Слышишь, Хьюстон?

Первым делом, когда я оклемался после удара, я обоссался.

Не героически, не в кадре для исторической хроники, а по-тихому, в скафандр, от страха и перегрузок. Тепло растеклось по ногам, и я подумал: «Ну вот, Джимми, ты оставил свой след на просторах Вселенной. Буквально».

Звали меня, судя по нашивке на груди, капитан Джеймс П. («П.», значит «Придурок») Харпер. А корабль мой, «Глория» – грузовая лоханка, которая таскала на орбиту запчасти для телескопов – теперь висела куском искореженного металлолома где-то между Марсом и нигде. Последнее, что я помнил перед тем, как вырубиться — это сигнал тревоги, вой сирены и чей-то спокойный голос из Хьюстона, говоривший: «Фиксируем нештатную ситуацию, парни». Нештатная ситуация, мать ее. У меня полкорпуса разворотило, воздух травит, и я завис в кресле, как дохлый таракан.

Сознание возвращалось урывками, кусками. Сначала звуки: шипение, потрескивание электроники, и странный, мокрый хлюпающий звук, будто кто-то жует овсянку прямо у меня в черепе. Потом картинка: красные аварийные огни, мечущиеся тени, и она.

Девка стояла в проходе к реакторному отсеку. Длинноногая сучка в коротком платье, вся из себя, с плаката «Пин-ап». Только платье было разодрано, а из большой дыры в живота торчал кусок арматуры, и кишки, намотанные на арматуру, тихонько покачивались в невесомости, как спагетти.

— Привет, капитан, — сказала она голосом Мэрилин Монро, если бы Мэрилин накурилась крека. — С возвращением. Кофе будешь?

— Боже, — выдохнул я. — Только не это.

— Чего не это? — она кокетливо поправила кишки. — Я тут убираюсь немного. У вас, мальчики, такой срач.

Я зажмурился. Досчитал до десяти. Открыл. Девка никуда не делась. Она сидела теперь на приборной панели, свесив ноги, и красила губы, держа в руке маленькое зеркальце. Из дыры в животе вывалился кусок чего-то серого и поплыл мне прямо в лицо. Я отшатнулся, врезался шлемом в переборку. Зазвенело в ушах.

— Осторожнее, капитан, — пропела она. — А то расшибешь свою глупую башку. Кто тогда будет геройски подыхать?

Вот сука. Даже галлюцинации у меня — стервозные.

Я сидел в скафандре, пристегнутый ремнями к креслу и смотрел на приборы. Кислород на нуле. Аккумуляторы на нуле. Надежды – минус сотый этаж Пентагона.

И тут пришли папа с мамой.

Мама накрывала стол прямо в воздушном шлюзе. Белая скатерть, фарфор, индейка, все дела. Она посмотрела на меня сквозь толстое стекло люка и погрозила пальцем:

— Джимми, сколько раз тебе говорить: не летай ты на этих железках! Садись лучше за стол, остынет все.

— Мам, — сказал я, чувствуя, как глаза щиплет. — Я не могу выйти. Там вакуум.

— Вакуум-шмакум, — отмахнулась она. — Для матери нет преград. Давай, открывай.

Папа стоял рядом, в своем старом фартуке для барбекю, и крутил в руках гаечный ключ.

— Двигатель я посмотрел, Джимми, — сказал он. — Там херня какая-то с форсунками. Сейчас подтянем — и домой. Не ссы, сынок. Батя все может!

Я заплакал. Сидел в вонючем скафандре и ревел, как последняя мразь. Слезы скатывались в шарики и плыли перед глазами. Мама нарезала индейку, папа ковырялся в реакторе. Я потянулся к люку, чтобы открыть его, впустить их, обнять, вдохнуть запах дома, который помню только смутно...

Рука в перчатке уперлась в холодный металл.

Никакого люка не было. Там, где я видел маму и индейку, была просто стена, покрытая инеем.

— Выходи, Джимми, — донеслось из ниоткуда маминым голосом. — Мы тут тебя все ждем.

Это был конец.

Я перестал различать, когда сплю, а когда нет. Реальность превратилась в гребаное MTV, где каналы переключает психопат. Врубается свет — я вижу рубку, вижу приборы, вижу красную надпись «LIFE SUPPORT FAIL». Вырубается свет — и я уже в баре на Канаверале, пью бурбон с Нилом Армстронгом.

Нил был классный мужик. Сидел на соседнем табурете, мял в пальцах сигарету и смотрел на меня с отеческой грустью.

— Маленький шаг для человека, — сказал он, кивая на мой стакан, — но гигантский прыжок в печень. Ты как, Джим?

— Да никак, Нил, — ответил я. — Кажется, я умер. Или умираю. Или мне просто очень херово.

— А какая разница? — Нил усмехнулся. — Чувствуешь боль?

— Нет.

— Страшно?

— Уже нет. Только тошно.

— Ну, вот видишь. Значит, ты в раю, приятель.

Бармен, у которого вместо лица была тарелка локатора, поставил передо мной еще один стакан. Я выпил. Бурбон обжег горло. Хороший бурбон, настоящий. Но когда я поставил стакан на стойку, пальцы провалились сквозь дерево.

Я снова был в рубке. Нил Армстронг стоял рядом, положив руку мне на плечо. Только теперь он был не в гражданском, а в древнем скафандре «Аполлон», и забрало его шлема было черным, как уголь.

— Пора, Джим, — сказал он. Голос шел откуда-то изнутри моей головы.

— Куда? — спросил я.

— Наружу. Прогуляться. Здесь же душно. Выходи.

Он указал рукой в перчатке на люк аварийного выхода.

Я посмотрел на люк. За ним была темнота. Абсолютная. Такая, что можно сойти с ума, просто глядя на нее.

— Там холодно, Нил.

— А тут разве жарко?

Я перевел взгляд на датчики скафандра. Температура внутри упала до десяти градусов. Кислород — ноль. Давление — ноль. Все, что поддерживало во мне жизнь последние часы — это упрямство, страх и, видимо, галлюцинации.

— Ну, — сказал я Нилу. — А ты уверен, что это правильный шаг?

— Слушай, парень, — Нил похлопал меня по плечу. Рука прошла сквозь скафандр, но я почувствовал тепло. — Я сделал свой маленький шаг в 69-м. С тех пор ничего круче не придумали. А ты сделай свой. Прямо сейчас. Выходи.

Я кивнул. Отстегнул ремни. Мое тело, легкое, как пушинка, поплыло вверх. Нил плыл рядом. За его спиной я увидел пин-ап-девку с дырой в животе. Она танцевала стриптиз, накручивая кишки на шест. Папа с мамой сидели в углу рубки, пили чай из космических тюбиков и одобрительно кивали.

— Красиво, правда? — спросил Нил.

— Ага, — ответил я. — Как в кино.

Я подплыл к люку. За ним была та самая чернота, но теперь в ней горели миллионы звезд. И они не были похожи на глаза мертвецов. Они были похожи на огни далекого города. Моего города. Там, внизу, где, наверное, меня уже давно похоронили.

Я обернулся. Рубка «Глории» сияла огнями, на пульте горели все индикаторы, Хьюстон наверняка орал в эфир, приказывая не дурить. Но шлемофон молчал. Только тихий шепот:

— Выходи, Джимми. Мы здесь. Все свои.

Я повернул ручку. Люк открылся легко, без сопротивления.

Я сделал шаг.

Холод обжег лицо, разорвал легкие, выкрутил кости. На секунду стало так больно, что я захотел закричать. Но крика не было. Была только тишина и звезды, которые вдруг перестали быть просто точками и превратились в лица. Лица всех, кого я любил. Они улыбались мне.

«Маленький шаг...» — подумал я.

Или гигантский?

В наушниках, сквозь мертвую тишину космоса, пробился далекий, искаженный помехами голос из Хьюстона:

— «Глория»... Харпер... Черт возьми, Джим, у тебя открыт выходной люк... Ты нас слышишь?.. Прием...

Я не ответил.

Я был занят.

Я падал сквозь вечность, и мне было, мать его, хорошо.