Геометрия страха

Третий герой, замыкающий треугольник, полностью мой. Это архитектор Филипп де Монтень построивший новый Торнфильд-холл. Своих героев разбирать сложнее, но обычно они сами о себе рассказывают. Поэтому, расскажу с его слов.
«Мой дар проявился слишком рано. Когда ровесники играли в солдатиков, я строил в своей комнате дворцы из деревянных брусков, и уже тогда знал, кем я стану в будущем».
Де Монтень – вундеркинд. Но как сказал Козьма Прутков, узкий специалист подобен флюсу. Пока он постигал азы архитектуры, к которой имел большую склонность, он пропустил все остальное. Его знания о человеке ограничивались схемой, созданной им самим – человек в его представлении оказывался жесткой структурой с узлами, где, по его мнению, было средоточие особенностей характера, но никак ни текла лимфа. Потом он увлекся медициной как любитель и создал полный портрет человека из знаний по анатомии и физиологии. Но полностью проигнорировал психологию и то, что тогда называли душой.
Он оказался запертым в клетке собственного интеллекта и оставался абсолютно инфантильным до того самого времени, как приехал по просьбе Рочестера в Англию.
«Я читал философов, симметрия заставляла вскипать мою кровь, золотое сечение будоражило сильнее вина. Но окружающая жизнь не волновала совершенно. Там, на горе Святой Женевьевы в Париже, я постиг красоту жёстких конструкций и перенял знание о функциональности из рук самого Жан-Николя-Луи Дюрана. Восприятие мира как сетки окончательно лишило меня удовольствия созерцать изгибы и любоваться перетеканием форм. Мир превратился в жесткую структуру, и даже человека я видел, как связь узлов, соединенных прямыми линиями. В архитектуре для меня не существовало тайн, но в реальной жизни я оказался совершенно беспомощным. Я не понимал людей, не знал, что связывает их или отталкивает друг от друга».
Он задиристый, иногда по-детски жестокий и высокомерный, обожает создавать фантасмагорические ситуации, и любит готовить, восполняя недостаток тактильных ощущений выпеканием эклеров. И самый главный его двигатель – желание казаться старше, чем есть на самом деле. Но в момент приезда на службу ему всего 21 год, но он прибавил себе годы, чтобы получить работу. И…
«- Это исповедь девственника, Филипп? – насмешливо спросил Сент-Джон. – Кажется я начинаю понимать, что слишком переоценил тебя.
- Нет, - ответил де Монтень, - в моей жизни были женщины, но мимолетное удовольствие никак не шло в сравнение с чистой красотой прочерченных мелом линий».
Несмотря на то, что в первом томе он кажется почти идеальным, но это не так. Всего лишь привычка к порядку и послушанию. Он слушался отца, потом учители и привык думать, что те, кто старше никогда не станут заставлять его совершать бессмысленные поступки.
Роман так же — это идеальное поле битвы между Оно (тем самым «зверем» де Монтеня, о котором он заговорит позже) и Сверх-Я (его де-монтеневским кодексом и чертежной дисциплиной).
Если рассматривать всех троих в схеме христианской троицы, то Эдвард Рочестер – бог-отец, Сент-Джон – бог сын, а де Монтень – бог святой дух. Людвиг Фейербах ("Сущность христианства", 1841) утверждал, что Троица – это проекция одного человека. Он прямо связывает Дух с Девой Марией как воплощением человеческой любви: "Бог — это олицетворённый человек; Троица — разум, сердце и любовь человека". Дух — не абстракция, а "духовная деятельность, получившая бытие в фантазии". Для Филиппа: Дух как "третий угол" — творческая воля (архитектура), обманывающая/преображающая (ложь о возрасте).
Эзотерики, напротив, связывали св. дух с Люцифером, утверждая, что именно он должен написать третью часть Святого писания – Завет Духа.
Блаватская создает духа как носителя и женских, и мужских черт, для нее это – Святой дух – Люцифер – Матерь. Марселио Фичино считает Люцифера Прометеем.
Если же обратиться к Тримурти, то де Монтень оказывается Вишну в инкарнации Кришны "Клим Кришная Мадана-Моханая...". Сент-Джон – Шива- Натараджа, а Эвард – Брахма, патриарх, Стабильный, не меняющийся и выстраивающий свою жизнь в соответствии с правилами, приписанным предками.
То, что увидели герои все во время первой встречи:
«Возле очага суетился незнакомый полноватый молодой человек без сюртука, но в огромном поварском фартуке. Его длинные волосы на старинный манер были подхвачены на затылке бархатной черной лентой…
… Его огромные светло карие, почти золотистые глаза полуприкрытые веками казались немного отекшими, а длинный изящный нос с едва заметной горбинкой добавлял сходства с совой, внезапно разбуженной во время дневного сна».
Собственная оценка через четыре года: «Я сам тогда был всего лишь рыхлым юнцом, потому что слишком много ел и слишком много думал».