Отмычка

Томас Кольб был мастером по изготовлению замков.
Тридцать лет он простоял за верстаком в мастерской на Глухом переулке, вытачивая отверстия, нарезая бороздки, калибруя пружины с точностью, доступной, может быть, ещё двум-трём мастерам во всём городе. Заказчики ценили его за одно неизменное качество: замок Кольба нельзя было вскрыть. Ни отмычкой, ни бампингом, ни кислотой, ни уговором. Если Кольб запирал — оставалось запертым. Это касалось сейфов, дверей, шкатулок, табакерок, оружейных шкафов, — а также, если уж договаривать до конца, его самого.
Томас был человеком закрытым. Он не пил, не ругался, не покупал лишнего, не заводил знакомств, которые нельзя было прервать без ущерба для обеих сторон. Жена ушла от него на четвёртый год — не от жестокости, а от герметичности: он был так плотно пригнан к самому себе, что рядом с ним не оставалось щели, в которую мог бы протиснуться другой человек. Коллеги считали его странным, клиенты — надёжным. Томас не возражал ни против первого, ни против второго.
Неприятность случилась в среду, во время работы над банковским сейфом серии «Геркулес-9». Томас нарезал ключевую бороздку — третью из семи, — когда его правая рука, державшая надфиль, дёрнулась влево и одним коротким, хирургически точным движением сняла с замочной пластины заусенец, которого Томас не видел и видеть не мог: тот находился на внутренней стороне, скрытой от глаз. Рука действовала вслепую и безошибочно. Томас уставился на неё, как на чужую кошку, забравшуюся к нему на стол.
В следующие полчаса рука вытворяла вещи, от которых Томасу стало дурно. Она взяла со стола связку готовых ключей — восемь штук, для восьми разных замков — и одним веерным движением, не глядя, воткнула каждый ключ в соответствующую скважину настенного стенда, где висели образцы. Все восемь вошли с первой попытки. Томас знал, что способен проделать это сам, — но не вслепую, не за четыре секунды и не правой рукой, которую он в тот момент не чувствовал вообще.
Потом рука полезла в карман, достала карандаш и на обрезке наждачной бумаги — грубым, торопливым почерком, не его почерком — нацарапала адрес.

Доктор Ланге, невропатолог с Овражной улицы, принял Томаса без очереди — мастерская Кольба снабжала его кабинет замками уже двенадцать лет, и Ланге считал это достаточным основанием для привилегий.
— Любопытно, — сказал Ланге, наблюдая, как правая рука Томаса, положенная на стол, спокойно и методично разбирала ручку от двери кабинета, ощупывая язычок и поворотный механизм с нежностью ювелира. — Вы левша?
— Нет.
— Тогда это синдром чужой руки. Редкий, но описанный. Рука выполняет действия, которые мозг подавляет сознательно. Скажите, Томас, — Ланге наклонился вперёд, и его голос стал тем доверительным полушёпотом, который врачи ошибочно считают целительным, — вам когда-нибудь хотелось открыть замок, вместо того чтобы его запереть?
Томас промолчал. Ланге кивнул с видом человека, получившего ответ.
— Профессиональный конфликт. Вы всю жизнь закрываете — а рука хочет открывать. Вам нужен отпуск, Томас. Две недели. Горы, озеро, физическая работа. И ни одного замка.
Томас поблагодарил, заплатил и вышел. Рука в кармане сжимала бумажку с адресом.

Адрес привёл его не в горы и не к озеру. Он привёл его на окраину промышленного квартала — туда, где рельсы упираются в бетонный тупик и ржавые цеха стоят с выбитыми окнами, как черепа с пустыми глазницами. Томас шёл по разбитому асфальту, мимо штабелей арматуры и луж с радужной плёнкой, и чувствовал, что рука в кармане наконец-то успокоилась — не дёргалась, не лезла наружу, а лежала мирно, как лежит собака, когда чует, что близи нет чужих.
Мастерская стояла в глубине двора, за покосившимся забором. Дверь была металлическая — толстая, с четырьмя засовами. Все четыре были открыты.
Внутри пахло машинным маслом. Посередине, занимая почти всё помещение, стоял сейф. Но не такой, какие делал Томас, — не квадратный из калёной стали с кодовым барабаном. Этот сейф был собран из сотен замков. Буквально: его стенки были сплошной мозаикой из дверных, сундучных, навесных, врезных, цилиндровых, сувальдных механизмов — спаянных, сваренных, склёпанных друг с другом в единую, чудовищную, абсурдную конструкцию. Каждый замок был открыт. Язычки торчали наружу, дужки были откинуты, ригели выдвинуты. Сейф ощетинился открытостью, как ёж — иглами.
У верстака стоял человек и пил чай из жестяной кружки. Он был похож на Томаса — те же скулы, тот же рост, та же привычка чуть наклонять голову влево, — но при этом совершенно на него непохож: развинченный, расстёгнутый, с масляными пятнами на рубахе и сигаретой за ухом. Руки у него были такие же, как у Томаса, — сильные, с мозолями на подушечках пальцев, — но они двигались иначе: свободно, размашисто, легко, как двигаются руки музыканта или карманника.
— Наконец-то, — сказал двойник. — Я думал, ты не придёшь. Садись. Тебе с сахаром?

Томас не сел.
— Кто ты?
— Брось, — двойник отхлебнул чай. — Ты же слесарь. Ты что, не узнаёшь собственную работу? — Он кивнул на сейф. — Каждый замок здесь — это то, что ты запер. Вот этот, — он ткнул пальцем в маленький бронзовый замочек внизу, — это злость. Ты запер её в четырнадцать лет, когда отец выбросил твои рисунки. А этот, — кулачковый, немецкий, тяжёлый, — это желание нравиться. Ты его закрыл на втором курсе, когда решил, что проще быть незаметным, чем рисковать. Вот этот — жадность: ты запер её после развода, когда решил, что не заслуживаешь ничего хорошего. А вот этот — верхний, стальной, с тремя ригелями — это страх. Ты его даже не запирал — он захлопнулся сам, ты просто не стал открывать.
— Это бред.
— Это твоя работа. Ты это делаешь каждый день — только не из металла, а из себя. Ты вытачиваешь замки, Томас, и запираешь ими всё, что считаешь лишним. Злость — лишняя. Нежность — лишняя. Голод — лишний. Любопытство — лишнее. Ты думаешь, что делаешь себя прочнее, а на самом деле — делаешь меня.
— Тебя?
— Всё запертое куда-то девается, Кольб. Ты что, правда думал, что если закрыть дверь — за ней ничего нет? За каждой дверью — комната. За каждым замком — я. Я — совокупность всех твоих лишних комнат. И знаешь, что самое смешное? — двойник рассмеялся. — Комнат больше, чем коридоров. Меня больше, чем тебя.
Томас стоял и смотрел на сейф. На сотни открытых замков. Каждый он узнавал — не по модели, а по ощущению: каждый из этих механизмов когда-то прошёл через его пальцы — не буквально, но по сути.
— Что ты хочешь? — спросил он.
— Чтобы ты вошёл. — Двойник показал на дверцу сейфа — единственную, тяжёлую, приоткрытую. — Внутри есть место для двоих. Мы закроем дверь, замки защёлкнутся, мы станем одним человеком. Целым.
— А если я не хочу быть целым?
— Тогда ты останешься пустым футляром. Замком без механизма. Тебе сорок семь лет, Кольб. У тебя нет жены, нет друзей, нет собаки. Ты запираешь чужие двери и идёшь домой, и дома тебе нечего открывать.

Томас долго молчал. Потом сказал:
— Покажи мне, как работает дверца.
Двойник просиял — и шагнул к сейфу. Он потянул дверцу, наклонился, показывая петли:
— Видишь? Здесь всё элементарно. Заходишь, садишься, дверца закрывается. Замки сами...
Томас ударил его обеими руками — правой и левой одновременно, впервые за весь день действуя в полном согласии с собственным телом, — и втолкнул двойника внутрь. Двойник охнул, навалился плечом на стенку, но Томас уже захлопнул дверцу. Замки защёлкнулись — все до единого, стремительно, с тем сытым лязгом, который Томас знал лучше любого звука на свете.
Изнутри раздался крик — приглушенный толстой сталью. Потом стук. Потом — ничего.
А потом — щелчок. Ещё один. Ещё. Замки внутри сейфа стали открываться — один за другим, медленно, нехотя, как утренние глаза. Бронзовый (злость) — щёлк. Кулачковый (желание нравиться) — щёлк. Стальной с тремя ригелями (страх) — щёлк, щёлк, щёлк.
Когда последний замок открылся, но внутри никого не было.
Томас поднял с пола жестяную кружку. Чай был ещё тёплый. Он допил его — и это был самый обычный чай, горький, без сахара.

Возвращаясь через промышленный квартал Томас заметил, что его правая рука больше не дёргалась. Но на углу, проходя мимо заброшенного цеха с висячим замком на воротах, Томас вдруг остановился. Посмотрел на замок — ржавый, дешёвый, китайский. И пальцы его правой руки машинально совершили короткое профессиональное движение.
Замок на воротах щёлкнул и открылся.
Томас не стал оборачиваться. Он пошёл дальше — по разбитому асфальту, мимо штабелей арматуры, мимо луж с радужной плёнкой, — и каждый замок, каждый засов, каждая щеколда на его пути тихо, деликатно, с еле слышным щелчком открывались сами, провожая его, как провожают того, кто наконец уходит.