Глава 1 зелёное чудо

Глава 1. Зелёное чудо

Утро в Салале выдалось таким, каким его рисуют на рекламных проспектах министерства туризма Омана — но только если бы художник добавил в краски чуть больше жизни, чуть больше влаги, чуть больше той особенной, ни с чем не сравнимой свежести, которая бывает только после ночного дождя в тропиках. Небо было затянуто лёгкой дымкой, сквозь которую солнце пробивалось мягкими, рассеянными лучами, и в этом свете всё вокруг казалось чуть размытым, чуть нереальным — как на старых фотографиях, где время застыло навсегда. Воздух, густой и влажный, пах зеленью, цветами и чем-то ещё, неуловимым, что можно назвать только запахом счастья.

Они вышли из отеля после завтрака, и Баэль, как всегда материализовавшийся из ниоткуда, объявил:
— Сегодня у нас культурная программа. Сначала центральный рынок, потом прогулка по городу. Надо же вам показать, что Салала — это не только пляжи и отели.

Рынок встретил их тем особенным, ни с чем не сравнимым шумом, который бывает только на восточных базарах. Гомон голосов, крики торговцев, звон посуды, смех детей — всё это смешивалось в единую симфонию, в которой невозможно было разобрать отдельных нот, но которая звучала удивительно гармонично. Пахло здесь сотней разных ароматов — специями, фруктами, жареным мясом, свежей рыбой, духами, кожами, и над всем этим царил тот особенный, терпкий запах ладана, который напоминал, что они в Омане.

Центральный рынок Салалы был не просто местом торговли, а настоящим лабиринтом, где можно было заблудиться не только в пространстве, но и во времени. Крытые галереи тянулись во все стороны, и в их полумраке мелькали лица — оманцы в белых дисдашах, женщины в чёрных абайях, расшитых серебром и золотом, туристы в пёстрых рубашках, индийцы в тюрбанах, негры в ярких одеждах. Прилавки ломились от товаров: груды золотистых фиников, горы специй в мешках — куркума, кардамон, корица, шафран, — разложенные так, что глазу было за что зацепиться на каждом шагу. Медная посуда сверкала в лучах солнца, пробивающихся сквозь решётчатые окна, ковры висели на стенах, создавая ощущение, что находишься в шатре бедуинского шейха. А в лавках с духами, куда Баэль завёл их в первую очередь, царил тот особенный, тягучий аромат, который не спутаешь ни с чем — смесь розы, уда и ладана, запах самой вечности.

Пенкин, заворожённый этим великолепием, то и дело отставал, разглядывая то кинжалы ханджар с резными рукоятками, то кожаные сумки, то медные подносы с чеканкой. Катюша тащила его за руку, боясь потерять в толпе, но он вырывался и подбегал к очередному прилавку.
— Катюша, смотри, какие ножи! — кричал он. — Это же как у ассасинов!
— Пеня, мы не за ножами пришли, — вздыхала она, но в голосе её была улыбка.

Лиза шла медленно, вдыхая ароматы, и Розовый Пёс на её руках вертел головой, пытаясь уловить все запахи сразу.
— Здесь пахнет... всем сразу, — сказал он. — И специями, и потом, и счастьем.
— Счастьем пахнет, Розик? — улыбнулась Лиза.
— Да. Счастье пахнет рынком. Когда ты маленький и тебя ведут за руку, и вокруг столько всего, что глаза разбегаются.

Рио и Рита остановились у прилавка с тканями. Рита перебирала шёлк, пропуская его сквозь пальцы, и на её фарфоровом лице было то особенное выражение, которое появлялось у неё, когда она встречала что-то по-настоящему прекрасное.
— Это не ткань, — прошептала она. — Это облако. Застывшее облако.
— Покупай, — сказал Рио. — Сколько хочешь, столько и покупай.
— Я подумаю, — улыбнулась она.

Виктор Марьянович с Ириной остановились у лавки с ювелирными украшениями. Он рассматривал серебряные кольца с бирюзой, и Ирина заметила, как его глаза загорелись тем огоньком, который появлялся у него, когда он находил что-то действительно стоящее.
— Хочешь? — спросила она.
— Хочу, — ответил он. — Но не себе. Тебе.

Он выбрал кольцо с крупным камнем и надел ей на палец. Ирина покраснела, как девушка.
— Виктор, что ты...
— Это не подарок, — перебил он. — Это знак. Того, что я не пожалел ни об одном дне, проведённом с тобой.

Ржевский, наблюдавший эту сцену, усмехнулся и отвернулся. Он искал что-то для себя, но пока не находил. Может быть, просто не хотел находить.

И тут они наткнулись на прилавок с фруктами. Это было царство цвета и запаха, настоящий взрыв красок после однообразия пустыни. Гранаты, красные, как кровь, с коронами на макушках; инжир, фиолетовый и бордовый, лопавшийся от спелости; манго, золотистые, с румяными боками; бананы, гроздьями свисающие с крюков; ананасы, кокосы, карамбола, драгонфрут — всего было не перечесть. Но в центре этого великолепия, на самом почётном месте, лежала папайя.

Она лежала горой — оранжевая, как закат над Вахибой, с зеленоватыми бочками, где кожура ещё не успела дозреть. Некоторые были разрезаны, и в их мякоти, кораллово-розовой, с чёрными зёрнышками, похожими на крошечные жемчужины, отражался свет ламп. Запах от них шёл такой, что у Лизы перехватило дыхание — сладкий, насыщенный, с нотками мускуса и дыни, тот самый запах, который они запомнили на всю жизнь с прошлой поездки. Запах Салалы. Запах свободы. Запах папайи.

— Вот она, — прошептала Лиза. — Наша папайя.

Торговец, круглолицый оманец в белой шапочке, увидев их интерес, заулыбался во весь рот.
— Берите, берите! — закричал он. — Самая сладкая! Спелая! Только сегодня привезли!

Пенкин, недолго думая, схватил одну и поднёс к носу. Его лицо расплылось в блаженной улыбке.
— Катюша, это же... это же как в прошлый раз! Помнишь, мы на рынке в Маскате покупали?
— Помню, — улыбнулась она. — Бери, сколько хочешь.

Набрали целый пакет. Торговец, радуясь щедрым покупателям, добавил ещё пару штук бесплатно.
— Для хороших людей ничего не жалко! — приговаривал он.

Лиза взяла одну папайю в руки, поднесла к лицу и закрыла глаза. Запах ударил в ноздри, и на мгновение ей показалось, что она снова там, в прошлый раз, когда всё было в первый раз. Когда они только начинали узнавать эту страну, друг друга, самих себя. Она почувствовала, как к глазам подступают слёзы — не от грусти, а от благодарности. За то, что они вернулись. За то, что всё это было. За то, что папайя пахнет так же, как тогда.

— Спасибо, — прошептала она неизвестно кому — то ли торговцу, то ли папайе, то ли самой судьбе.

Розовый Пёс, глядя на неё, сказал:
— Ты плачешь?
— Нет, Розик. Это просто счастье.

Они вышли с рынка, нагруженные пакетами. Пенкин нёс папайю, Катюша — финики, Рио — пакет со специями, Рита — свёрток с шёлком, Виктор Марьянович нёс коробку с украшениями, а Ирина сияла так, что могла бы осветить весь город. Ржевский нёс только себя, и это его вполне устраивало.

Баэль, как всегда появившийся рядом, одобрительно кивнул.
— Хороший рынок, — сказал он. — Настоящий. Здесь ещё не забыли, что торговля — это искусство, а не просто обмен денег на товар.
— А вы, Мессир, — спросила Лиза, — что купили?
— Я? — удивился Баэль. — Я ничего не покупаю. Я просто смотрю. И запоминаю.

Оставив покупки в машине, они пошли по улицам Салалы, вдыхая влажный воздух и разглядывая город. Дома здесь были невысокими, белыми, с плоскими крышами, утопающими в зелени пальм и банановых деревьев. Улицы были чистыми, но не стерильными — на тротуарах сидели старики, пили кофе из маленьких чашек, дети гоняли мяч, женщины в чёрных абайях неспешно прогуливались, заглядывая в витрины. Всё дышало покоем и той особенной, восточной неторопливостью, которая так удивляет европейцев, привыкших вечно спешить.

— Здесь хорошо, — сказала Катюша. — Спокойно. Как будто время течёт медленнее.
— Оно и течёт медленнее, — ответил Баэль. — В Омане научились не спешить. Потому что поняли: спешить некуда. Всё самое важное уже есть.

Пенкин, жуя финик, согласно кивнул.
— А у нас в Питере вечно куда-то бежишь. На работу, с работы, в магазин, к друзьям. А потом сидишь и думаешь: зачем? Куда бежал-то?
— Затем, чтобы потом сидеть и думать, — улыбнулся Рио. — Так устроен человек.

Они вышли к набережной. Море было спокойным, бирюзовым, и чайки с криками носились над водой. Вдалеке виднелись рыбацкие лодки — традиционные оманские доу, с высокими, загнутыми кормами. Они покачивались на волнах, и казалось, что так будет всегда — вечное лето, вечное море, вечное спокойствие.

— А знаете, — сказал вдруг Виктор Марьянович, — я ведь мог никогда этого не увидеть. Если бы не Ирина. Если бы не вы все. Если бы не тот случайный разговор в Петербурге, когда Пеня вдруг сказал: "А поехали в Оман?" Я тогда ещё подумал: с ума сошёл человек. Какая Салала, какие верблюды? А теперь... теперь я здесь, и это лучшее, что со мной случалось.

— Кроме Ирины, — добавил Ржевский.
— Кроме Ирины, — согласился Виктор Марьянович. — И кроме всех вас.

Ирина взяла его за руку и ничего не сказала. Слова были не нужны.

Они пошли дальше, к машине, чтобы ехать дальше. Папайя лежала в пакете, и её аромат, смешиваясь с запахом моря, создавал тот неповторимый букет, который они будут вспоминать ещё долго — в петербургские дожди, в московские пробки, в калининградские ветра. Букет Салалы. Букет харифа. Букет возвращения...

Разместившись в просторном минивэнк с водителем-оманцем, которого Баэль предусмотрительно заказал на весь день, они устроились на мягких кожаных сиденьях. Водитель, пожилой человек в белоснежной кандуре и с неизменной улыбкой, аккуратно разложил пакеты с папайей, финиками и прочими сокровищами в багажнике пока они гуляли. Машина плавно тронулась, и через несколько минут они уже подъезжали к Салала Гранд Моллу — огромному зданию, которое издали напоминало то ли космический корабль, то ли дворец из стекла и бетона.

Они вышли из машины, и воздух обнял их влажной прохладой — той особенной свежестью, которая бывает только после долгого дождя в тропиках, когда каждый лист, каждая травинка источают накопленную за годы засухи благодарность. Лиза подставила ладонь под стекающую с навеса каплю и посмотрела на Баэля.

— Ты говорил, здесь бывает пыльно.

— Бывает. Но не сегодня. И не сейчас. Хариф выбрал этот день для нас.

Салала встретила их совсем иной, чем в прошлый раз. Улицы были влажными после недавнего дождя, асфальт блестел, отражая серое, но какое-то уютное небо. Пальмы вдоль дорог качались на ветру, и их перистые листья, мокрые, тяжёлые, роняли капли на прохожих. В воздухе пахло не привычной пылью и жарой, а свежестью, травой, цветами — тем особенным запахом земли, которая наконец-то напилась. На тротуарах стояли люди в лёгких куртках — местные жители, привыкшие к такой погоде, кутались в кофты, накинутые поверх белых дисдаш; туристы из Эмиратов, спасшиеся от 45-градусного пекла своих городов, ходили с блаженными лицами, наслаждаясь прохладой. Дети гоняли мяч по мокрому асфальту, и их смех разлетался по улице, смешиваясь с криками чаек. Город дышал ровно и спокойно, словно тоже радовался этому редкому, драгоценному времени.

Они пошли по влажному тротуару вдоль улицы, обсаженной пальмами и какими-то незнакомыми деревьями с глянцевыми листьями. Прохожие — оманцы в белых дисдашах, накинувших поверх лёгкие кофты, женщины в чёрных абайях, расшитых серебром, дети, гоняющие мяч по мокрому асфальту, — все они казались частью одной неторопливой картины.

Виктор Марьянович шагал чуть впереди, опираясь на трость, которую достал из багажника «просто так, для солидности». Временами он останавливался, вдыхал воздух и жмурился, как кот, дорвавшийся до сметаны.

— А знаете, — говорил он, ни к кому конкретно не обращаясь, — я ведь в молодости читал одного путешественника. Англичанин, XIX век, описал Оман как «геенну огненную, где даже ящерицы прячутся в тени». А мы идём, и ни одной ящерицы не видим — ибо прохладно, и ящерицы, они тоже не дуры, по такой погоде гуляют где хотят.

Рио улыбнулся, поправил очки и заметил, что в такую погоду хорошо бы найти кафе с видом на горы, но Баэль уже вёл их к Салала Гранд Моллу — огромному зданию, которое издали напоминало то ли космический корабль, то ли дворец из стекла и бетона.

Внутри было прохладно, пахло кофе, ванилью и чем-то ещё неуловимым — тем особым запахом больших торговых центров, где смешиваются духи тысяч людей, ароматы из бутиков и выпечки из фуд-корта. Играла тихая музыка, люди бродили между витринами, и Лиза вдруг почувствовала себя так, словно они не в Омане, а где-нибудь в Дубае — но с одним отличием: здесь не было той сумасшедшей роскоши, которая иногда давит. Здесь было спокойно, по-домашнему.

Розовый Пёс, зажатый под мышкой Лизы, смотрел на витрины стеклянными глазами. Ей показалось, что даже он одобряет.

— Духи, — сказал Баэль, останавливаясь у магазина с восточными ароматами. — Вы хотели купить духи. Здесь есть ладан, мирра, уд — всё, что пахнет Оманом.

Магазин оказался маленьким, но бесконечным — как шкатулка с секретом. Стены были уставлены флаконами из тёмного стекла, на полках лежали кусочки смолы, пахло сладко, терпко и древне. За прилавком стоял продавец — молодой оманец в очках, с аккуратной бородкой, похожий на студента-химика.

— Ладан — лучший в мире, — сказал он с улыбкой, когда Баэль объяснил, что гости хотят выбрать что-то особенное. — У нас есть королевский, есть обычный, есть для духов, есть для курения. А вот это — амбра. Из желудка кита, между прочим. Раньше за ней ныряли, теперь находят на берегу.

— Из желудка? — Лиза подняла бровь. — Кит страдал, а мы душимся?

— Кит, может, и страдал, — усмехнулся продавец, — зато пахнет вечностью.

Виктор Марьянович взял в руки флакон с маслом уда, понюхал и закатил глаза.

— Это вам не «Шанель №5», — сказал он. — Это запах ночи в пустыне, когда костёр догорел, а звёзды висят так низко, что кажется, рукой достанешь.

Пенкин, который до этого вертел в руках какой-то пузырёк с розовой жидкостью, вдруг чихнул.
— Это... это слишком сильно для меня, — сказал он, потирая нос. — Я лучше что-нибудь попроще. Чтобы пахло, ну, как колбаса или шашлык.
— Пеня, — вздохнула Катюша, — духи не пахнут шашлыком. Иди сюда, я тебе помогу выбрать.

Она подвела его к стеллажу с цитрусовыми ароматами, дала понюхать полоску с лаймом и мятой. Пенкин зажмурился.
— Вот это да! — воскликнул он. — Пахнет как мохито! Я хочу так пахнуть. Чтобы все думали, что я только что из бара.
— Будешь пахнуть как бармен, — усмехнулся Ржевский, подходя к прилавку. Он взял в руки флакон с удом, понюхал и задумчиво посмотрел в потолок. — Это сложный запах. В нём есть что-то... военное. Дым, порох, ночная засада. Беру.

Рита, стоявшая рядом с Рио, выбрала нежный аромат жасмина и сандала. Она поднесла флакон к носу Рио, и тот одобрительно кивнул.
— Тебе идёт, — сказал он. — Тихое, но глубокое.

Катюша долго выбирала, пока не остановилась на чём-то с нотами персика и ванили.
— Это как я, — объяснила она. — Вроде простая, а внутри сладкая.
— Очень простая, — улыбнулся Пенкин, чмокая её в щёку.

Рио выбрал что-то свежее, с нотками лайма и мяты. Лиза долго нюхала полоски бумаги, пока не наткнулась на аромат, от которого у неё перехватило дыхание — ладан, роза и что-то горьковатое, похожее на полынь.

— Это женщинам, — кивнул продавец. — Бабушкин рецепт. Моя бабушка смешивала такие для себя. Она говорила: «Пахнет так, как пахнет любовь, когда ей уже пятьдесят лет».

Лиза купила, не торгуясь.

Фуд-корт располагался на втором этаже и представлял собой обычный набор — бургеры, пицца, шаурма, несколько индийских ларьков. Но Баэль повёл их к прилавку, где за стеклом дымились огромные котлы и стояли тарелки с чем-то, напоминающим то ли кашу, то ли рагу.

— Здесь едят оманцы, — сказал он. — Значит, еда настоящая.

И они ели. Рис с бараниной, политый топлёным маслом и посыпанный шафраном, — такое простое и такое божественное блюдо, что Виктор Марьянович, обычно сдержанный в оценках, назвал его «музыкой, застывшей в рисе». Лепешки, только что вынутые из тандыра, хрустели и пахли дымом. Овощное карри — острое, пряное, с нотками кокоса — заставило Рио вспотеть и тут же попросить добавки.

Рис, поданный в большом глиняном блюде, был рассыпчатым, каждое зёрнышко отдельно, но при этом пропитанным мясным соком и ароматами восточных специй так, что, закрыв глаза, можно было представить себе караваны, идущие через пустыню, и ночные кочевья под звёздами. Баранина, томлёная до такой нежности, что она отделялась от костей от одного прикосновения, лежала поверх риса, и от неё поднимался пар, пахнущий дымом, чесноком и чем-то ещё, неуловимым, что можно назвать только «вкусом вечности».

Лепешки, только что из печи, были такими горячими, что пальцы не терпели, но и ждать, пока остынут, было невозможно. Хрустящая корочка, мягкая середина, и когда отламываешь кусок, из него вырывается облачко пара, пахнущего мукой и огнём. Макать эту лепешку в карри — отдельное удовольствие. Карри, густое, пряное, с кусочками овощей, которые таяли во рту, было таким острым, что поначалу захватывало дух, но потом приходило то особенное, пьянящее тепло, которое разливается по телу и заставляет просить добавки, даже если уже не лезет.

— Я объедался в разных местах, — начал Виктор Марьянович, отламывая кусок лепешки, — и в Париже, и в Риме, и у чёрта на куличках, в ресторанах, где звёзды Мишлен висят, как мухи на липучке. Но, скажу я вам, настоящая еда — она не там, где фуа-гра выкладывают узорами, а там, где бабушка у плиты стояла три часа и думала не о гармонии вкусов, а о том, чтобы внуки были сыты. Вот этот рис — он именно такой. В нём есть душа. Или, если хотите, баранина с душой.

Лиза засмеялась и пододвинула к нему тарелку с салатом из огурцов и йогурта.

— Ешьте, Виктор Марьянович, а то остынет.

Розовый Пёс, сидевший на соседнем стуле, внимательно смотрел на происходящее. Казалось, он тоже хотел риса, но держал себя в лапах.

Уже к концу обеда Баэль достал из сумки небольшую стеклянную банку, полную тёмно-янтарной жидкости.

— Это мёд, — сказал он. — С гор Дофара. Пчёлы здесь собирают нектар с ладана и диких трав. Такого мёда вы больше нигде не попробуете.

Он открыл банку, и над столом поплыл запах — густой, сладкий, чуть терпкий, с нотками смолы и цветов. Ложка меда, проглоченная Лизой, показалась ей не просто едой, а причастием — так много было в этом вкусе солнца, ветра и каменистой почвы, на которой растут эти невидимые травы.

— Говорят, — продолжил Баэль, — что этот мёд лечит всё, кроме разбитого сердца. Но если съедать по ложке каждый день, то и сердце зарастает быстрее.

Виктор Марьянович, попробовав, замер на мгновение, а потом откинулся на спинку стула и посмотрел куда-то вдаль, сквозь стены торгового центра, сквозь время.

— А вот это напомнило мне одну историю, — сказал он тихо. — Хотите?

Все закивали. Даже Розовый Пёс, казалось, повернул голову.

— Дело было в Стамбуле, — начал Виктор Марьянович. — Году эдак в 1912-м, ещё до всех этих революций и войн. Жил там один парфюмер, турок по имени Ахмед. Он делал духи для самого султана, и молва о нём шла по всему Востоку. И вот однажды в его лавку зашла девушка — русская княжна, бежавшая от чего-то или от кого-то. Звали её Екатерина, но для простоты все звали её просто Катя. Она была молода, красива и печальна так, что даже уличные кошки провожали её взглядом.

Ахмед влюбился. Не в её титул, не в её красоту, а в то, как она нюхала флаконы — закрыв глаза, словно слушала музыку. Он создал для неё особые духи, смешав ладан, розу и немного амбры. Катя приходила к нему каждый день, они пили чай, говорили о пустяках, и ни он, ни она не решались признаться в том, что между ними происходит.

А потом началась война. Или революция — сейчас уже не разберёшь. Катя уехала, обещала вернуться, но не вернулась. Ахмед ждал её до самой смерти. Каждое утро он открывал лавку и ставил на прилавок те самые духи, которые создал для неё. Говорят, их запах до сих пор чувствуется в старом квартале Стамбула, если пройти мимо того места, где когда-то была его мастерская.

— И что с ней стало? — спросила Лиза.

— А никто не знает, — пожал плечами Виктор Марьянович. — Может, уехала в Париж. Может, погибла в дороге. Может, вышла замуж за английского лорда. Но духи остались. И история осталась. И вот сейчас, когда я нюхаю этот мёд, мне кажется, что в нём тоже есть что-то от той любви. Потому что настоящий запах — он всегда про то, что нельзя вернуть, но можно помнить.

Наступила тишина. Где-то вдалеке звенела посудой уборщица, люди за соседними столиками смеялись, но здесь, за этим маленьким столом, время словно остановилось.

Баэль вздохнул, посмотрел на часы и сказал:

— Солнце скоро начнёт клониться к закату. Нам нужно в отель, успеть переодеться, а потом — к воде. Я обещал вам закат.

— А стихи? — вдруг спросила Лиза. — Ты говорил, что хочешь почитать нам стихи на английском.

Баэль улыбнулся той особенной улыбкой, которая появлялась у него, когда он собирался говорить о чём-то важном.

— Стихи подождут до заката, — сказал он. — Они любят тишину и воду.

Вечер спускался на Салалу медленно, как занавес в старом театре. Они вышли из машины у небольшого залива, защищённого от ветра скалами. Вода была тёплой, почти парным молоком, и такой прозрачной, что на дне виднелись камешки, ракушки и стайки мелких рыбок, удирающих от невидимой опасности.

Виктор Марьянович остался на берегу — его больные суставы не позволяли купаться в вечерней воде, но он сел на камень, закутался в лёгкую куртку и смотрел на горизонт, где небо уже начинало наливаться розовым и оранжевым.

Рио вошёл в воду первым, вздохнул, как перед прыжком в прорубь, но тут же расслабился и поплыл — медленно, по-хозяйски, рассекая воду длинными руками. Лиза последовала за ним, оставив Розового Пса на попечение Виктора Марьяновича.

— Смотри, не утони, — сказала она Псу, но тот лишь молчал, устремив стеклянный взгляд на заходящее солнце.

Вода обняла Лизу, смывая усталость долгой дороги, городскую пыль и все тревоги, которые она везла с собой из прошлой жизни. Она легла на спину и смотрела в небо, где уже зажигались первые звёзды.

Баэль плавал рядом, не приближаясь, но и не удаляясь, и казалось, что они все — часть этого вечера, этого залива, этого медленного умирания дня.

Потом они сидели на террасе отеля, закутанные в полотенца и лёгкие пледы, которые принесла приветливая девушка на ресепшене. Перед ними стояли чашки с мятным чаем и тарелка с финиками.

Закат был таким, каким его рисуют на открытках, но в жизни он всегда ярче, глубже, страшнее в своей красоте. Солнце опускалось в море огромным оранжевым шаром, и облака горели, как угли в догорающем костре.

Баэль достал листок бумаги, исписанный мелким почерком, и начал читать. Голос его звучал ровно, без пафоса, но каждое слово ложилось в тишину, как камешек в воду:

Now here we are, returned to this green land,
Where mountains drink the clouds and sea meets sand.
A year and half has passed, like water flows,
And yet the heart remembers what it knows.

The roads we walked, the words we spoke before,
The open sea, the sand, the distant shore —
They call us back, they whisper in the wind:
'Remember what you were, and what you sinned.'

But sin is not the word, nor grace the prize;
We came to see with our own aging eyes
That what we seek is never far away —
It waits in friendship, in the words we say.

So drink this toast, my friends, and raise your glass:
The best of life is still to come, alas!
For we are here, together, in this place,
And time has not yet frozen in its pace.

The mountains green, the water, and the sky,
The love that lives in every passing eye —
This is the gift, the reason, and the way,
To make us whole, and keep the dark at bay.(1)

Когда он закончил, никто не хлопал. Было слышно только, как плещется волна и где-то далеко лает собака.

— Это Бродский, — сказала Лиза тихо.

— Нет, — покачал головой Баэль. — Это я написал сегодня утром, пока вы спали. Но Бродский был бы не против, мне кажется.

Виктор Марьянович поднял чашку с чаем, словно бокал с шампанским.

— За нас, — сказал он просто. — За то, что мы здесь. И за то, что время ещё течёт.

Рио кивнул, Лиза улыбнулась, и даже Розовый Пёс, казалось, одобрительно прищурил свой стеклянный глаз.

А закат всё горел над морем, и ночь не торопилась наступать — словно тоже хотела дослушать эти стихи до конца.

Закат над Аравийским морем в сезон хариф — зрелище особое, не похожее на сухие, палящие закаты пустыни. Солнце здесь не уходит в воду раскалённым шаром, а скорее тает в плотной, влажной дымке, которая весь день висит над горизонтом. К вечеру эта дымка начинает светиться изнутри — сначала бледно-золотистым, потом розовым, потом густо-оранжевым, словно кто-то зажёг за облаками гигантский светильник. Само солнце почти не видно — только размытое пятно, которое медленно сползает к линии горизонта, окрашивая край неба в цвет переспелого манго.

Море в этот час становится жидким перламутром. Оно не отражает солнце — оно впитывает его свет, переливаясь всеми оттенками сразу: у берега вода ещё бирюзовая, дальше — сиреневая, а у самого горизонта — расплавленное золото с кровавыми прожилками. Волны, ленивые, тяжёлые от влажности, накатывают на берег медленно, словно нехотя, и в каждой из них на мгновение вспыхивает и гаснет оранжевый огонь. Где-то вдалеке, на рейде, стоят рыбацкие доу — их тёмные силуэты кажутся вырезанными из чёрной бумаги и наклеенными на светящийся фон.

Воздух, до этого влажный и душный, становится почти прозрачным, но не сухим — в нём всё ещё чувствуется та особенная, муссонная свежесть, когда дышишь не воздухом, а водой. Пахнет йодом, рыбой и чем-то сладковатым — то ли цветы с берега, то ли сам океан источает этот запах на закате. Чайки, до этого крикливые и суетливые, затихают, только изредка перекликаясь где-то далеко.

Когда солнце окончательно уходит за горизонт, краски не гаснут сразу — они ещё долго тлеют, перетекая из оранжевого в фиолетовый, из фиолетового в тёмно-синий. И только когда на небе зажигаются первые звёзды, понимаешь: день кончился. Но этот закат, такой неяркий, такой влажный, такой непохожий на всё, что они видели раньше, останется в памяти надолго — как напоминание о том, что красота бывает разной. Даже затянутая облаками...

Примечания:
(1) перевод с английского:

Вот мы и снова в зеленом этом краю,
Где горы пьют облака и встречают море свое.
Полтора года минуло, как вода утекла,
Но сердце помнит все, что знало, до дна.

Дороги, что исходили, слова, что звучали тогда,
Открытое море, песок, берега — череда
Зовет нас обратно, шепча на ветру:
«Вспомни, кем был, и какую нес ты игру».

Но грех — не то слово, да и благодать — не трофей;
Мы прибыли взглядом, уставшим от жизни своей,
Увидеть: искомое — не за морями, не в снах,
Оно ожидает в друзьях и в простых речах.

Так выпьем же, други, поднимем бокал с глотком:
Лучшее в жизни, увы, еще впереди, за бугром!
Мы здесь, мы вместе под этим небом, в тиши,
И время не застыло в покое души.

Зеленые горы, и небо, и гладь воды,
Любовь, что живет во взглядах, сходя с орбиты, —
Вот дар, и причина, и способ, и верный путь,
Нас сделать целыми, тьму навсегда обмануть.