Глава 6. Поле

Недели текли, словно весенний ручей, наполняемый водой от таяния снега, сливались в поток наполненных трудом дней. Прошло три недели, наполненных ежедневными тренировками, охотой и работой. Мое тело крепло, начала проявляться мускулатура на руках, ногах и груди. Прежняя худоба осталась и мышц прибавилось не настолько много как хотелось бы, всему виной скудный рацион, но тем не менее прогресс имелся.
Ввиду отсутствия тренажеров и возможности что-то применить для отягощения я использовал тренировки EMOM – Every Minute on the Minute. Каждая минута упражнение, по десять повторов, и того сто отжиманий, сто приседаний, сто пресс, сто подтягиваний. Конечно не сразу по сто, а сначала по мере возможностей, но трех недель хватило чтобы выйти на интересующие показатели.
Каждое утро, едва тусклый свет начинал вытеснять ночь, я выбирался на пустырь. Моим тренажерным залом стала низкая, толстая ветка старой сосны на окраине леса. Первые дни я не мог подтянуться ни разу. Просто висел, чувствуя, как жилы натягиваются, а пальцы немеют. Потом – негативные повторения, прыжок в верхнюю точку и мучительно медленное опускание.
В первые дни после тяжелых тренировок я выползал из хижины, как разбитый. Но тело – удивительный механизм. Оно сопротивлялось, бунтовало, а потом сдавалось и начинало меняться. Ладони покрылись мозолями, затем загрубели. Плечи, прежде острые, начали наливаться плотной тканью. Дыхание, сбивчивое после первой же минуты, стало глубже, спокойнее. Я становился крепче.
Затем я добавил бег. Бегал столько, сколько хватало дыхания. Сначала вокруг деревни, затем круг у деревни и пробежка до моего пустыря, где сразу приступал к тренировкам. Сейчас я уже бегал и утром перед тренировкой и перед сном.
Жители первое время косились на меня, потом привыкли. Ас, Хельга, Борн и пару детишек, которые играли с ними, поначалу шарахались, когда мимо них, пыхтя, пробегал потный дуралей в странных коротких штанах, но уже через неделю они просто равнодушно провожали меня взглядами, а самые смелые даже пытались бежать следом, пока не сбивались с дыхания.
Мои тренировки вошли в ритм. Тело перестало ныть по ночам и теперь просто гудело.
Еды по-прежнему не хватало. Мышцы росли медленнее, чем могли бы. Но они росли. Я чувствовал это, когда рубил дрова для Инги, когда таскал воду для скотины или когда на тренировке в очередной раз подтягивался на сосновой ветке, ощущая, как с каждым разом это даётся чуть легче.
Я высыхал, как молодая лоза, обретая гибкость и упругость вместо прежней дистрофичной худобы.
Язык переставал быть непреодолимой стеной. Он превращался в забор с прогалинами, сквозь которые можно было разглядеть суть. Я научился слушать не только слова, но и интонации: глухое недовольство Грота, когда кто-то опаздывал; тревожную поспешность в голосе женщин, обсуждавших запасы; скрытую насмешку в словах сыновей Грота, когда они смотрели на нас, землекопов. Я начал слышать музыку этого наречия – грубую, гортанную, полную твердых «р» и щелкающих звуков, будто языком об лед.
Тренировки с Трого перешли на новый уровень. Мы оставили поляну и теперь спарринговали прямо на опушке, после охоты или рыбалки. Мы сделали дубинки из сосен, с выточенной рукояткой и ударной частью, обтянутые остатками кожи для защиты и обожженные на костре для твердости.
Трого не был изящным бойцом. Возможно когда-то он был воином или участвовал в некоторых битвах, может просто отбивался от волков, но стиль его был грубым и примитивным: низкие стойки, мощные, рубящие удары, жестокие тычки в пах или колено. Мы отрабатывали блоки не от изящных выпадов, а от диких, топорных замахов. Учились не отступать, а входить внутрь удара, гася его силой в клинче и переходя на борьбу.
Он же научил меня использовать неровности земли, пни, кусты, все что окружает тебя в бою. Однажды он, отступая, споткнулся о корень и упал. Я замер, думая, что поранил его. В следующее мгновение его дубинка больно щелкнула меня по голени из положения лежа.
Самой сложной тренировкой стало поле. Каменистая почва, которую требовалось подготовить. Убрать камни и вспахать плугом.
Меня позвали на подмогу к Гроту. Трое мужиков, две бабы и я – нежданный гость, который теперь должен был отрабатывать своё право дышать здешним воздухом. Работа началась затемно. Сначала выбирали камни – их было столько, словно само поле решило выплюнуть наружу кости земли. Я гнулся, таскал валуны, сбрасывал их на межу, и спина горела огнём. Руки ходуном ходили от натуги, жилы на шее вздувались канатами. Женщины собирали мелкие камни в корзины, чтобы мы потом их стащили с поля.
Мужики косились, но молчали. Один из них, дед по имени Рото, хмыкнул, когда я, ухватив особенно крупный камень, не сдвинул его с места. Я разозлился, присел, обхватил по-другому, рванул – камень поддался, вывернулся из земли с мокрым чмоканьем, и я потащил его к краю. В глазах потемнело на миг, но я устоял.
Потом был плуг. Древняя, проклятая конструкция из дерева, которую тащили двое. Запрягли меня и самого молодого из мужиков, Ботки. Лямки врезались в грудь, в плечи, и мы пошли. Первая борозда легла криво, плуг то и дело выскакивал из земли, натыкаясь на оставшиеся камни. Грот громко ругался и махал руками, бабы хихикали, прикрывая рты.
Я молчал. Просто ставил ногу, упирался, тянул. Ботки рядом пыхтел, как паровоз, но тянул. Мы прошли раз, потом второй. К полудню я перестал чувствовать плечи. К вечеру – перестал чувствовать всё.
Когда солнце начало клониться к закату, поле было вспахано на четверть. Не идеально, но вспахано. Я стоял на меже, согнувшись, упираясь руками в колени, и ловил ртом воздух. Пот заливал глаза, солью разъедал губы. Одежда прилипла к спине мокрой тряпкой.
Ко мне подошла какая-то женщина, что таскала камни рядом и молча протянула ковш с водой.
– Ты, это, – сказала она негромко. – Ты не смотри, что они косятся. Привыкнут. Ты работящий. Вырастишь силачем.
Я кивнул, не в силах говорить.
Возвращался в свою хижину уже в темноте. Шаги были тяжёлыми, тело требовало только одного – рухнуть и не двигаться. Но когда проходил мимо моей сосны, рука сама потянулась к ветке. Я повис на ней, просто повис, давая позвоночнику вытянуться, давая рукам размяться после лямок.
Надо будет завтра пробежку не отменять. И тренировку. Потому что если я сейчас дам себе слабину, то потом расслаблюсь.
Я спрыгнул на землю. Ветка надо мной тихо качнулась. Где-то в лесу ухнула птица, и я вздрогнул – впервые за долгое время. А потом усмехнулся сам себе. Нервы, видно, после поля.
В хижине я упал на лежанку и провалился в сон без сновидений.
Поле продолжалось еще три дня. Глинистая, напичканная камнями земля цеплялась за лемех, заставляя нас надрываться на каждом шагу. Грот наблюдал с края поля, его железная полоса на поясе поблескивала в тусклом солнце. Легкие горели, спина превращалась в один сплошной судорожный узел, а впереди были часы этой каторги. Но я молчал, впивался ногами в землю и тянул.
В конце четвертого дня, когда мы, изможденные, брели к деревне, сын Грота, старший, по имени Хрофф, бросил на меня оценивающий взгляд. Не одобрительный, но и не презрительный. Нейтральный. Как на рабочую скотину, которая не подвела.
За пять дней мы управились с полем и пришло время засевать. На это мероприятие меня не позвали, но видеть поле я больше не мог и обрадовался такому подарку.
После поля тренировки казались гораздо легче и я уже не уставал так сильно как до него.
Лук стал моим личным вызовом. Трого давал мне свой на короткое время, и я часами выпускал стрелы в обрубок дерева, на котором вырезал подобие мишени. Сначала стрелы летели куда угодно, кроме цели. Пальцы сбивались в кровь о грубую тетиву, плечо ныло от непривычной нагрузки. Постепенно группа моих попаданий на обрубке перестала быть размером с телегу и сжалась до размера мишени.
Трого, увидев мои успехи, однажды кивнул и сказал – Для трех недель – не плохо.
И вот настал день, который я мысленно отмечал как рубеж. Четвертая неделя подходила к концу. Вечернее солнце, низкое и красное, окрашивало дым из отверстия в крыше одной из землянок в кровавые шлейфы. Я стоял у своего тренировочного дерева, вытирая пот после очередного подхода. Силы действительно пришли. Не богатырские, но ощутимые.
И тогда я увидел его. Хрофф, сын Грота, возвращался с дозора по окрестным холмам. Он был облачен не в рабочую робу, а в грубую кожаную куртку, подбитую мехом. На поясе, в отличие от отца, висел не просто железный прут, а настоящий, пусть и короткий, однолезвийный меч без ножен. Его щит – круглый, обтянутый бычьей кожей с железным умбоном посередине – был перекинут за спину. Он шел той уверенной, раскачивающейся походкой, которая говорила о силе и осознании своего превосходства.
Я отбросил тряпку, которой обтирался, и сделал шаг навстречу. Сердце заколотилось.
– Хрофф, – позвал я, останавливаясь в двух шагах, на почтительном, но не подобострастном расстоянии.
Он остановился, медленно повернул ко мне крупную, ширококостную голову. Его лицо было моложе отцовского, но уже закаменело в той же маске надменности. Глаза, светлые и холодные, как озерный лед, скользнули по мне с ног до головы.
– Иной, – произнес он мое имя. Это уже был прогресс. Месяц назад он бы просто прошел мимо.
– Говорят, бегаешь по утрам. И с Трого дерешься. Зачем?
Я выбрал ответ тщательно.
– Хочу стать сильнее, чтобы полезным быть. Не только плуг тянуть… – я сделал паузу, глядя прямо на меч у его пояса – но и сражаться с разбойниками или воином стать.
Хрофф хмыкнул, но в его взгляде промелькнул интерес.
– Воином говоришь? Ты о чем, подкидыш?
– О защите, — поправил я, – деревню защищать и жителей.
– Воином бегая не станешь, – усмехнулся Хрофф – только если гонцом.
 – Может научишь меня тогда как быть воином, таким же как ты. – с великим почтением сказал я, надеясь, что лесть его заинтересует.
Он молча смотрел на меня, и я чувствовал, как его ледяной взгляд пытается пронзить меня насквозь, оценивая не только слова, но и скрытый за ними смысл. Вокруг сгущались вечерние сумерки, первые звезды проступали на синеющем небе.
– Зачем тебе? — спросил он наконец.
– Чтобы не быть слабым звеном, – сказал я честно. – Когда придет беда – а она придет, рано или поздно – я хочу стоять в строю, а не прятаться за спины других. Хочу, чтобы мой щит прикрывал спину такого, как ты, а не был обузой.
Я позволил себе жест в сторону деревни.
– Я ем хлеб Хоргофа. Пью его воду. Значит, должен уметь защищать его стены. Пусть даже эти стены – вот эти плетни.
Хрофф задумался. Он отстегнул щит, поставил его на землю, упершись в умбон.
– Щит и меч – не дубинка Трого. Это чтобы ломать кости, проливать кровь, отнимать жизнь. Ты готов к этому, Иной? Или твоя голова полна сказок?
– Моя голова полна мыслей о том, как выжить, – ответил я без колебаний. – И как помочь выжить тем, кто дал мне кров. Если для этого нужно научиться ломать кости, то я научусь. Если нужно пролить кровь – пролью. Но сначала нужно научиться.
Долгая пауза. Где-то завыл волк. Наконец, Хрофф кивнул. Один раз, резко.
– Завтра. После утренней стражи. На этом же месте. Принеси свою дубинку и найди что-то похожее на щит. Старую крышку от чана, что ли. И будь готов, что я не буду тебя жалеть. У меня нет учеников. Посмотрим на что ты сгодишься.
Он поднял щит, взметнул его за спину и, не сказав больше ни слова, зашагал к дому отца.
Я остался стоять в сгущающихся сумерках. В груди бушевало странное чувство.
Я повернулся и пошел к хижине Инги. Мне нужно было найти щит. И крепко выспаться. Завтрашний день обещал быть долгим. И, возможно, очень болезненным.
После того как я научусь сражаться в бою, наберусь опыта, окрепну, я отправлюсь в путешествие. Стану искать себе приключения. Пойму как устроено все в этом мире. Возможно стану воином у какого-то сюзерена или в стражу в городе войду, если тут имеются города. Заработаю денег, построю свою деревушку, замок неприступный. А вообще лучше стану лордом или царем основателем собственного государства. Буду законы писать, налоги взимать, нанимать вассалов и заниматься всеми лордскими делами.
Окутанный своими фантазиями я уснул.