Пролог. Дороги назад

Сезон Хариф — Возвращение в Салалу

Пролог. Дороги назад

Прошло полтора года с тех пор, как они в последний раз были в Омане. Полтора года петербургских дождей, московских пробок, калининградских ветров и бесконечных разговоров о том, что "надо бы вернуться". За это время многое изменилось: Пенкин наконец сделал Катюше предложение, и они провели двенадцать незабываемых дней на Сейшелах — белый песок, бирюзовая вода и полное ощущение, что жизнь удалась; Виктор Марьянович выиграл несколько сложных дел и научился проигрывать без желания наказать всех вокруг; Ржевский дописал свои мемуары и сжёг их в камине; Лиза сменила три работы и наконец нашла ту, где её ценили не только за барабанную дробь; Рио и Рита просто были вместе — и этого было достаточно.

И вот, словно по невидимому сигналу, судьба снова собрала их вместе.

Самолёт Oman Air медленно набирал высоту, оставляя позади серое питерское небо, и Виктор Марьянович, сидящий у иллюминатора в просторном кресле бизнес-класса, смотрел, как облака внизу превращаются в бескрайнее белое поле, по которому, казалось, можно идти пешком. В салоне было тихо и просторно — мягкий свет, приглушённые тона, стюардессы в элегантной форме, двигающиеся с той особенной плавностью, которая бывает только у людей, для которых забота о пассажирах стала искусством. Пахло дорогим парфюмом, свежесваренным кофе и чем-то ещё, неуловимым, что создавало ощущение праздника — даже если ты просто летишь по делам.

Когда стюардесса принесла поднос с ужином, Виктор Марьянович понял, что авиационная кухня может быть не только способом утолить голод, но и настоящим гастрономическим приключением. На белоснежной тарелке, разделённой на аккуратные секции, лежали яства, достойные лучших ресторанов Маската. Кусочек лосося, запечённый с травами и лимоном, был таким нежным, что, казалось, таял во рту ещё до того, как его успевали прожевать. Рядом, горкой, возвышался рис с шафраном — рассыпчатый, золотистый, с вкраплениями барбариса, который взрывался на языке лёгкой кислинкой. Овощи, приготовленные на пару, сохранили свою природную свежесть и хруст — стручковая фасоль, цукини, морковь, нарезанная тонкими полосками, и всё это было полито лёгким соусом из оливкового масла и лимона.

На отдельной тарелочке лежали мезе — маленькие закуски, которые в Омане подают перед основным блюдом. Хумус, нежный и маслянистый, с паприкой и оливковым маслом; мутаббаль — запечённые баклажаны, растёртые в пасту с тахини и чесноком; оливки, маринованные с травами, такие упругие и ароматные, что хотелось есть их бесконечно. Всё это сопровождалось тёплым питой — лепёшками, которые, несмотря на то, что были разогреты в самолёте, оставались мягкими и душистыми.

На десерт подали умм али — традиционный восточный пудинг с орехами и изюмом, запечённый в молоке до золотистой корочки. Он был ещё тёплым, и когда Ирина отправила ложку в рот, она зажмурилась от удовольствия.
— Это... это невозможно есть в самолёте, — сказала она. — Это надо есть на вершине горы, глядя на закат.

— Будет и закат, — пообещал Виктор Марьянович, отпивая глоток великолепного оманского кофе с кардамоном, поданного в маленькой медной турке прямо в кресло. — Всё будет.


Ржевский с Лизой летели эконом-классом, но и здесь Oman Air удивил их качеством сервиса. Узкие кресла оказались на удивление удобными, а еда — почти такой же вкусной, как в бизнесе. Ржевский, ковыряясь в своём лососе, усмехнулся:
— Знаешь, Лиза, я летал на многих авиакомпаниях. Но здесь даже эконом — как маленький праздник.
— Это потому что они знают: мы летим домой, — ответила Лиза, поглаживая Розового Пса, который сидел у неё на коленях, пристёгнутый специальным ремешком. — В Омане умеют встречать.

Пёс согласно кивнул и уткнулся носом в салфетку, пытаясь унюхать, что там на подносе.
— Дай кусочек, — попросил он. — Я тоже хочу праздника.
Лиза отломила немного рыбы и протянула ему. Пёс жевал с достоинством, поглядывая в иллюминатор.

Пенкин с Катюшей летели тем же рейсом, но в другом конце салона. Пенкин, несмотря на усталость, не мог уснуть. Он смотрел в иллюминатор на бескрайнюю синеву и думал о том, как быстро летит время. Ещё полтора года назад он был просто инженером, который случайно ввязался в авантюру с поездкой в Оман. А теперь у него есть Катюша, есть друзья, есть воспоминания, которые не купишь ни за какие деньги. И Сейшелы, где они были так счастливы, что казалось, время остановилось.

— Ты чего не спишь? — спросила Катюша, приоткрыв один глаз.
— Думаю, — ответил он. — О том, как нам повезло.
— Повезло, — согласилась она и снова закрыла глаза.

Рио и Рита летели из Москвы другим рейсом, но встретились с остальными в аэропорту Маската. Рио похудел, загорел, выглядел спокойным и уверенным — год работы в архитектурном бюро пошёл ему на пользу. Рита светилась рядом с ним, и даже её фарфоровое лицо казалось более живым, чем раньше.

Аэропорт Маската встретил их привычной стерильной прохладой и запахом кофе с кардамоном. Мраморные полы блестели, отражая люстры, и в этом блеске, как в зеркале, отражались их усталые, но счастливые лица. Виктор Марьянович вышел из зоны прилёта первым, ведя за руку Ирину. За ними показались Ржевский с Лизой и Розовым Псом, потом — заспанный Пенкин, который тащил два чемодана и сумку с ноутбуком, и Катюша, которая пыталась помочь, но он гордо отказывался. Рио и Рита уже ждали их у выхода, сидя на низких кожаных диванах и попивая тот самый кофе с кардамоном.

— Ну наконец-то! — воскликнул Пенкин, увидев их. — Я уже думал, мы никогда не встретимся!
— Ты всегда драматизируешь, — улыбнулся Рио, поднимаясь и пожимая ему руку. — Рад вас видеть. Всех.

Рита обняла Лизу, и их кукольные глаза на мгновение встретились — в этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны. Розовый Пёс, сидевший на руках у Лизы, важно кивнул Рите.
— Здравствуй, Розик, — сказала Рита.
— Здравствуй, — ответил Пёс. — Ты сегодня особенно красива. Это Рио так на тебя влияет?
— Розик! — засмеялась Лиза. — Не смущай людей.
— Я не смущаю, — обиженно сказал Пёс. — Я констатирую факт.

Их встретил микроавтобус, и они двинулись на юг, к Салале. Дорога должна была занять около часа, но никто не возражал — за окнами разворачивалась панорама, от которой захватывало дух.

Дорога на юг, в провинцию Дофар, была подобна медленному погружению в иной мир, где каждый километр приносил новую грань красоты, новую ноту в этой сложной симфонии пустыни и моря. Сначала пейзаж был привычным для тех, кто знает Оман: бескрайние каменистые равнины, где только редкие кусты верблюжьей колючки нарушали однообразие охристых и серых тонов. Солнце, стоящее уже высоко, заливало пространство таким ярким светом, что казалось, сама земля светится изнутри, излучая то особое, древнее тепло, которое накапливалось здесь миллионы лет. Воздух дрожал над асфальтом, создавая миражи — то озёра, то пальмовые рощи, то призрачные города, которые исчезали при приближении, оставляя после себя лишь лёгкое разочарование и восхищение игрой природы.

Но постепенно, почти незаметно, пейзаж начал меняться. Сначала появились редкие пятна зелени — низкорослые кусты, цепляющиеся корнями за иссушенную землю. Потом кусты стали выше, гуще, и вскоре дорогу начали обступать настоящие заросли — дикие оливы, акации, тамариски. Воздух, ещё час назад сухой и обжигающий, стал мягче, влажнее, и в нём появился тот особенный, сладковатый запах, который бывает только там, где много зелени и воды.

А когда они въехали в предгорья Джебель-Кары, Лиза ахнула. За окном простирались настоящие джунгли. Пальмы, банановые деревья, папоротники, лианы — всё это буйствовало такой зеленью, что глаза уставали от обилия оттенков: изумрудный, малахитовый, салатовый, тёмно-зелёный, почти чёрный в тени ущелий. Влажный воздух, густой и тёплый, врывался в приоткрытые окна, пахло цветами — жасмином, гибискусом, розами, которые росли прямо вдоль дороги, — прелыми листьями и чем-то ещё, тем особенным запахом тропического леса, который не спутаешь ни с чем: запахом вечной жизни, вечного роста, вечного обновления. На склонах гор, подступающих к дороге, белели водопады — тонкие струи воды падали с высоты, разбиваясь о камни и создавая радуги в лучах солнца. Водяная пыль оседала на листьях, на камнях, на асфальте, и в этой влаге чувствовалось обещание плодородия, обещание жизни.

Дорога петляла по серпантину, поднимаясь всё выше, и виды становились всё более захватывающими. Горы, покрытые зеленью, уходили в облака, и в этих облаках тонули вершины, создавая ощущение, что они едут прямо в небо. Где-то внизу, в долинах, виднелись деревушки, утопающие в зелени, — маленькие белые домики с плоскими крышами, пальмы вокруг, стада коз, пасущихся на склонах. Вдалеке, на горизонте, уже угадывалось море — синяя полоса, отделяющая небо от земли.

— Это невероятно, — выдохнул Пенкин. — Я такого никогда не видел. Это же... это же как в фильмах про Амазонку!
— Почти, — улыбнулся Рио. — Только здесь безопаснее. И анаконд нет.

— Ну, не знаю, — задумчиво сказал Розовый Пёс. — Анаконды, они такие... могут быть где угодно. Даже в пятизвёздочном отеле.
— Розик, не пугай людей, — одёрнула его Лиза.

Наконец автобус въехал в Салалу. Город изменился за полтора года — появились новые здания, новые дороги, новые вывески. Но узнаваемые черты остались: те же пальмы вдоль улиц, те же белые виллы, то же море, бирюзовое и бескрайнее, которое открылось им, когда они выехали на набережную. Волны лениво накатывали на песок, чайки кричали, и в этом крике слышалось что-то родное, знакомое.

Они въехали в отель — тот самый, где останавливались в прошлый раз, и на ресепшене их встретила знакомая улыбка администратора.
— Мистер Пенкин! — воскликнул он. — Рад видеть вас снова. Вы приехали на хариф? Это лучшее время.
— Лучшее, — согласился Пенкин. — Мы приехали за чудом.

— План такой, — объявил Баэль, материализовавшийся из ниоткуда с чашкой ромашкового чая в руках. — Сегодня отдыхаем, завтра едем в горы. Потом — лагерь бедуинов, потом — руины старого города, потом — плантации ладана. У нас пять дней. Должно хватить.

— Мессир, — спросила Лиза, — а вы всегда будете появляться вот так? Из ниоткуда?
— Всегда, — улыбнулся Баэль. — Это моя работа.

Отель "Hilton Salalah" встретил их привычной роскошью. Просторный холл с мраморными полами, фонтан с пальмами, запах кофе и ванили. Номера были на втором этаже, с балконами, выходящими на море. Лиза, войдя в свой номер, первым делом открыла окно и вдохнула солёный воздух полной грудью.
— Розик, мы вернулись, — сказала она. — Ты чувствуешь?
— Чувствую, — ответил Пёс. — Пахнет так же. Морем и свободой.

Ржевский вышел на балкон, посмотрел на закат. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в те самые немыслимые оттенки розового и оранжевого, которые бывают только здесь.
— Красиво, — сказал он. — Очень красиво.
— Как в прошлый раз, — отозвалась Лиза.
— Лучше, — поправил он. — Потому что мы знаем, что это не навсегда. И ценим каждую минуту.

Вечером они собрались в ресторане отеля на ужин. Шведский стол ломился от яств, и глаза разбегались от обилия выбора. Пенкин, увидев это великолепие, чуть не потерял дар речи.
— Катюша, — прошептал он, — посмотри. Это же... это же как в раю. Только съедобно.

Шведский стол в отеле был не просто едой, а настоящей географической картой, где каждая страна оставила свой след. Здесь были салаты — свежие, хрустящие, с оливками, помидорами, огурцами, сыром фета и зеленью, такой душистой, что, казалось, её только что сорвали с грядки. Здесь были горячие блюда — мясо, запечённое с пряностями, рыба, жаренная на гриле, рис, приправленный шафраном и барбарисом, овощи, тушёные в томатном соусе. Отдельно стояли блюда с морепродуктами — креветки, такие большие, что каждая могла бы стать главным блюдом, кальмары, колечками, нежные и упругие, мидии в чесночном соусе, от которых пахло морем и солнцем.

В углу, на отдельном столе, возвышалась гора фруктов — манго, нарезанное золотистыми ломтиками, папайя, оранжевая, как закат, инжир, фиолетовый и бордовый, финики, сладкие, как мёд, ананасы, кокосы, бананы, и всё это было таким свежим, что, казалось, фрукты только что сняли с деревьев. Рядом с фруктами стояли десерты — пирожные, торты, муссы, пудинги, и всё это было украшено ягодами и шоколадной стружкой так искусно, что есть их было почти жалко.

Пенкин, увидев это великолепие, забыл обо всём. Он взял огромную тарелку и начал накладывать всё подряд — салаты, мясо, рыбу, морепродукты, фрукты, десерты. Катюша смотрела на него и смеялась.
— Пеня, ты лопнешь.
— Лопну, но счастливым, — ответил он, не переставая накладывать.

Лиза выбрала себе лёгкий салат и кусочек рыбы. Ржевский — мясо с рисом. Рио и Рита взяли понемногу всего, но больше всего им понравились морепродукты. Виктор Марьянович, как всегда безупречный, наложил себе аккуратно, ровно столько, сколько нужно, и сел рядом с Ириной.
— Ну что, — сказал он, поднимая бокал с белым вином, — за возвращение. За друзей. За то, что мы снова вместе.
— За возвращение! — подхватили все.

Они ели, пили, смеялись, обменивались новостями. Разговор тек плавно, как река, перескакивая с одной темы на другую. Говорили о работе, о погоде, о том, как изменилась Салала за полтора года. И вдруг Рио, отложив вилку, сказал:
— А хотите, я расскажу вам одну историю? Восточную. Про дом и архитектора.
— Рассказывай, — попросила Лиза. — Мы любим твои истории.

Рио откашлялся и начал. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась та особенная, восточная тягучесть, которую он, кажется, перенял у Баэля.

— В древние времена, когда города строили не из бетона, а из камня и любви, жил в этих краях один архитектор. Звали его Карим. Он был молод, талантлив и мечтал построить самый красивый дом на свете. Не дворец для султана, не мечеть для молитвы, а просто дом. Для одной женщины.

Карим встретил её случайно, на рынке в Маскате. Она продавала специи — шафран, кардамон, корицу. Он покупал гвоздику для матери и засмотрелся. Она подняла глаза, и в этот момент, как говорят поэты, "звёзды сошли с небес и поселились в её зрачках".

Они поженились через месяц. И Карим решил построить для неё дом. Не такой, как у всех, а особенный. Чтобы каждая комната в нём была как отдельный мир. Чтобы в спальне пахло розами, в гостиной — морем, в кухне — пряностями, а в детской — молоком и мёдом.

Он строил три года. Сам выбирал камни, сам обтёсывал их, сам укладывал. Каждое окно он делал таким, чтобы в него заходил свет в определённое время дня. Каждую дверь — такой, чтобы она открывалась с лёгкостью вздоха. Он вложил в этот дом всю свою душу, все свои мечты, всю свою любовь.

И когда дом был готов, он привёл её за руку. Открыл дверь и сказал: "Это для тебя".

Она вошла, прошла по комнатам, посмотрела в каждое окно, потрогала каждую стену. И заплакала.

— Почему ты плачешь? — спросил Карим. — Тебе не нравится?
— Нравится, — ответила она. — Очень. Но я плачу не от счастья. Я плачу оттого, что в этом доме слишком много тебя. И слишком мало места для меня. Ты построил храм своей любви, но забыл, что в храме должен быть тот, кто молится. А я не хочу быть идолом. Я хочу быть просто женщиной. Которая иногда не моет посуду. Которая иногда злится. Которая иногда хочет побыть одна.

Карим растерялся. Он думал, что строит для неё, а оказалось — для себя. Для своего чувства. Для своей идеи любви.

Они прожили в этом доме ещё год. А потом она ушла. Оставила записку: "Ты построил прекрасный дом. Но в нём нет жизни. Прости".

Карим остался один. Он сидел в пустых комнатах, смотрел в окна, которые ловили свет, и думал о том, что идеальная любовь — это миф. Что настоящая любовь — это не храм, а дом. Где можно быть разным. Где можно ошибаться. Где можно не быть идеальным.

Он прожил в этом доме до старости. Никогда больше не женился. А дом этот до сих пор стоит где-то в горах Дофара. Говорят, если войти в него в полнолуние, можно услышать, как стены шепчут: "Любовь — это не храм. Любовь — это дом".

Рио замолчал. За столом было тихо. Потом Лиза тихо сказала:
— Красивая история. И очень грустная.
— Но правильная, — добавила Ирина. — Мы часто строим из своей любви храмы. А потом удивляемся, что в них холодно и пусто.
— А что такое настоящий дом? — спросила Катюша.
— Там, где тебя принимают любым, — ответил Виктор Марьянович. — Где можно быть слабым. Где можно не убирать посуду, если не хочется.
— И где пахнет пирогами, — добавил Пенкин. — Это тоже важно.
Все засмеялись.

— А вы, Мессир, — спросила Лиза, — что скажете? Вы ведь всё это видели.

Баэль, сидевший чуть поодаль, поднялся и подошёл к их столику. В руках у него был поднос с высокими бокалами, наполненными чем-то белым, с кусочками ананаса и вишенками сверху.
— Я скажу, что эту историю надо запить, — улыбнулся он. — Пина колада. Мой маленький вклад в вечер.

Пина колада, которую разлил Баэль, была не просто коктейлем, а произведением искусства. В высоких прозрачных бокалах, украшенных дольками ананаса и коктейльными вишенками, плескалась белая, как облако, жидкость. Лёд, мелко дроблёный, звенел, ударяясь о стенки бокала, и этот звук был самым летним из всех, что можно услышать зимой. Напиток пах кокосом, ананасом и чем-то ещё, неуловимым, тропическим, тем самым запахом южных островов, который обещает вечное лето. Когда Лиза сделала первый глоток, она почувствовала, как сладость кокоса смешивается с кислинкой ананаса, а ром, спрятанный где-то в глубине, отдаёт теплом, разливающимся по телу. Это был вкус свободы. Вкус отпуска. Вкус того самого момента, когда понимаешь: жизнь прекрасна, даже если она сложна.

— За дом, — сказал Баэль, поднимая свой бокал (в котором, как все заметили, был его обычный ромашковый чай). — За настоящий дом. Где можно быть собой. И где всегда есть место для друзей.

Они выпили. Пина колада была восхитительна. Пенкин, допив свой бокал, попросил добавки.
— Мессир, вы гений, — сказал он. — Если бы вы открыли бар, я бы стал вашим постоянным клиентом.
— Я и так твой постоянный клиент, — усмехнулся Баэль. — Только платишь ты не деньгами. А историями.

И тогда Баэль заговорил. Он не читал стихи, он просто говорил, но в его голосе звучала та особенная, древняя музыка, которая превращает слова в поэзию. На английском, как всегда:

"Now here we are, returned to this green land,
Where mountains drink the clouds and sea meets sand.
A year and half has passed, like water flows,
And yet the heart remembers what it knows.

The roads we walked, the words we spoke before,
The open sea, the sand, the distant shore —
They call us back, they whisper in the wind:
'Remember what you were, and what you sinned.'

But sin is not the word, nor grace the prize;
We came to see with our own aging eyes
That what we seek is never far away —
It waits in friendship, in the words we say.

So drink this toast, my friends, and raise your glass:
The best of life is still to come, alas!
For we are here, together, in this place,
And time has not yet frozen in its pace.

The mountains green, the water, and the sky,
The love that lives in every passing eye —
This is the gift, the reason, and the way,
To make us whole, and keep the dark at bay."(1)

Он замолчал. Тишина была такой, что слышно было, как за окнами плещется море.

— Спасибо, Мессир, — тихо сказала Лиза. — Это было... как глоток свежего воздуха.
— Как глоток пина колады, — поправил Пенкин, допивая свой бокал.
Все засмеялись.

Они ещё долго сидели в ресторане, пили, ели, разговаривали. А когда наконец разошлись по номерам, за окнами уже светало. Но спать никто не хотел — слишком много было впечатлений, слишком много радости от встречи.

Лиза, войдя в номер, подошла к окну. Розовый Пёс сидел на подоконнике и смотрел в темноту. Там, за окном, было море, невидимое, но ощутимое — его дыхание чувствовалось даже сквозь стекло.
— Не спишь, Розик? — спросила Лиза.
— Не сплю, — ответил Пёс. — Смотрю.
— Что ты там видишь?
— Пока ничего, — сказал он. — Только темноту. Но я стараюсь разглядеть то, что нас ждёт. Завтра. Послезавтра. Через год.
— И что ты видишь?
— Пока только тени, — вздохнул Пёс. — Но в этих тенях много света. Я чувствую. Нас ждут приключения. И любовь. И ещё много всего. Главное — быть вместе.
— Будем, — пообещала Лиза, погладив его по голове.

Она легла в кровать и закрыла глаза. Розовый Пёс остался сидеть на подоконнике, глядя в темноту. Море дышало, ветер шелестел пальмами, где-то вдалеке кричала ночная птица. И в этом шуме, в этом дыхании, в этой тишине он слышал обещание нового дня. Новых историй. Нового счастья.

А за окном, в темноте, уже брезжил рассвет. И Салала просыпалась, чтобы снова удивить их своей красотой.

Примечания:
(1) перевод с английского:

И вот мы здесь, средь этой зелени опять,
Где горы пьют облака, где море с песком подстать.
Прошло полтора года — как вода сквозь пальцы, прочь,
Но память не обманешь: ей ведомо, что стеречь.

Дороги, что прошли, слова, что рекли тогда,
Открытое море, берег, песок — череда
Знаков, зовущих обратно, шепчущих на ветру:
«Вспомни, кем был и в каком согрешил миру».

Но грех не то слово, да и благодать — не приз.
Мы прибыли взглядом, уставшим, понять, что жизнь
Не прячет искомое в далях — оно всегда
В дружбе, в словах, что молвим мы, и в ответах «да».

Так выпьем же, други, поднимем бокал до дна:
Лучшее в этой жизни, увы, еще не сполна
Сбылось. Ибо мы вместе, под этим небом, здесь,
И времени ток не успел еще весь протечь.

Зеленые горы, вода, бесконечная высь,
Любовь, что таится во взглядах, что нам попалась ввысь —
Вот дар, вот причина, и способ, и путь прямой,
Чтоб стать нам целым и не пускать темноты в дом свой.