по моей щеке.

— А теперь, Лиза, давайте пить чай. Потому что если мы продолжим, я уже не смогу остановиться.

Я кивнула и села на место. Руки дрожали.

— Игорь, а вы верите в судьбу?

— Я историк, — усмехнулся он. — Я верю в закономерности. Но иногда... иногда мне кажется, что мы с вами встретились не случайно.

— А зачем?

— Может быть, чтобы напомнить друг другу, что мы ещё живые.


Мы снова едем домой с мужем. Хотя я бы хотела ещё остаться, ещё говорить о книгах, о судьбах, о знаках судьбы. Просто говорить — не важно о чём. Пока ехали, я поняла, что с мужем мы никогда не разговаривали просто так. Не по делу, а просто так. Мои губы всё ещё хранили вкус поцелуя. Это было странно. И приятно.

— Ты вся сияешь, — недовольно сказал мне муж.

— Ты тоже, — ответила я.

В машине воцарилось молчание.

Так прошло полгода. Каждую субботу мы ездили в гости. Мой муж занимался сексом, а мы с Игорем беседовали. Обо всём на свете: о детстве, о наших родителях, о первых влюблённостях, о мечтах и прочитанных книгах. О том, кем мы хотели стать, когда вырастем, и кем в итоге стали. Мы буквально не могли наговориться друг с другом. Это было больше чем секс, а секса у нас не было. Он не настаивал, а я тем более.

А потом... Муж сказал, что полюбил Иру, а она его. И они решили создать ячейку общества. Вместе.

— Ты же понимаешь, я вас не брошу, я буду отцом, — бормотал он.

А я начала дико смеяться. У меня случилась настоящая истерика.

— Это побочный эффект, — хохотала я. — Свингерство на максималках. Тотальный обмен.

Муж быстро и трусливо съехал, так и не поговорив с сыном.

А мы с Игорем сошлись. Я предложила пожить у нас. Временно. Пока мой муж устраивался на новом месте.

Временно переросло в постоянно. Мы быстро притёрлись друг к другу, он нашёл общий язык с сыном. Без страсти, азарта и безумия. Мы решили попробовать — и у нас получилось.

И с сексом тоже получилось. И я поняла наконец, почему люди так от него без ума. Но это уже совсем другая история.

---

Каждую субботу Игорь печёт шарлотку. Мы едим её, пьём чай и говорим. О чём угодно. Иногда до утра. Иногда молчим. Но главное — мы вместе. И шарлотка с каждым разом получается всё вкуснее.