Бобби Ганн

Кладбище «Вифлеемская роща» встретило автослесаря Бобби Ганна примерно так же, как встречало всех последние сто лет — тишиной, воронами и стойким ощущением, что даже покойники на памятниках здесь выглядят бодрее, чем его клиенты после озвученной цены ремонта.

Бобби сидел на корточках возле разрытой могилы, держал в руках кусок отломанной крышки гроба и пытался понять логику происходящего. С утра позвонила вдова Хендерсон — та самая, у которой «шевроле» 72-го года.

— Мистер Ганн, — голос у вдовы был такой, будто она всю ночь пила нашатырь с ацетоном. — Там Эдгар... он... он вылез! Пришел домой! А я его шесть месяцев назад похоронила! Я не пустила его, и он ушел!

Бобби тогда подумал, что вдова окончательно двинулась умом. Одному Богу известно, сколько вискаря она в себя заливает после смерти мужа. Но она пообещала сто баксов, если он съездит на кладбище и «разберется с этим недоразумением». Сто баксов — это сто баксов. Бобби знал цену деньгам. На сто баксов можно было купить новый карбюратор, ящик пива и еще осталось бы на дешевую шлюху в мотеле, если б не Мэри, которая с живого шкуру спустит за такие мысли.

И вот он здесь. Три часа дня, пятница, солнце печет так, что яйца можно жарить прямо на капоте. И вокруг — свежеразрытые могилы. Штук шесть. Из одной торчала рука в истлевшем рукаве пижамы, и эта рука... шевелилась. Пальцы сгибались и разгибались, будто их обладатель никак не мог нащупать пульт от телевизора.

— Ну и срач, — сказал Бобби вслух, вытирая пот рукавом рубашки. — Это ж надо так схоронить человека, чтоб он потом вылез.

Бобби, щурясь, прочитал имя на памятнике.

— Джон, блин, Смит. Помню я этого Джона. Деньги за масло «Кастрол» не отдал. А я ему еще и свечи поменял в этом гробу на колесах. Говорил: "Бобби, я потом, я в следующий раз". Вот тебе и следующий раз. Лежит теперь, сволочь, рукой машет.

Он достал из кармана комбинезона мятую пачку «Мальборо», закурил и уселся на надгробную плиту, принадлежавшую, судя по надписи, некой Маргарет Томпсон, 1902-1973. "Бог прибрал", мать ее.

— Миссис Томпсон, — обратился он к плите, выпуская дым в безоблачное небо, — вы уж извините, что я тут на вас приземлился. Но у меня поясница стреляет, как у старого «форда» на холодную, а скамеек тут не предусмотрено для живых. Вы-то теперь не нуждаетесь. И вообще, странные дела творятся. Вон у вас сосед, мистер Смит, рукой шевелит. Нехорошо. Не по-христиански. Наверное, опять правительство эксперименты ставит. Я еще когда в Корее служил, мне говорили: "Не верь правительству, Бобби, они тебя в пробирку засунут и изучать будут". Я думал, шутят. Ан нет, вон оно как обернулось. Теперь покойники из могил прут, как черви из дохлой собаки.

В этот момент из-за кустов сирени, что росли у ограды, донесся звук. Звук был странный — чавкающий, влажный, с хрустом. Бобби нахмурился. Он знал этот звук. Так хрустит перебитая граната, когда выдираешь ступицу из убитого «доджа». Или когда кто-то очень старательно жует что-то твердое. Очень твердое.

— Только не говорите мне, что там кто-то грызет надгробия, — проворчал он, поднимаясь.

Он двинулся на звук, попутно отметив, что вороны снялись с деревьев и улетели. Это было плохим знаком. Бобби не верил в приметы, но верил в то, что животные чувствуют дерьмо раньше людей. Собака его соседа, например, всегда начинала выть за час до того, как сосед напивался и начинал бить посуду.

За сиренью открывался свежий участок, где похоронили на прошлой неделе старого судью Барнса. Судья был личностью в городе известной — тот еще козел. Он приговорил Бобби к штрафу в 75 баксов за превышение скорости. Сдох от инфаркта во время партии в гольф. Хорошая смерть для плохого человека, считал Бобби.

И сейчас, возле свежего холмика, стоял человек. В полосатом костюме-тройке, явно дорогом, но безнадежно испорченном землей и еще чем-то бурым. На ногах — лакированные туфли, перепачканные глиной. Человек стоял на коленях и с невероятным энтузиазмом жрал... Бобби прищурился... жрал букет гладиолусов. Вместе с целлофаном. Вместе с ленточкой, на которой золотыми буквами было выведено "От безутешной вдовы".

Человек поднял голову. Это был судья Барнс. Бобби узнал бы эту рожу из тысячи — квадратная челюсть, нос картошкой, вечно недовольное выражение. Только вот на портрете в газете у судьи были глаза. Два. Сейчас у судьи был один. Второй висел на щеке на чем-то, напоминающем соплю, и подозрительно косил на Бобби. А изо рта торчал гладиолус.

— Судья, — сказал Бобби, попятившись и нащупывая в кармане разводной ключ. Ключ был его лучшим другом. С этим ключом он чинил все — от «форда» до протекающего унитаза. — Вы это... вы бы закусили чем посущественней. Цветы — они для желудка тяжелые. Тем более эти... с ленточкой. Краска там, целлофан...

Судья Барнс уронил остатки букета и сфокусировал единственный глаз на Бобби. Из горла у него вырвался звук — не то рык, не то попытка что-то сказать. Похоже на то, как ругается Мэри, когда Бобби приходит домой пьяный.

— Не понял, — сказал Бобби, доставая ключ. — Вы меня не пугайте, судья. Я человек нервный. У меня давление, геморрой и хроническое недоверие к людям в дорогих костюмах. Вы уж простите, но вид у вас — краше в гроб кладут. Хотя вы уже того. Лежали. Зачем вылезли? Черви, что ли, заедают?

Судья Барнс встал. Встал он как-то неправильно — сначала выпрямились ноги, потом прогнулась спина в обратную сторону, потом голова дернулась и встала на место с хрустом.

— Твою ж дивизию, — выдохнул автослесарь. — Так не бывает. Я сорок лет в гараже, я всякое видал. Видал, как мужики плачут, когда я им говорю, что двигатель в хлам. Видал, как бабы истерику закатывают из-за царапины на бампере. Видал даже, как «форд-пинто» взрывается при ударе сзади. Но чтоб покойники вставали — это для меня перебор. Это уже не ремонт, это полная замена агрегата.

Судья шагнул к нему. Шаг был неуверенный, как у пингвина с похмелья, который пытается пройти тест на трезвость. Ноги заплетались, руки болтались, но направление было четкое — прямо на Бобби.

— Стоять! — рявкнул Бобби, выставляя ключ перед собой. — Я предупреждаю! Я хоть и старый, но у меня реакция, как у кота! А ты, судья, хоть и большой, но и ключ у меня не маленький!

Судья не остановился. Он открыл рот и оттуда вывалился кусок недожеванного гладиолуса, смешанный с чем-то черным и тягучим.

— Фу, — скривился Бобби. — Стыдоба. Человек всю жизнь в судейском кресле просидел, людей судил, приговоры выносил за превышение скорости нормальным людям, а теперь гладиолусы жрет. И это называется венец творения?

Судья зарычал и бросился вперед.

Бобби ударил первым. Это был не рассчитанный удар, а чистый рефлекс человека, который тридцать лет отворачивает закисшие гайки и бьет молотком по пальцам, когда те не туда лезут. Ключ вошел судье точно в висок — туда, где у нормальных людей находится висок, а у судьи теперь была какая-то каша из земли, седых волос и того, что раньше называлось мозгами, хотя при жизни судьи многие сомневались в их наличии.

Раздался громкий хруст. Судья упал. Упал и замер, дернув ногой пару раз — точно так же дергается сбитая собака на трассе.

Бобби стоял над телом, тяжело дыша. Потом сплюнул и вытер ключ о траву.

— Вот сукин сын, — сказал он. — Я же говорил: не жри цветы. И вообще, ты мне 75 баксов должен за тот штраф. С процентами. Я тебя сейчас второй раз прикончил, между прочим. За эти услуги знаешь, сколько берут? А я бесплатно. Бесплатно, мать твою, работаю. Потому что у людей совесть есть, а у покойников — нет.

Он оглянулся. И только сейчас заметил, что на кладбище стало тихо. Даже ветра не было, будто природа затаила дыхание, ожидая, чем кончится этот балаган.

А из всех разрытых могил, из-за всех надгробий, из кустов и из-за ограды на него смотрели. Десятки пар глаз. Мутных, пустых, остекленевших. Они стояли — мужчины в истлевших костюмах, женщины в обрывках платьев, какие-то дети с куклами в руках. Одна девочка держала плюшевого безголового мишку за ногу. Девочка улыбалась. Той улыбкой, от которой у Бобби похолодело внутри.

Они стояли и смотрели. А потом все, как один, сделали шаг вперед. Потом еще один. И еще.

— Ну и дела, — прошептал Бобби, пятясь. — Похоже, у всего квартала сегодня запор. И все ломятся в одну уборную. А я, значит, вроде туалетной бумаги.

Краем глаза он заметил движение за своей спиной. Обернулся. Та самая могила, на чьей плите он сидел — Маргарет Томпсон, 1902-1973 — тоже разверзлась. И оттуда, цепляясь за края сухими пальцами, лезла старуха. Вернее, то, что от нее осталось. В руке она сжимала грязный молитвенник.

— Миссис Томпсон, — сказал Бобби, пятясь уже быстрее, — я понимаю, что я на вас сидел. Нехорошо получилось, согласен. Но это ж не повод за мной гоняться? Я ж не со зла. Я ж уважаю... покойников. У меня самого мама там, на старом кладбище. И папа. Я к ним каждый год хожу, поминаю, стопку ставлю. А вы... вы бы полежали еще. Вам же там мягко, тепло. Червячки, опять же, компания...

Безглазая Маргарет зашипела и повернула голову на голос Бобби. Остальные подхватили. Шипение нарастало, переходя в вой — низкий, тоскливый, от которого закладывало уши.

Бобби развернулся и побежал.

Он бежал между могил, перепрыгивая через венки, скользя по свежей земле, матерясь сквозь зубы и проклиная тот день, когда его соблазнили соткой баксов. Бежал, чувствуя за спиной топот десятков ног — босых, обутых в туфли, в тапочки, в то, что осталось от обуви.

— Вот же... — выдохнул он на бегу, — ...вот же я идиот! Надо было брать с собой монтировку, а не маленький ключ! Дробовик надо было брать, дробовик! Надо было слушать жену, когда она говорила: "Бобби, не связывайся с этой вдовой, у неё крыша поехала, и у её мужа крыша поехала, и вообще, все Хендерсоны ненормальные!" Жена... Господи, Мэри! А вдруг и она того? Вдруг я приезжаю домой, а она меня сковородкой по голове и в суп?

Он вылетел за ворота кладбища, чуть не снес калитку, и влетел в свой пикап, который оставил у входа, под табличкой "Стоянка только для служебного транспорта".

Ключи были в замке зажигания. В этой дыре ничего не воровали. Даже аккумуляторы, которые он забывал снять на ночь. Тут все друг друга знали. Воровать было не у кого — все такие же бедные, как и он.

Мотор не заводился.

— Давай, сука, — взмолился Бобби, дергая ключ в замке зажигания. — Давай, родной. Ты ж у меня хороший, ты ж у меня верный. Я тебя маслом кормил, я тебя свечками баловал, я на тебе экономил, где только мог. Только не подведи сейчас. Только не сейчас, когда за мной полкладбища гонится!

Мертвая Маргарет была уже в двадцати футах. Она брела, смешно перебирая ногами в стоптанных тапках, и протягивала к нему руки. За ней шли остальные — целая армия мертвецов, жаждущих свежего мяса.

— Давай! — заорал Бобби. Стартер завыл, заскрежетал, чихнул...

Двигатель взревел.

Бобби вжал газ в пол. Пикап рванул с места, взметнув кучу пыли и гравия. В зеркало заднего вида он видел, как мертвая Маргарет споткнулась, упала, и на неё налетели сзади идущие. Они упали кучей, забились, пытаясь встать и продолжая ползти.

— Вот так, сволочи, — выдохнул Бобби, выруливая на главную дорогу. — Учитесь, как живые от мертвых уходят. Первое правило: всегда держи ключи в замке зажигания. Второе: никогда не жри цветы на кладбище. Третье...

Он не договорил.

На перекрестке, прямо посередине дороги, стоял школьный автобус. Желтый, как лимон, с надписью "School bus" на боку. Дверь была открыта, и из него, спотыкаясь и падая, вываливались дети. Маленькие девочки в форменных платьицах, мальчики в галстуках. Они падали, вставали и шли к ближайшим домам. А из домов уже выбегали люди. Живые. С криками.

Крики быстро сменялись воем.

Бобби сбросил газ. Пикап остановился посреди дороги в сотне футов от автобуса.

— Господи, — сказал Бобби. — Это ж дети. Это ж просто дети. Совсем еще мелкие. У них должны быть куклы, мороженое, школа, дурацкие вопросы про жизнь... А они жрут людей. Что же это такое? Что за мир мы построили?

Он сжал руль. В голове мелькнула мысль — развернуться, уехать, забыть. Потом другая — взять этих детей, посадить в кузов, увезти. Но дети уже не были детьми.

Один из мальчиков, лет десяти, в очках с треснутыми стеклами, подошел к старушке, которая пыталась перейти дорогу, и вцепился ей в горло.

Старушка даже не закричала. Только всхлипнула и осела.

Бобби отвернулся. Он нажал на газ и поехал дальше, объезжая автобус по встречной полосе.

— Не моя война, — сказал он себе. — Я автослесарь. Я чинить должен. А это не чинится. Это только ломать можно. Ладно. Домой. Мэри. Потом гараж. Потом... посмотрим.

Он выехал на шоссе и вдавил педаль в пол. В зеркало заднего вида оставался ад. Горящие дома, бегущие люди, воющие твари. И над всем этим — спокойное голубое небо, которому не было никакого дела до того, что творится внизу.

— Красота, — сказал Бобби, доставая из бардачка початую бутылку бурбона. — Просто красота. Господь смотрит на это безобразие и думает: "А неплохо я придумал с этим апокалипсисом. Весело. По крайней мере, эти придурки больше не будут просить у меня денег на новые машины".

Он отхлебнул прямо из горла, поморщился и занюхал рукавом.

— Ладно. План такой. Сначала домой. Проверить, не хочет ли Мэри меня сожрать. Если хочет — придется ее связать и подумать, что делать дальше. Если не хочет — забрать её, загрузить в машину всё ценное и валить из города. Куда? А хрен его знает. Говорят, в Канаде холодно. Может, там эти твари не выживают? Хотя какие они твари... они ж люди. Были людьми. Теперь просто... ходячие проблемы.

Он ехал по шоссе и разговаривал сам с собой, объезжая брошенные машины и редкие фигуры, бредущие по обочинам. Радио молчало. Только шипело помехами. Иногда прорывался голос диктора, который повторял одно и то же: "Граждане, сохраняйте спокойствие. Не подходите к пострадавшим. Оставайтесь в укрытиях. Президент обратится к нации через час". Потом голос захлебывался воем, и снова шипело.

— Сохраняйте спокойствие, — хмыкнул Бобби. — Легко сказать. Вы бы попробовали, когда на тебя толпа покойников прет, а у тебя в багажнике только домкрат и запаска. Тут не то, что спокойствие, — тут штаны менять надо.

Он свернул на свою улицу. Родной район выглядел почти нормально. Почти. На углу горел мусорный бак. У дома миссис Петерсон валялся велосипед — детский, красный, с блестящими спицами. Хозяина не было видно. Зато из открытой двери соседнего дома доносился тот самый звук — чавкающий, влажный.

— Не заходи туда, Бобби, — сказал он себе. — Не твое дело. Твое дело — дом. Мэри. А остальные... остальные сами как-нибудь. Или не как-нибудь. Это теперь не твоя забота.

Он подъехал к своему дому — маленькому, одноэтажному, с покосившимся забором и старым дубом во дворе. На крыльце сидела женщина в цветастом халате. Сидела и смотрела на дорогу.

Мэри.

Бобби выдохнул.

Она сидела, подперев щеку рукой, и вид у нее был совершенно обычный. Такой, каким она встречала его каждый вечер, когда он возвращался из гаража. Уставшая, немного раздраженная, но живая. Живая, мать ее.

— Слава тебе Господи, — прошептал Бобби. — Хоть один нормальный человек остался.

Он заглушил мотор, открыл дверцу и шагнул навстречу жене.

— Мэри! — крикнул он, махая рукой. — Мэри, ты в порядке? Ты не представляешь, что там творится! Там покойники встали! Настоящие, мать их, покойники! Судья Барнс из могилы вылез и гладиолусы жрал! Я его ключом приложил, пришлось, понимаешь...

Мэри встала. Повернулась к нему. И улыбнулась.

Улыбка была та самая, с которой она говорила: "Бобби, ужин на столе". Та самая, с которой она встречала его, когда он приносил цветы на годовщину. Та самая...

Но глаза.

Глаза уже были другие.

Она шагнула к нему. Шаг был неуверенный — точно такой же, как у судьи Барнса. Ноги заплетались, руки дергались.

— Мэри? — переспросил Бобби, пятясь к пикапу. — Мэри, ты чего? Ты это... ты нормальная? Ты же нормальная, да? Скажи, что ты нормальная. Скажи, что ты просто устала. Или что шутишь. Мэри?

Бобби уперся спиной в дверцу пикапа. Рука сама собой полезла в карман, нащупывая разводной ключ. Тот самый, которым он забил судью Барнса.

— Мэри, — сказал он, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Мэри, не надо. Пожалуйста. Я тебя люблю. Я тебе двадцать пять лет верность хранил. Ну, почти. Ну, был там один раз, но ты же знаешь, я пьяный был, и она сама... Мэри, не надо!

Мэри сделала еще шаг.

— Мэри, — Бобби вытащил ключ. Рука дрожала. — Мэри, я не хочу тебя бить. Я тебя ни разу пальцем не тронул за четверть века. Даже когда ты мои инструменты брала, я терпел. Даже когда ты мой бурбон выливала, я молчал. Мэри, остановись!

Она не остановилась. Она бросилась на него.

И Бобби Ганн, автослесарь, пятьдесят лет от роду, ветеран Кореи, муж и просто хороший человек, замахнулся ключом.


                ***

— Вот так, — сказал он полчаса спустя, сидя на крыльце своего дома и глядя на звезды.

Рядом, привязанная к перилам веранды толстой веревкой, сидела Мэри. Сидела и смотрела на мужа. Смотрела голодными глазами, но не двигалась. Веревка держала крепко — Бобби знал толк в узлах.

— Ты прости меня, Мэри, — сказал он, затягиваясь сигаретой. — Что я тебя не убил. Не смог. Рука не поднялась. Вот ключ на судью поднялся, а на тебя — нет. Глупо, да? Ты теперь вот эта... ходячая проблема. А я тебя люблю. И не могу просто так... приложить.

Мэри зарычала. Бобби кивнул, будто она сказала что-то разумное.

— Да, понимаю. Ты есть хочешь. И я, между прочим, тоже. Но мы как-нибудь разберемся. Я тут подумал... А что, если эти твари боятся света? Нет, судья при свете бегал нормально. А если боятся огня? Надо проверить. Или их можно перехитрить? Тоже вариант.

Он встал, подошел к жене, присел на корточки.

— Слушай, Мэри. Я придумал. Мы поедем в лес. Там есть старый домик, охотничий. Я там еще с отцом бывал. Место глухое, людей нет. Если ты будешь есть дичь — может, протянем? Буду тебе кроликов ловить. Зайцев. Белок там всяких. Пока не придумаю, как тебя вылечить.

Мэри щелкнула зубами, пытаясь укусить его за палец. Бобби отдернул руку.

— Нет, так не пойдет. Придется нам с тобой, Мэри, научиться жить по-новому. Ты теперь не жена, ты теперь... проблема. Но проблема любимая. Поняла? Кивни! А ты ж теперь не киваешь… Ну, тогда просто слушай.

Он пошел к пикапу, открыл кузов, начал грузить вещи. Инструменты, канистры с бензином, ящик консервов, одеяла. Мэри следила за ним. В глазах горел голод. Но еще — что-то другое. То ли узнавание, то ли просто отблеск фар.

— Эх, Мэри, — вздохнул Бобби, закидывая в кузов последний ящик. — Я же тебе говорил: не покупай это мясо в супермаркете. Говорил? Говорил. А ты: "Бобби, там скидка, там дёшево". Вот тебе и дёшево.

Он сел за руль, завел двигатель. В зеркало заднего вида была видна Мэри, привязанная к перилам. И звезды над ней. Миллионы звезд, которым нет дела до маленького человека с большим горем.

— Ладно, — сказал Бобби. — Поехали, старуха. Нас ждет новая жизнь. Не знаю, хорошая или плохая, но точно не скучная.

Он отвязал Мэри, усадил её в кузов, привязав покрепче к борту, и пикап тронулся в ночь. Фары выхватывали из темноты пустую дорогу, редкие дома и фигуры, бредущие по обочинам. Фигуры провожали машину взглядами, но не двигались следом.

— Ну вот, — сказал Бобби сам себе. — Начало положено. Чем кончится — один Бог знает. Или тот, кто это всё устроил. Правительство, мать его. Эксперименты с генетикой. Намутировали, называется. Теперь вся Америка — один большой обеденный стол. А мы с тобой, Мэри, вроде как и не за столом, и не в меню. Пока.

Он взглянул на жену в зеркало. Она сидела в кузове, смотрела на звезды и иногда щелкала зубами.

— Главное, — добавил Бобби, — чтобы бензин не кончился. А там посмотрим. Может, рассосется. Может, армия придет. Может, всех постреляют. Может, доктора какие тебя посмотрят, вылечат там.. А может, мы с тобой, Мэри, последние люди на земле. Ты — полчеловека, я — целый, но с ключом.

Он усмехнулся своей шутке и вдавил газ.

Пикап растворился в ночи, увозя в неизвестность автослесаря, его жену и ящик консервов. Где-то позади горели города и выли мертвецы. Впереди была только темнота.

И шоссе, уходящее в бесконечность.