Осколки мечты. Быличка

В деревне нашей с давних пор передают из уст в уста страшное предупреждение: не ищи ночью утешения в снах — они могут оказаться слишком реальными. А если увидишь во сне то, что сердце больше всего желает, бойся проснуться: может статься, душа твоя уже не захочет вернуться в тело.

Мой дед, Илья Семёнович, никогда не любил говорить об этом. Только раз, когда я уже стал взрослым, он, глядя в огонь печи, вдруг произнёс:

— Я ведь однажды чуть не остался там… в мире снов. И если бы не крик петуха — не сидел бы сейчас с тобой.

И он рассказал мне свою историю — ту, что годами прятал в глубине души.

Было ему тогда лет двадцать. Сердце горело, душа рвалась к счастью. Влюбился он без памяти в Марью, соседскую дочку — её смех звенел, как весенний ручей, а глаза светились, будто утренняя роса на лепестках. Но счастье оказалось коротким: родители Марьи решили, что в городе ей будет лучше, и увезли её прочь.

Оставшись один, дед всё чаще стал засыпать с мыслью о ней. Боль разъедала изнутри, словно кислота. Он пытался забыться в работе — рубил дрова до кровавых мозолей, таскал воду, чинил изгороди. Но ночью, стоило закрыть глаза, перед ним вставало её лицо.

И вот однажды ночью приснился ему удивительный сон.

Будто идёт он по туманному лугу, а впереди — силуэт девушки. Сердце подсказало: Марья. Он бросился к ней, окликнул — она обернулась, улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него когда;то замирало дыхание.

— Наконец;то ты пришёл, — сказала она. — Я так долго тебя ждала.

Они пошли рядом, и всё вокруг стало таким ярким, живым, настоящим. Луг расцвёл цветами, воздух наполнился ароматом лета, а в груди у деда разливалась такая радость, какой он не знал никогда. Казалось, вот оно — счастье, обретённое навсегда.

Но вдруг он заметил: цветы под ногами были неподвижны, не колыхались от ветра. Птицы в небе застыли на лету, расправив крылья. А Марья… её глаза были пусты, словно отражали не душу, а лишь память о ней. В них не было тепла — только холодный голубой свет, как у луны.

— Что;то не так, — прошептал дед, и голос его дрогнул.

— Всё так, — ответила она, но улыбка её стала жёсткой. — Просто останься со мной. Здесь нет боли, нет разлуки, нет времени. Здесь — вечный покой.

Он почувствовал, как ноги становятся тяжёлыми, будто вросли в землю. Сон обволакивал его, обещал избавление от всех мук. Но в этот миг где;то далеко, будто сквозь толщу воды, донёсся крик петуха.

Дед вздрогнул. Перед глазами всплыли картины: родной дом, мать у печи, запах свежего хлеба, первый весенний ручей. Он вспомнил, как Марья смеялась, когда он подарил ей полевой цветок, как её пальцы на мгновение коснулись его руки. И он понял: это не жизнь, а мираж. Ловушка для тех, кто слишком сильно хочет забыть боль.

— Нет! — закричал он. Голос прозвучал хрипло, надрывно, но в нём была вся сила отчаяния. — Я не хочу вечного покоя! Я хочу жить — даже если будет больно! Хочу помнить, хочу чувствовать, хочу идти вперёд!

Марья отступила. Её лицо исказилось — то ли от гнева, то ли от боли.

— Ты выбрал путь боли, — прошептала она. — Но, может, в нём больше правды…

Туман вокруг заклубился, образы стали расплываться. Дед почувствовал резкий толчок — и очнулся в своей постели. За окном занимался рассвет. Он лежал, тяжело дыша, сжимая в кулаке край одеяла. По щекам текли слёзы — не от горя, а от облегчения.

С тех пор он больше не искал утешения в снах. Научился жить с болью, как с неоконченным стихом, что звучит внутри. Встретил другую девушку, создал семью, вырастил детей. Но иногда, когда ночь особенно тёмная, а ветер шепчет что;то в трубе, дед замолкает, смотрит вдаль и тихо говорит:

— Знаешь, внук, самые опасные ловушки — те, что кажутся счастьем. Они сделаны из осколков нашей веры, наших мечтаний. И чем ярче мечта, тем больнее потом собирать эти осколки. Они режут душу, как стекло.

А ещё он всегда добавлял, понизив голос:

— Но и в боли есть своя правда. В ней — жизнь. А сны… пусть остаются снами. Лучше пусть сердце болит от реальности, чем замирает в вечной тишине.

Говорят, после этого случая дед никогда не засыпал с тяжёлыми мыслями. Перед сном он вспоминал что;нибудь доброе: смех детей, запах сена, руку друга на плече. И сны его стали светлыми — не миражами, а отражением настоящей жизни.

Теперь и я, когда ночь кажется слишком тёмной, а тоска подступает к горлу, вспоминаю слова деда. И шепчу про себя:

— Лучше пусть будет больно, но по;настоящему. Лучше пусть душа горит, чем гаснет в вечном покое.

Потому что жизнь — это не отсутствие боли. Жизнь — это способность чувствовать всё: и радость, и горе, и надежду, и отчаяние. И только так мы остаёмся людьми.