Кони-птицы

Художник Борис Синцов разжился на богатом заказе и покрыл свой дом в деревне металлическими листами.
Крыша теперь стала напоминать крылья самолёта, готового к взлёту. Приехавший на каникулы сынишка, любуясь новой кровлей, мечтательно вздохнул.
-Эх, ещё бы мотор!
-Будет тебе мотор, - пообещал отец решив установить на крышу флюгер - вертушку.
Обещанного ждали всё лето, и только в последний день перед отъездом в город Борис собрался-таки из остатков кровельного материала вырезать самолётик с пропеллером.
Деревня давно отжила свой век. Настало время зарослей ольхи и крапивы на её пепелищах. Отремонтированный дом Синцовых стоял у реки. А второй, из двух оставшихся, стоял повыше, на горе и был покрыт замшелым шифером.
Такой же позеленевшей от древности была и лошадиная голова (конёк) у него на передке. Голова коня ещё глядела в небо, но сам дом давно уже осел на все четыре угла.
Этот дом, а можно сказать избу, унаследовал  от предков Николай Шмелёв, сварщик на военном заводе, заядлый охотник.
И сегодня, когда отец и сын Синцовы стучали киянками, ровняя крылья самолётика на перилах крыльца, Николай спустился к ним с ружьём на плече и воскликнул:
-Привет Барбарисычам!
-Привет, мохнатый шмель! – отозвался Синцов-старший, помня детскую кличку соседа и намекая на теперешнюю его стрижку под ноль.
-Чего мастерите?
-Флюгарку. На крышу поставим, пускай жужжит.
-Вы лучше провода прикрутите. Не крыша у вас теперь, а солнечная батарея, - сказал Николай.
В коридоре забряцали ведра и на крыльцо вышла Наташа, жена Синцова, быстро набравшаяся в деревне какой-то детской радости и непринуждённости. В мужской рубахе и коротких шортах она была похожа на девочку.
Шмелёв в оправдание своей фамилии, словно к цветку, ринулся ей навстречу  и распахнул руки, преграждая путь. Стал заигрывать словно с деревенской девкой.
Синцов с киянкой в руке подошёл и плечом оттеснил его от жены.
-Ты чего, Барбарисыч! Никак ревнуешь? – изумился Шмелёв.
От него пахло сухими травами и хвоей. Куртку и сапоги он обкладывал на ночь перед охотой сеном и еловым лапником, чтобы отбить человеческий запах.
-Топай, давай, не задерживайся, – хмуро изрёк Синцов. – А то все твои кабаны разбегутся.
Шмелёв ушёл оглядываясь и презрительно хмыкая.
Покрасневшая от волнения Наташа убежала с вёдрами на реку.
Отец и сын снова застучали деревянными молотками по мягкому податливому металлу.
К вечеру самолётик был готов.
Борис взобрался по лестнице на крышу. Прошёл по шелому до края. Уселся в раскорячку и приколотил стойку с самолётиком к передним стропилам.
Самолётик как живой, сразу поворотился носом к ветру и винт у него раскрутился до состояния невидимости. 
Сынишка завизжал от восторга. Борис слез по лестнице и с земли тоже воззрился на своё детище.
Оставила кухонные дела и вышла на двор Наташа. Втроём они заворожённо смотрели на самолётик. Им казалось, что  только сейчас, с этим перпетуум мобиле  новая крыша  обрела образ и законченность. И родовой дом словно приподнялся на цыпочки и помолодел.
Винт маленького летуна  то победно рокотал под напором ветра, то, на спаде, шептал словно сказку говорил.
Тонкие крылья самолётика трепетали как у парящей чайки. Он крутил хвостом, удерживая курс. От него нельзя было глаз отвести.
Так что семейство даже не заметило как вернулся с охоты Николай. Минуту светлого торжества прервал его хриплый голос:
-Можете с полем поздравить! Завалил клыкастого! 
Николай тоже был возбуждён и говорил без остановки:
-У меня место прикормлено. Лабаз. Сверху жаканом хрясь, и копыта кверху. Продам недорого. Самый лучший кусок. Землякам скидка. Свежатина! Деликатес. Это вам не свинья какая-нибудь. Ноль антибиотиков. Кабаны только природное жрут. Тушу на сук подвесил. Сейчас на мотоцикле сгоняю. С доставкой на дом. Ждите.
Наташа виновато произнесла:
-Но мы ведь вегетарианцы, Николай.
Охотник стал раздуваться от негодования, пучить глаза и разводить руками.
-Ну, Барбарис, не ожидал! Ты мужик или кто! Вы это серьёзно?
Заметив флюгарку на крыше, проворчал:
-Художники!
И стал взбираться к себе на гору.
К этому времени баня во дворе Синцовых уже протопилась, кипел воздух над трубой.
Всё семейство помылось на дорожку.
Раскрасневшиеся после парной отец с сыном сидели на пороге бани,  смотрели на самолётик словно прощались с ним. Отец рассуждал о том, как этот летун в гордом одиночестве  день и ночь будет ловить малейшее движение воздуха, жужжать и поворачиваться носом к ветру.
Утром на деревню будет дуть с реки, обдавать холодком и жестяной пропеллер запоёт звонче, бодрее. На солнце разомлеет, умолкнет.  А после полуденной дремоты при закатном бризе опять заведёт свою песню что есть мочи.
В случае бури  взвоет неистово, воображая что продирается сквозь облака, одолевает дикую силу, пробуравливает воздух, летит за тридевять земель с закрытыми от ужаса глазами. А когда буря утихнет, ему будет немного огорчительно опять обнаружить себя пришпиленным к палочке на крыше.
Завёрнутая в простыню жена из глубины предбанника фантазировала о вороне, прирученной ею за лето. Ворона будет прилетать, садиться на крышу и разговаривать с самолётиком на своём вороньем языке как с единственной живой душой в деревне. И ему будет не скучно зимовать… 
Никто из них тогда и подумать не мог, что однажды осенью,
Николай Шмелёв, возвращаясь из лесу без добычи, будучи в крайнем огорчении, выстрелит по этому самолётику. Разнесёт в клочья. Куски алюминия прыснут как прощальный фейерверк. Останется только палочка с гвоздиком.
Николай сядет на скамью у калитки дома Синцовых, щурясь от сверкающей на солнце крыши, плюнет с досады, не понимая, чего это он вдруг взорвался. Потом с кривой усмешкой произнесёт:
-Художники!
Встанет и , горбясь и кашляя, примется одолевать подъём к своему дому.