Оксид

Сержант Фрэнк Ковальски ненавидел хиппи почти так же сильно, как вьетконговцев, и примерно с той же степенью иррациональной ярости. Хиппи воняли дешевой травкой и отсутствием уважения, вьетконговцы — рисом и желанием прострелить твою задницу. И те, и другие, по мнению сержанта, мешали Америке заниматься ее святым делом — наводить порядок.

Поэтому, когда дежурный капрал доложил, что к нему ломится какой-то длинноволосый «псих» с портфелем, Ковальски уже закатал рукава рубашки цвета хаки и приготовился к воспитательной работе. Из допотопного транзисторного приемника на подоконнике «Криденс» надрывались про то, что они хотят знать, что происходит. «Отличный вопрос, Джон», — подумал сержант, глядя на открывающуюся дверь.

Парень был классическим образцом: тощий, в выцветшей футболке с эмблемой какого-то психоделического концерта, джинсы-клеш, сандалии на босу ногу. Сержант называл таких «ты, хрен с горы».

— Слушай сюда, Нельсон, — рявкнул Ковальски, даже не взглянув на студенческий пропуск, который парень тряс в воздухе. — Тут база военная, а не цветочная поляна. Тебе к ветеринару, вшей травить.

— Сержант, — голос у студента был тонкий, но в нем звенела та самая безумная убежденность сектанта, от которой у вояк сводило скулы. — Меня зовут Уоллес. Я из Массачусетского технологического. Я принес нечто, что остановит войну.

— Остановит войну? — Ковальски харкнул в жестяную плевательницу, стоявшую в углу с хирургической точностью. — Да ладно? Это какая-то особенная петиция? Или ты хочешь вставить цветочек в ствол моей винтовки? Знаешь, что я сделаю с таким цветочком?

— Это оружие. Но оружие мира, — Уоллес, не спрашивая разрешения, водрузил на стол сержанта прибор, похожий на обедневшего родственника радиолы. Груда микросхем, латунных контактов и самодельной антенны из вешалки. На боку болтался автомобильный аккумулятор. — Я назвал его «Оксид».

Ковальски скептически почесал мощную волосатую грудь, видневшуюся в расстегнутом вороте и хмыкнул.

— Он превращает металл в дерьмо, — выпалил студент.

— Прости, сынок?

— В буквальном смысле. В окись железа. В ржавчину. В радиусе двух миль от этого прибора любое железо, любой сплав стали начнет ржаветь с космической скоростью. Танки, пушки, самолеты, стрелковое оружие... Оно превратится в труху за минуту. Никто не сможет стрелять. Мир во всем мире. Разоружение, мать его!

Ковальски уставился на него. Потом перевел взгляд на прибор. Потом снова на Уоллеса. Из приемника полилось что-то душевное от The Rolling Stones: «I know it's only rock 'n' roll but I like it».

— Ты придурок, — спокойно сказал сержант. — Ты хоть понимаешь, что тут у нас не только винтовки из металла?

— Ну, все армейские жестянки, да. Но это же меньшая цена, чем жизни парней в джунглях, — затараторил студент. — Представьте: вы включаете это, и Вьетконг остается с голыми руками. И мы с голыми руками. Никто не может воевать! Чистое пацифистское решение!

— Чистое... — Ковальски потер красную шею. — Слушай, Эйнштейн, а что мешает этому вьетконговскому ублюдку просто подойти и забить тебя этой твоей трубкой мира, а у тебя не будет винтовки, чтобы его пристрелить? У него руки-то не железные, они у него костяные, и очень даже крепкие. Он тебе мозги через нос выдавит, и никакой ржавчины.

— Это уже вопрос переговоров! — Уоллес нервно взмахнул рукой с зажатым в ней «Оксидом».

— Переговоров, — передразнил Ковальски. — Слушай, Пацифист Пит. Ты даешь мне прибор, который разоружает всех. А я, когда включаю его, должен быть уверен, что у меня в рукаве есть туз. Что, когда твоя хреновина сожрет стволы, у меня останется хоть один пистолет, чтобы пришить того, кто лезет. Где противоядие, умник? Где кнопка «Выборочная ржавчина»? Ты думал об этом? Или ты думал только о том, как круто выглядишь с этой антенной?

— Противоядия нет, — признал Уоллес, покраснев до корней волос. — Но это же символ! Жест доброй воли!

— Жест?! — заорал сержант, перекрывая голос Мика Джаггера. — Я тебе сейчас покажу жест! Ты хочешь, чтобы я отправил своих ребят в пекло с голыми жопами, пока враг будет кидать в них камнями? Ты не оружие мира принес, ты принес билет в один конец для каждого солдата! Убирайся вон, пока я не запихнул твою антенну тебе в задницу и не включил на полную мощность! Посмотрим, как у тебя там всё проржавеет!

Студент попятился, задев стол. Прибор качнулся. В глазах Уоллеса блестели слезы обиды и праведного гнева. Он схватил свое творение, прижимая его к груди, как любимую девушку.

— Вы просто не готовы к миру! — крикнул он с порога. — Вы, старые дуболомы, вы цепляетесь за свое железо! Вы все — часть старой отжившей системы!

И в этот момент, нечаянно, в припадке истерики или желая доказать свою правоту, он нажал большую красную кнопку на корпусе «Оксида».

Раздался негромкий, но противный электрический вой, отдающий в зубы, как прикосновение алюминиевой ложки к пломбе. Лампочки на приборе вспыхнули алым.

Ковальски замер. Секунду ничего не происходило. За окном орала сирена отбоя воздушной тревоги, а из приемника всё так же пел Мик.

А потом сержант краем глаза заметил, что его зажигалка «Зиппо», лежащая на столе, покрылась рыжим налетом, который рос прямо на глазах, как плесень в ускоренной съемке. Крышка провалилась внутрь куском хрупкой трухи.

— Охренеть... — выдохнул Ковальски, но его голос потонул в нарастающем скрежете.

Автомат М-16, стоявший в углу, вздохнул и осел грудой красно-коричневого песка. Ремень, кожаный, упал сверху, как змея, пережившая своего хозяина. Рация в руках сержанта затрещала и рассыпалась в пальцах, обжигая их ржавой пылью.

Уоллес стоял, раскрыв рот, глядя то, что он сотворил.

— Оно работает... — прошептал он. — Оно правда работает... Мы спасем мир!

— Идиот! — заорал Ковальски, тряся руками, с которых сыпалась ржавчина. — Вырубай это!

Но студент не слушал. Он смотрел в окно. Там, на плацу, джип «Виллис» просел на глазах, его колеса сплющились, потому что диски превратились в пыль. Солдаты бежали, бросая ставшими бесполезными деревянные приклады от винтовок. Ангарная крыша из рифленого металла пошла рябью и с грохотом провалилась внутрь, подняв облако рыжей пыли.

— Вы видите?! — закричал Уоллес, поворачиваясь к сержанту. — Оружия больше нет! Мы...

Он замолчал на полуслове. Он смотрел на сержанта, и лицо его вытягивалось от ужаса. Ковальски сначала не понял, потом опустил взгляд на свои руки, покрытые ржавчиной от рации. А потом он увидел лицо Уоллеса. Вернее, то, что с ним происходило.

По щеке студента, от виска к подбородку, поползла бурая струйка. Это была не кровь. Это была ржавчина.

— Железо... — прохрипел Ковальски, хватаясь за горло, в котором вдруг запершило, как будто он наглотался песка. — В крови... Гемоглобин, мать его... Там железо...

Уоллес открыл рот, чтобы закричать, но вместо крика из его горла вырвался булькающий хрип, и на губах лопнул ржавый пузырь. Он посмотрел на свои ладони — кожа на них стремительно серела, лопалась, и из-под нее сочилась та же мерзкая рыжая жижа.

Из транзистора, последнего островка нормальности, донеслось: «I get by with a little help from my friends...», но голос Леннона захрипел, динамик проржавел насквозь и рассыпался в пыль.

Ковальски попытался шагнуть к студенту, чтобы придушить его, но ноги подкосились. Он чувствовал, как его собственный скелет скрипит, как старые несмазанные петли. Кости, в конце концов, тоже содержат минералы железа. Адский прибор не делал различий между «нашими» и «чужими», между живым и мертвым. Железо было везде. Оно было в каждом из них.

Сержант рухнул на колени рядом с телом студента, которое уже напоминало мумию, рассыпающуюся на глазах. Уоллес был мертв — его пацифистская душа отбыла в страну вечной конопли, оставив здесь лишь горсть биоржавчины.

Ковальски закашлялся. Легкие горели огнем. Он чувствовал, как кровь густеет в жилах, превращаясь в какую-то дрянную взвесь. Сквозь пелену боли он услышал, как за окном, вместо обычных армейских команд, раздался сплошной, нарастающий, всепоглощающий стон. Это кричали тысячи солдат в лагере.

А потом вой прибора «Оксид» начал сбиваться с тона. Захрипел.

Ковальски, цепляясь за стену осыпающимися пальцами, поднял голову. Прибор на полу дергался в конвульсиях. Его латунные контакты покрывались рябью ржавчины, микросхемы плавились, исторгая вонючий дым. Автомобильный аккумулятор, питавший это дерьмо, вздулся, как жаба, и из его свинцовых клемм брызнула рыжая жижа.

— Сдохни... — прохрипел сержант. — Сдохни уже, тварь...

«Оксид» взвизгнул в последний раз и заткнулся. Красная лампочка погасла, осыпавшись внутрь собственного гнезда мелкой трухой.

Тишина. Звенящая, абсолютная. Только ветер шуршал за окном, перекатывая по асфальту плаца рыжую пыль.

Ковальски понял это не сразу. Сознание ускользало, как вода сквозь пальцы. Но краем угасающего мозга он вдруг осознал: забор базы. Забор из колючей проволоки на металлических столбах. Он рухнул. Но там, за забором, в той стороне, где город?

Город молчал. Но молчал по-другому. Там не было слышно воплей агонии. Там была просто тишина. Ночная, мирная тишина субботнего вечера.

Прибор выжег все в радиусе двух миль. Студент не соврал. Аккуратный круг ада.

Жена Фрэнка Ковальски, Джуди, осталась жива. Она была дома, в трех милях от базы, и слушала по радио «Битлз», подпевая «All You Need Is Love». Она даже не заметила, как погас свет в районе базы. Она не знала, что ее муж сейчас превращается в удобрение прямо у себя в кабинете.

И это было самым поганым утешением, какое только мог придумать Господь для умирающего солдафона.

— Повезло... тебе... Джуди... — прошептал Ковальски разъедающимися губами. — Не видела... этого...

Он рухнул лицом вниз, прямо в кучу ржавого праха, оставшегося от студента. В последнюю секунду сознание выхватило из тишины далекий-далекий, едва слышный звук. Ветер донес его из города, из той самой спасительной трехмильной зоны.

Это была музыка.

«All you need is love, love... Love is all you need».

Сержант Фрэнк Ковальски, превращающийся в оксид железа на полу собственного кабинета, успел подумать, что во всей этой гребаной вселенной нет ни хрена более правдивого, чем старый добрый рок-н-ролл. И ни хрена более бесполезного.

Ржавчина дошла до его мозга. Последняя мысль рассыпалась в прах.

А за окном, за границей невидимой окружности, Америка 1967 года продолжала жить своей жизнью. Смеялась, любила, слушала музыку и совершенно не подозревала, что всего в паре миль от нее, на военной базе, только что закончился свой собственный, локальный Апокалипсис.

Прибор «Оксид» лежал на полу – деревянный корпус с кучей ржавой трухи. Свою миссию он выполнил. Мир в радиусе двух миль был обеспечен. Абсолютный, вечный, мертвый мир.