Метил в синицу, а попал в рукавицу

Жил-поживал на хозяйских харчах Арсентий — человек не молодой, но и не старый, а, как говорится, в самый раз. Служил он по домовым делам у местного помещика Никагора Даровича. Чего скажут, то и сделает: велят ему двор подмести — подметёт, воды кухарке наносить — наносит, снег раскидать — раскидает. Своего дела ему не давали не потому, что был бестолков, а так — по душевной наклонности хозяина.

Сам же раб Божий, кроме кухни, пуще всего любил на конюшне спать. Подойдёт к лошадкам, по загривкам погладит, овса им подсыплет, причешет их гребешком — и залезет на сеновал, ну слушает, как лошади хоркают: "Фру-урру, фруу".

«Ну, тошно синички!» — шепчет себе в бородку дворовой. 
«Хорошо… Жизнь моя удашная!»

Больно уж тот помещик гуляния любил: соберёт всю знать городскую — и давай шары катать на "ыностранный манер". Или танцы устроит — так что Арсентию потом два дня половицы отскребать от гуталина с воском.

«Вот аки лошаки!» — ругается мужик. 
«Этак же надо было нашкрябить! Неужто и у барынек подковки на туфельках? Хех! В следующий раз погляжу…» — и опять трёт... 

Одним словом, не жаловал он барских гостей.

* * *

Случился у Никагора Даровича день рождения, и пригласил он к себе губернатора со своей толстощёкой супругой. Сам прокурор приехал на вороной тройке, вокруг которой долго бегал Арсентий и дул в уши конягам:

«На кровяные денежки меняны, не иначе! На деревянный таких не купишь!»

Приехал поклон отдать и местный владыка с двумя своими послушниками, что несли его лисью шубу. На тройке примчал егерь и привёз несколько кадушек мяса. Пожаловали и менее именитые гости, как-то: ректор словесного училища, в коие поступил в запрошлом году сын хозяина.

Ректор взял с собой свою худенькую жену;учительницу, которая то и дело сморкалась в белый платочек: 

«Ой, спасибо, прелюбезнейший! Как много чести!» — только и было слышно из её маленького ротика.

Прикатил старый друг именинника, ноне генерал, с кем они играли в кости ещё в юнкерском училище. Много всякой разнопёрой публики набилось в усадьбу.

В перерывах гости поздравляли виновника торжества, дамы с кавалерами танцевали. Пируэт за пируэтом туфельки рисовали воском замысловатые геометрические, оваловидные фигуры; сапоги же чиркали линии грубо, прямолинейно, по-солдатски, невзирая на брякаюшие медали.
Арсентий же сидел на деревянном табурете, возле двери, куда его усадила кухарка закрывать двери за гостями. При каждом очередном шаркании пола он жмурился и бубнил что-то невнятное.

Неведомо, что собирался изначально подарить архиерей дорогому хозяину, только вот, приехавши, почувствовал: по заснеженной дороге его растрясло, и подагра разыгралась с новым зачином. "Эх!Не насластиши чрева!" - вздыхал владыка. Потому и вручена была домоправителю только одинокая книжечка на иностранном языке, перевязанная синим бантом. Стоит заметить, что послушники покраснели, углядев на владычном пальце новое колечко с камушком, но виду не подали.

— Вот что, сыне мой, — придерживаясь за бок, поучал епископ, — ты в день рождения собственной душе подарок даруй. Милуй, чего не жалко другому, у кого нет… Или вот назначение какое сотвори… Вот душа и возрадуется!

— Какое ещ назначение? — поедая мясцо, вопросил Никагор Дарович.

— Ну, вот, скажем, есть ли в твоём заведении какой страдалец, Богом забытый?

— Да как же нет, вон хоть бы Арсентий.

— Это который?

— Да вон! Вон.

— Тот, что у двери сидит?

— Он самый.

— Ну вот и определи его кем-нибудь. Душу украси добродетельми.

Владыка похлопал в ладоши. Музыка смолкла, танцующие с удивлением обернулись в их сторону.

— Кхе-кхе... Именинник с барского плеча миловать народ будет!-огласил владыка.

Гости зааплодировали, заулыбались. Публика ждала широкого жеста.

— Арсенька, поди сюда, — молвил барин и поманил пальцем слугу.

Полусонный Арсентий похлопал глазами, поднялся с табурета и, шагнув раза два, встал как вкопанный, принялся мять в руках шапку.

— Вот что...С сего дня жалую тебя, Арсентий, новым местом. Будешь.. дворецким. Смекаешь?

— А что это такое? — подивился мужик незнакомому слову.

— Служба лёгкая… Сюртук по тебе новый справим. Гости приедут — станешь шубы принимать, на крючки вешать, указывать кому где сесть-присесть… Понял?

— Хех, придумали, — усмехнулся дворовый. — Да уж лучше самому с конями в упряжку впрячься, чем ослов пасти.

* * *

Всыпали страдальцу розг — по числу его годков. Сидит он потом, бока отирает, бормочет:

«Эх... Метил в синицу, а попал в рукавицу… Ну, ничаво..до Пасхи недалече,поотойдет... может еще и куличика перепадет.»