Мужское самоутверждение Часть вторая

         Катя

    Я написал Ксюше письмо, в котором предложил ей развестись.  Недели через три  от нее пришел ответ. «За это время я тоже приняла окончательное решение: оно совпадает с твоим», - писала она. Ее легкое согласие  развестись со мной потрясло меня. Я  был подавлен,  у меня все валилось из рук.
Институтский буфет был закрыт. Я направился в буфет общежития.  Из темноты выплыли женщина и ребенок. Свет из окон общежития осветил их лица, и я узнал Катю и Сережу.
- Снова встретились. Это судьба, - пошутила Катя.
На этот раз встреча с нею не вызвала у меня ни малейшей радости. «Чужой человек», - подумал я о ней.
Сережа был рад видеть меня.
- Мама, а мы пойдем к дяде Коле? – спросил он.
- Не знаю. Мне некогда. Вот если без меня. Можно, дядя Коля? – она лукаво улыбнулась.
- Лучше с мамочкой, - выдавил я из себя.
Она засмеялась.
- Сережа, подойди ко мне, - попросил я. – Я хочу у тебя спросить. Только ты отвечай честно. Хорошо?
Он обещал отвечать честно.
- Скажи, есть ли у тебя знакомый дядя, с которым тебе было бы так же интересно, как со мной, и который бы нравился тебе больше, чем я? – спросил я.
     - Нет, - без колебаний ответил мальчик.
Мое сердце дрогнуло:
- Спасибо тебе.
  - У тебя есть союзник, - сказала  Катя, доброжелательно улыбнувшись.
Сережа снова стал проситься ко мне в гости, но у меня не было настроения играть с ним.
Как только развод с Ксюшей стал реальностью, Катя  упала в моих глазах. Я признавал, что у нее  более привлекательная внешность, чем у Ксюши, что она превосходит мою жену в сексуальном отношении.  Но в нравственном отношении она не выдерживала сравнения с моей женой. Ксюшу я считал   глубоко порядочным человеком. Она наотрез отказывалась от моих денег, хотя  я не ставил под  сомнение отцовства. Характер Кати имел авантюрные черты. Она скрыла от будущего мужа, что беременна от другого мужчины,  а после развода попыталась взыскать с  бедолаги  алименты. «Женись на такой, - думал я мрачно. – Всю жизнь исковеркает.  От одних рогов надорвешься».  К счастью, мне не грозила женитьба на ней: я  был не в ее вкусе и не представлял для нее интереса.
Проведя занятия в лицее, я пришел в столовую уже в третьем часу дня и, надо же тому случиться,  в очереди стояла  Катя. На ней был  серый свитер и короткая юбка. Увы, эта встреча не доставила мне былой радости.
- Что ж не заходишь? -  упрекнул я ее по инерции.
Она начала объяснять с ноткой возмущения:
- Некогда! Я же в школе работаю. Сегодня, например, три пары было, шесть часов отработала. Сто тридцать человек через меня прошло. Вечером хочется отдохнуть от лиц. Никого не охота видеть.
- Очень приятно слышать, -  вяло пошутил я. Ее слова почти не задели меня.  Теперь мне было безразлично, как она ко мне относится.
Можно было  поиронизировать по поводу ее «тактичности», но не было настроения.
- Я правду говорю. Я очень устаю! -  искренне воскликнула она, широко раскрыв глаза.
Я автоматически  выразил ей сочувствие.
Мы сели за один стол. Я вяло, по привычке окинул ее оценивающим взглядом: распущенные золотистые волосы, миловидное  лицо, матовая кожа, небольшая грудь.
В разговоре возникла пауза. Меня нисколько не смущало молчание, а моя собеседница  занервничала, забеспокоилась. Она стала возмущаться:
- Ну и школы у нас! Страшно представить, как я туда ребенка поведу. Как их там учат! Какие учителя!  В первом же классе детей отправляют в классы выравнивания. Каково ребенку чувствовать себя дебилом! А как определяют, что дебил. Говорят ему: «топор». Он должен ответить «дрова». Если произнесет другое слово, отправляют его в класс выравнивания.  А это навсегда!».
- Это издержки, - буркнул я. – А сама идея неплохая.  У нас любую хорошую идею доводят до абсурда.
- Что же в ней хорошего?  Нужно же учить детей, а не забраковывать сразу.
Мне не хотелось спорить.
-  Может, ты права, - проговорил я. – Шаталов же всех учит. У него почти все отличники. Но его методику в вузе не изучают…
- А как в институте учат! – негодовала она. – Каких учителей выпускают! Это страшно.
- Да, нужна чистка.
          - Чистить-то нетрудно. Учить надо!
«Чем кумушек считать, трудиться… Возмущается системой, преподавателями,  а сама учится кое-как,  –  мелькнуло у меня в голове. -  Курсовые, контрольные за нее пишут другие. По знакомству экзамены, зачеты  сдает… Вот кому не мешало начать «перестройку» с себя».
- Я имею в виду не только чистку студентов, но и некомпетентных преподавателей, - сказал я.

Люда
Я решил позвонить ей и  предложить встретиться. «Откажется – бог с нею,  на свете есть и другие женщины», - подумал я.
Набрал номер ее телефона в семь вечера. Из трубки вырвался возглас удивления. Я выпил слишком много чая с молоком, поэтому  во время разговора мне тошнило, а на лбу выступил пот.  Мне хотелось поскорее закончить диалог. Я сразу решил взять быка за рога.
- Что ты делаешь в субботу?
         - Работаю.
         - А в воскресенье.
         - Работаю.
Ее ответы говорили о том, что она не хочет со мной встречаться, и меня захлестнуло раздражение.
- А я работала по твоей методике, - сообщила она. – Мы проводили деловые игры. Получилось отлично. Очень интересно. Студенты с удовольствием разыгрывали сценки.
Она подробно рассказывала, как проходили занятия, на которых она использовала мою методику. Я же в это время думал, как ее уговорить встретиться со мной.
- Слушай, а в субботу ты когда работаешь, днем или вечером? – спросил я.
- Днем.
- Так мы можем встретиться вечером.
- А что мы будем делать?
- Походим, поговорим. Что мы себе занятия не найдем?
Трубка понимающе захихикала.
  - А что ты думаешь о том нашем разговоре? – спросила она напряженным тоном.
Разумеется, я не мог выполнить ее требования, но, не желая ссориться с нею,  я уклонился от прямого ответа.
- Скажу при встрече, - сказал я. - Тут очередь у телефона собралась. Встретимся на старом месте в шесть часов.
Я попрощался с нею  и повесил трубку.
Меня коробил цинизм моей подруги. Я понимал, что это  не моя женщина. Но ее роскошное тело так притягивало меня к себе, что я не мог порвать с нею отношения.  У меня даже возникли определенные обязательства перед нею.   

Катя
Удивительно: на следующий день в столовой я снова увидел Катю. Мой поднос пристроился сразу за ее подносом и покатился по алюминиевым рельсам.
Матовая кожа, нежная шея,  тонкая талия, упругая попка… Я не удержался и сделал ей шутливый комплимент:
- Ты выглядишь на сто долларов.
     - Это неплохо. Особенно если доллары перевести в рубли, - отшутилась она. – Какой сейчас курс?
  - Неделю назад за доллар давали семьдесят пять рублей.
Я задал ей традиционный, уже набивший оскомину вопрос:
- Почему не заходите?
     - Некогда! Ты же не хочешь, чтобы Сережа приходил к тебе один. Я была бы рада. Хоть каждый день. Я бы за два часа сделала что-нибудь.
Я промолчал. Визиты одного Сережи  меня не вдохновляли. Повадится ходить – замучит. Ничего не даст делать. А вдруг я  женщину приведу, а он будет биться в дверь? Нет, при всей моей любви к детям я не мог каждый день по два часа тратить на общение с малышом.
Уже когда мы сидели за столом, она пожаловалась, что  ее заставляют танцевать перед участниками конференции. Она пыталась отказаться, но Горенко, молодой председатель студенческого профкома, недавний студент, пригрозил: «Откажешься, скажу проректору».
Она попросила совета у меня, что  делать, как поступить.
Я не люблю давать советы: любое решение имеет негативную сторону, поэтому что бы ты не посоветовал, будешь виноват.
- Ты умная женщина. Как бы ты не поступила, это будет правильно, - сказал я.
- Буду танцевать, - решила она. – Но скажу ему: «Это в последний раз. Я не обязана. Это не моя работа!»
   - А в чем состоит твоя работа? Ты кто? Машинистка?
   - Нет, лаборант.
   - И что ты делаешь?
   - Сейчас мебель завозим. Одного просишь, другого… Девочка на побегушках.
- Представляю, как тебе тяжело. Тебе, утонченной натуре… Тебе ведь страшно хочется вырваться из такой жизни, из этой конуры…
- Из-за этой конуры я здесь и работаю. Я бы могла найти работу получше.
- Ты боишься, что тебя выгонят из общежития, если ты бросишь работу в институте?
- До лета не выгонят. А летом попросят. Что я, драться с милиционером буду?
  - С твоими данными тебе бы герцогиней, даже королевой быть, а приходится быть девочкой на побегушках. Вот они, превратности… нет, я бы сказал даже, гримасы судьбы, - сочувствовал я полушутя, полусерьезно.
- Королевой …. не знаю, а помещицей была бы.
Она закончила трапезу раньше меня и минут пять ждала, пока я доем компот с наном.
- Ты худеешь? – спросила она.
Ее вопрос привел меня  в недоумение. На ее глазах я съел несколько блюд. Разве так худеют?
-  Нет. А почему ты так решила?
- Это соответствовало бы твоему состоянию…
    Я продолжал недоумевать: какое состояние она имеет в виду. Она же не знала о моей семейной драме.  Потом догадался: она думает, что я по-прежнему сохну по ней.   

Лера
После обеда я отправился на кафедру.  В кабинете, за шкафами,  в одиночестве сидела Валя Беляева, преподавательница тридцати пяти лет, экстравагантно одетая, с ярко накрашенными губами.  Она бросила на меня беглый взгляд и спросила:
- Что ты такой задумчивый?
Я по опыту знал, слово «задумчивый» – это эвфемизм слова «мрачный». Я посмотрел на себя в зеркало, висевшее на стене:  действительно, физиономия печальная, глаза впавшие, под глазами синие круги.  Но я бодрился:
- Да нет, все в порядке.
К нам зашла Лера. Ее розовые брови эпатировали коллег.
- Я у тебя кое-что спросить хочу… - сказал я ей.
Мы  отошли с нею в глубь конуры.
- Говорят, ты замуж выходишь? – спросил я. – Это так?
По лицу Леры проскользнула победная улыбка:
- Венчание двадцатого декабря, регистрация – шестого января.
- Кого-нибудь из института приглашаешь?
         - Да. Марина  Лунева будет у меня свидетельницей.
      - А нас с Басаргиным на свадьбу пригласишь? - спросил я. -  Ведь мы твои учителя, мы так много сделали для твоего совершенствования...
Она уклонилась от прямого ответа.

                Люда
До встречи с Людой оставалось двадцать минут. Я спешно покинул диетическую столовую и взял курс на остановку троллейбуса, где у нас была назначена встреча.     Я поравнялся с домом, в котором жила Людмила, и в полумраке увидел, как красное пальто и черный берет пересекают дорогу.   
- Куда пойдем? Вверх или вниз? – спросил я Люду, когда она подошла ко мне.
«Вверх» означало «ко мне в общежитие», в мою комнатку, где мы могли заняться «петингом», а то и сексом. «Вниз» значило невинно проводить время. Ее подчеркнуто строгий вид без труда позволял предугадать ее ответ и предвосхитить маршрут нашего движения.
- Пойдем лучше вниз, - сказала она.
- В парк? – уточнил я.
Слово «в парк» тоже имело символический смысл: в парке мы  обнимались и целовались.
- Ну пойдем в парк, - словно нехотя согласилась она и добавила рассудочным тоном: - А лучше в центр.
«В центр» означало  прогулку и пустую болтовню. Центр меня совершенно не устраивал.
Я предложил компромиссное решение:
- Хорошо, сначала в парк, а потом в центр.
Она согласилась, и мы пошли вниз.
Она поинтересовалась, как я живу. Я еще находился под впечатлением письма Ксюши, был подавлен и отвечал скупо, общими словами: работаю, готовлюсь к занятиям, немножко читаю.
- Одним словом, живу скучно, - подытожил я.
Ее жизнь, напротив, была насыщенной. Она с восторгом рассказала о своих занятиях, посвященных этикету.  Деловые игры удались на славу: студенты разыгрывали забавные сценки, было много юмора, смеха. У студентов усилился интерес к ее лекциям. В конце каждой лекции ей задавали вопросы.
- Один студент спросил: «Как быть? В троллейбусе девушка двадцати лет  сидит, а мужчина сорока лет стоит». Я отвечала, - рассказывала она.
Мне понравилось, что она не стала пересказывать мне содержание своего ответа, а ограничилась констатацией  самого факта.
Фонари насквозь просвечивали парк. Везде в полумраке мелькали силуэты людей.  Я предложил остановиться на краю парка, недалеко от библиотеки. Она запротестовала:
- Ну что ты! Здесь же людей много!
Я не стал спорить. Мы направились на старое настоянное  место.
- Зарплата триста рублей, цены растут. Как жить дальше! – проговорила она удрученно.
- Даже не знаю, как тебе помочь, - пошутил я.
Она засмеялась.
- Муж моей сестры провел удачную сделку. Он брокер. Получил сорок тысяч. Теперь они покупают однокомнатную квартиру, - рассказывала она.
- А почему только  однокомнатную?
- Двухкомнатная стоит девяносто тысяч.  А такая сделка - редкость.
- А вот  мы с тобой не предприниматели. Нам придется ждать, пока о нас позаботиться министерство.
- Ждать бесполезно. Ты слышал: иняз  решил поддержать  забастовку учителей.
- Вряд ли забастовки улучшат нашу жизнь, - сказал я рассудительным тоном. -  Они только усиливают хаос в стране. Сейчас у государства нет ресурсов.  Идет перетягивание одеяла. Вряд ли нам, интеллигентишкам, удастся  одолеть сплоченный гегемон. Придется потрястись от холода.
Мы спустились вниз, но и здесь парк просвечивался насквозь. В свете фонарей сияла  какая-то  бетонная площадка и  маленький  домик.  Негде было приткнуться, негде скрыться от посторонних глаз.
- Мне вообще кажется, что мы не здесь были раньше, - сказала Люда.
- Да нет, здесь, - неуверенно  возразил я. – Только  в прошлый раз не было света. Видимо, фонари установили...
Я остановился недалеко от дерева и вначале довольно вяло начал ее целовать – шею, мочку уха. Но она, как всегда, быстро завелась, застонала, и кровь моя закипела.
  Казалось, страсть полностью завладела моей подругой, но как только к нам приближались люди, стоны мгновенно прекращались, она отстранялась от меня, и мы ждали, пока люди удалятся.
- Коля, я здесь не могу, - сказала она жалобно. –Мне надо опереться на дерево.
Желание женщины – закон. Мы пошли назад, нашли  крепкое  дерево, росшее недалеко  от белевшей  скульптуры поверженного молотобойца.
Она прислонилась к  дереву.  Я обнял ее.
У нас с нею одинаковый рост, но из-за склона, который имеет парк, она стала выше меня. Мои губы оказались как раз напротив ее шеи.  Я осыпал ее  поцелуями.
Ее стоны действовал на меня возбуждающе.   Но не было  нежности, не было страсти. Какая-то пружина внутри меня лопнула.  К тому же, невдалеке мелькали силуэты людей.
Она предложила просто погулять. Я согласился. Моя рука нырнула под ее руку. Мы направились в центр города, на площадь.
Я шел молча.  Она вначале пыталась вести разговор, но, не получив от меня поддержки,  тоже замолчала.  Молчание меня нисколько не тяготило, не смущало, но и затягивать его до бесконечности тоже было нельзя.
     -Погода сегодня хорошая, - сказал я.
     -Да, тепло, - согласилась она.
     -Не подумаешь, что сегодня последний день осени.
     -Не подумаешь…
     - Такое впечатление, что сейчас середина октября.
              - И небо чистое.
-Правда, звезд нет.
Мы оба рассмеялись. Общий смех сблизил нас.  Я почувствовал в ней близкого человека, почти жену.
- А что ты думаешь по поводу нашего разговора? – спросила она многозначительно.
Сначала я сделал вид, что не понимаю, о чем идет речь, но потом понял, что от серьезного разговора мне не отвертеться.
- Мне кажется, что это были не твои слова, - сказал я. – Мне кажется, тебя научили так сказать.
- Нет, - возразила она. – Это мои слова. Кто меня мог научить?
          -Мать.
- Нет, это мои слова, - повторила она. – А почему я не могла так сказать?
- Это слишком жестоко.
- Жестоко? – удивилась она. – Тем не менее, это мои слова.
Я сделал вид, что поверил ей.
- Что тебе сказать… - проговорил я задумчиво. – Развод – дело долгое. Он займет с полгода, а то и год.
- И ребенку года нет… - вставила она.
- Не в этом дело. Ребенку через полтора месяца исполнится год. Но с разводом суд всегда медлит. Он может растянуться на год. А я первым стою на очереди. Появится квартира, мне скажут: «Какая тебе квартира, если ты разводишься». Так и останусь с носом.
По выражению лица Людмилы я видел, что мои аргументы произвели на нее впечатление. Я решил добить ее:
- К тому же два дня назад я получил письмо от Ксении письмо. Она пишет, что не претендует на квартиру.  Конечно, я хотел бы отдать ей долю…
Я перевел разговор на другую тему.
-  Дня два назад я встретил Сережу Митича, - сказал я. -  Как всегда одет модно и как всегда пуст.  Довольно примитивное создание. Ни одной интересной самостоятельной мысли я от него не услышал. Одни штампы. Меняется государственная идеология, меняются и его взгляды. До конца был в партии…
- Я тоже до конца в партии была, - заступилась за него Люда. – Но я боялась выйти. Члены ученого совета были коммунисты. Могли забаллотировать.
- Тебя можно понять. Ты боялась. А он по убеждению. Все свои средства  тратит на одежду, на духи, на лак для волос. Правда, в этом он преуспевает. Вещи на нем всегда модные.
- Где он деньги берет? – удивилась Люда. – Простой советский аспирант.
- Сам не знаю. Родители пенсионеры.
         - А как ты относишься к его жене Тоне?
   Зная,  что всех своих коллег по кафедре, включая Тоню, Люда не любит, я сделал ей небольшой реверанс:
-  У нее есть житейский ум, но  в интеллектуальном отношении она недалеко ушла от Митича. До Иммануила Канта ей далеко. Да ты сама знаешь. Вы же на одной кафедре работаете.
- Да, - горячо поддержала меня Люда. - Я была у нее на практическом занятии. Она не учит студентов думать. У нее занятие так проходят: вопрос – ответ. Непонятно, почему Сергей на ней женился. Что он в ней нашел?
Я отметил, что моя критика потенциального  соперника была неэффективна и  на нее не подействовала.
- Официально они не зарегистрированы… - сказал я.
- Как не зарегистрированы?! – изумилась она. – Он же в аспирантуре повесил в комнате ее портрет и всем говорил: «Это моя жена».
В ее тоне отчетливо звучали нотки  радости и надежды. Мое сердце обожгла ревность. Я не мог понять ее логики: стремится выйти за меня замуж, а восхищается другим мужчиной, даже не считает нужным скрыть от меня свои чувства.  Есть ли у нее  ум?  Была бы поумней, помалкивала бы.   «Нет, не женюсь я на ней, - решил я. – Никогда не женюсь».
- Да, верно. Я сам видел этот портрет, - сказал я. -  Они, действительно, муж и жена. Ведь регистрация – это пустая формальность.
Я решил слегка уколоть ее:
- Почему выбрал ее, понятно. Она пластична, уступчива, оптимистична, внешне привлекательна. Что касается интеллекта… Во-первых, он сам им не обладает, а во-вторых, интеллектуальность – недостаток женщины. Мужчина на многие недостатки жены может смотреть сквозь пальцы,  но простить ей интеллектуальное превосходство выше его сил. 
- У меня консервативные взгляды, - сказала Людмила. – Я считаю, что жить без регистрации нельзя.
Чтобы снизить образ Митича, я продолжал  обливать его грязью:
- Он позер, актер, маска стала его сущностью.
- Неужели он может быть чьим-то кумиром? – вырвалось из ее уст.
Неужели моя критика достигла цели? У меня отлегло от сердца, я смягчился. «Может, когда-нибудь и женюсь на ней. Тело  у нее роскошное, божественное», - подумал я.
- Может, конечно. Но чьим? Вот в чем вопрос. Его поклонницы – недалекие женщины. Правда, таких хватает.
Мы вышли на площадь и пошли по улице Ленина, ярко освещенной дневным светом фонарей. Когда проходили мимо парикмахерской, я сказал, что в ней я стригусь последние двенадцать лет.
- А я один раз подстриглась. Мне не понравилось, - сказала она. – А тебя хорошо стригут?
- Посмотри. – Моя шляпа поднялась над головой. – Можешь оценить сама.
Моя прическа ей понравилась.
- У меня здесь свой мастер есть, - похвастался я. -  Зовут Тамара. Она десять лет меня стрижет. Правда, первые восемь лет она не знала, что она мой мастер, но два года назад мы познакомились.
- А мне нравится, как подстрижена одна студентка. Я хочу у нее спросить, где она стриглась.
Если вначале встречи  Люда выглядела отчужденной, настороженной, то теперь доверчиво сжимала мою руку. У меня поднялось настроение. Мне хотелось шутить, дурачиться. Я совершенно забыл о своей семейной драме.
- Скажи, кто твой любимый литературный герой? – спросила она.
     - Павка Корчагин, - пошутил я.
Ее рука дернулась.
- Не может быть! – воскликнула она со свойственной ей экзальтацией.
Я искренне рассмеялся.
- Почему ты удивляешься?  Сама же ты его  боготворишь.
- Мне нравятся его слова: «Жизнь надо прожить так, чтобы не было стыдно…».
- Конечно, он не любимый мой герой, - признался я. – У меня нет какого-то одного любимого героя.
Она была обескуражена.
- Назови несколько.
         - Моими кумирами всегда были писатели, а не литературные герои.
- Кто они?
- Больше всего, конечно, мне нравится Чехов.
-  Почему?
Мне захотелось подурачиться, поэтому я произнес иронический монолог:
- Он никогда не обманывал  женщин. Я не знаю человека, более скромного и порядочного, чем он. Чехов – это наш русский Иисус Христос. Чехов – это наше все. На втором месте стоит Лев Толстой. Правда, в молодости он  грешил и даже загубил жизнь бедной крестьянки Гаши. Он соблазнил ее, а потом бросил с ребенком. Но в пятьдесят три года он глубоко раскаялся в своих  грехах  и в старости уже никогда не обманывал женщин.
Я понимал, что,  выясняя, кто мои литературные кумиры, Люда пыталась лучше узнать меня.   Ведь известно: скажи, кто твой любимый писатель, кто твой любимый персонаж, и я скажу, кто ты.
Меня распирал смех, но я не давал ему прорваться. Когда мой литературный монолог закончился, я сказал  шутливым тоном:
- Ну теперь ты видишь, что я порядочный человек. Пойдем ко мне в гости. Еще не поздно.
Она засмеялась:
- Нет, не пойду.
- Почему?
- Рано еще.
Я пожалел, что  финальной шуткой свел на нет эффект от своего блестящего пассажа.
Пройдя метров сто по улице Ленина, мы повернули налево, пошли вверх.
- А как живет Вика? – спросила она. – Одна, наверно?
- Нет, у нее много друзей.  Она редко бывает дома. Особенно по субботам…
- «Поедем ко мне», -  пародийно закончила за меня фразу Люда.
- А почему бы не поехать? Ты говорила: рано. Сейчас уже самый раз.
Она  была непреклонна.  Я понял, что заманить ее в свою конуру мне не удастся - она боится компрометации. «Ее можно  понять, - думал я. - Уж если  от одних поцелуев она вопит, будто ее режут, то что будет во время интимного сближения. Наверно, от ее душераздирающего  крика  содрогнется  здание общежития.  Это будет пострашнее землетрясения».
Мы шли по улице, застроенной частными одноэтажными домами.  В темноте казалось, что мы попали в какой-то незнакомый мир. Но на одном из домов я прочитал: «Красина…».
- Так это мой район. Мой дом недалеко отсюда, - обрадовалась моя спутница.
Громкие агрессивные голоса, доносившиеся сверху, напомнили мне, что уровень преступности в стране в последнее время резко повысился.
В полумраке прорезались очертания  школы. Когда-то я бывал в ней: здесь проходили педпрактику наши студенты.
Возле входа в школу стояла целая толпа молодых людей, и Люда предположила, что у них какой-то праздник.
- Проводы осени или встреча зимы, - вяло пошутил я.
Я предложил вернуться в парк. Она ничего не сказала, но последовала за мной. Мы перешли дорогу и оказались среди деревьев. Опавшие листья шуршали под ногами.
Мы остановились возле дерева. Она  прижалась спиной к стволу, и мы слились в страстном поцелуе.
- Скажи, почему тебя жена не любит? – спросила она шепотом.-  Ты такой ласковый, нежный…
- С нею я не был таким, - признался я.
Действительно, с Ксюшей я был страстным и нежным только один раз – в мае, в первую ночь после моего приезда в Банчурск.  Но воспоминание об этом эпизоде, закончившемся ее истерикой, вызывало у меня содрогание.   
- Почему вы не можете жить вместе? – спросила Люда.
- Я уже говорил тебе: у нас с нею сексуальные проблемы.
- Какие проблемы? Я начинаю бояться. Что тебе надо от женщины?
- Ничего особенного. Поверь, у меня нет никаких отклонений. Я уверен, что ты меня устроишь. С моей бывшей женой вы антиподы.
Стоило мне сжать кольцо рук, ее тело начинало трепетать, дрожать.  Она осыпала меня страстными поцелуями. Возбуждение достигло пика. 
- Людочка, знаешь, что у меня после наших встреч бывает боль в известном месте… - начал я осторожно.
Вначале она вроде бы проявила понимание:
- Ты хочешь разрядиться?
Но потом добавила с иронией, пародируя мои просьбы:
- Пойдем к тебе?
- Нет, я понимаю: уже поздно. Может, здесь?  Как в прошлый раз?
Она согласилась, и я снова прибегнул к  петингу.
Мы привели себя в порядок и пошли домой.
- В прошлый раз, когда мы были у тебя дома, ты поцеловал мне грудь, я долго не могла успокоиться. Тогда я поняла, для чего предназначены органы. Никогда мне не было так хорошо, - сказала она.
- Я тоже никогда еще не испытывал такого наслаждения, как в прошлый раз. От одних поцелуев. Когда я прижимал тебя к себе, я думал: «Это моя женщина. Она создана для меня».
На самом деле я тогда думал: «Это моя   жена». Но я не стал ей об этом говорить. Не хотел, чтобы у нее раньше времени появились надежды.  Еще не был уверен, что женюсь на ней.   
  Она сказала, что на неделе загружена, а на выходные уезжает  к подруге в Харьков.
- Значит, мы не увидимся две недели! - огорчился я. – Знай, что я обиделся.
- Не обижайся. Пойми, я не могу.
Я сделал вид, что вошел в ее положение. Но мне было ясно, что она ко мне равнодушна: если бы любила, то нашла бы время встретиться.
Тем не менее, я начал привязываться к ней и после этой встречи  уже не исключал, что когда-нибудь мы с нею поженимся. Когда шел домой, у меня созрел план, как нам решить  жилищную проблему. Но делиться своими планами с Людой было преждевременно: психологически я еще не созрел для нового брака.   
Я позвонил ей через несколько дней: ее не было дома. Я помнил, что  она  собиралась на выходные  поехать к подруге в Харьков. «Но, возможно, обманула, - думал я. -  Что ей делать два дня у подруги! Скорее всего, поехала в Москву к Мише и сейчас занимается с ним полноценным сексом».
Она вызывала у меня противоречивые чувства. Когда я вспоминал, как во время наших встреч она ломалась, корчила из себя девственницу, мне хотелось  послать ее куда-нибудь подальше. Но когда в памяти всплывал образ ее божественного тела, ее сексуальные стоны, кровь начинала кипеть, у меня появлялось сильнейшее желание обладать ею.

               Игра в покер
 
  Я почувствовал, что  от меня отвернулась фортуна.  Жена  любит другого Колю, а не меня.  Заглохли близкие отношения с тремя  женщинами : и с Катей, и Людой, и Ольгой (я звонил ей, она отказалась со мной встретиться).  Выделенную институту квартиру , по всем  признакам,    ректорат решил отдать  моему конкуренту Никитину. Меня захлестнуло чувство одиночества и  безысходности.  Чтобы заглушить его,  я позвонил Травкиным, надеясь, что они пригласят меня в гости.
   Трубку взял Паша. Он объяснил, почему он ко мне не заходил: ему приходится почти все время быть дома и помогать Марине. Из трубки доносились вопли Семы, их семимесячного сына. «Не пригласят, - подумал я тоскливо. - Придется одному торчать дома. Прав Достоевский: страшно, когда человеку некуда пойти».
  Поговорили о Даше –  одиннадцатилетней дочери Паши от первого брака.   
  Потеряв надежду на приглашение, я хотел попрощаться, но Паша вдруг сказал:
- Ты почаще к нам заходи. Поиграем в покер.
- А когда? - встрепенулся я.
- Можно сегодня. Как у тебя со временем?
- Вечер у меня свободен.
- Приходи к семи.   
 Я воспрянул духом: «Как знать, может, фортуна от меня и не отвернулась».
  Часы показывали шесть часов, и я без проволочек отправился в путь. «Интересно, проиграю я сегодня или выиграю? - думал я. - Если проиграю, значит, действительно моя звезда закатилась. Проигрыш - верный признак черной полосы. Но если выиграю, то получу квартиру и буду удачлив в любви».
 
     Игра в покер было нашим любимым развлечением. Мои партнеры  были  сильными соперниками. Марина, математик по образованию, помнила, какие карты вышли из игры, какие еще нет. Паша в то время был  настоящим фанатиком покера.  Я же почти не знал ее правил, поэтому перед каждым состязанием Паша напоминал мне, как играть, нередко и во время самой игры он подсказывал, что я должен делать и чего мне делать нельзя. Например, он говорил: «Тебе нельзя заказывать «пять», и я не заказывал, а  почему нельзя - оставалось для меня тайной за семью печатями.
 
    Чтобы не разбудить ребенка, которого в это время укладывают спать, в квартиру я зашел, как обычно, без стука.
    Сема еще не спал: по квартире разносился его писк.
    Паша,  в толстых очках, с бородкой, которую он привез из  аспирантуры,  с короткой стрижкой, одетый в трико и серую толстовку,  направил меня в  единственную комнату, а сам продолжал стряпать на кухне.
    Я открыл дверь: Марина в  сиреневом халате  возилась с сыном, сидевшем на полу.  Черная коса, открытые уши, открытый высокий лоб,  очки в металлической оправе, сидевшие на кончике ее  высокого прямого носа,  делали ее облик несколько старомодным.
   Сема не был похож   на мать, ни на отца: был белокур, очень подвижен.
      Ребенок капризничал: ему хотелось спать. Чтобы развлечь его, я стал строить ему рожицы, но Марина строгим тоном  попросила меня не смешить его. Демонстрируя любовь к малышу, я стал водить его по комнате. Чтобы он не упал, я поддерживал его обеими руками.
- Да не так, - сказала Марина резким тоном, к которому я никак не мог привыкнуть. - Ты же его носишь. Пусть сам ходит.
   Она забрала его у меня и показала, как надо водить. Держась за палец матери, семимесячный (!) мальчик вышагивал по комнате. На лице у Марины отразилось чувство гордости за сына.
  Я стушевался.
 - Нет, так я не  могу, - проговорил я. - Боюсь.
- А я вчера получила письмо от Ксюши, - сказала Марина. - Пишет, что Рома стал говорить «мама».
  Во мне вспыхнул интерес к сообщению Марины, мне хотелось узнать, как растет сын, здоров ли он, но я взял себя в руки.
- А почему ты не пишешь ей? - голос Марины был полон возмущения  (она любила снять с меня стружку).
     - Я пишу, только редко, - сказал я. - Ты же ничего не знаешь о наших отношениях.
  -  Я написала ей, чтобы она приезжала. Вам надо жить вместе. Что это такое! Ребенок растет без отца, - проговорила Марина менторским тоном.
- Нет! - вскрикнул я. - Пусть живет в Банчурске. Здесь негде жить.
    Мой вопль меня самого испугал.
- Как с квартирой? Изменилось что-нибудь? - поинтересовалась она.
- Нет.
 Мне крайне неприятно было  отвечать на этот вопрос, который Марина задавала при каждой встрече: у меня обострялся комплекс неполноценности.
- Никитин тоже не получил! - возмутилась Марина. - А он имеет право получить раньше всех.
       В груди у меня заклокотал гнев.
Я понимал, что благоразумнее перевести разговор на другую тему, но я не выдержал, начал спорить с Мариной, будто от нее зависело, кто получит квартиру. Каждый из нас приводил аргументы, которые не раз использовал во время предыдущих поединков.
- Подошла моя очередь получать, - говорил я. - Я работаю в институте с восьмидесятого года, а он с восемьдесят шестого.
 - Но он работает в институте по договору. Он сдал свою квартиру в Челябинске, -  возразила  она.
- Документа о договоре нет. А квартиру не надо было сдавать, ее надо  было обменять.
- Он заведующий кафедрой. Пишет докторскую диссертацию. Организовал несколько научных конференций в институте.
- Юридически мы равны!
     Поведение Марины возмутило меня до глубины души. Мы же друзья. Зачем же она дразнит меня? Зачем при каждой   встрече  льет мне  на рану соляную кислоту?
 Дискуссия надолго вывела меня из состояния психического равновесия.
     Марина стала укладывать Сему спать, а я ушел на кухню - маленькую, загроможденную вещами.
  Паша жарил драники. Он лепил из картофельной массы оладьи и бросал их на раскаленную сковородку, откуда вылетали брызги кипящего масла. По квартире разносилось шипение, треск.
   Из комнаты вышла Марина.
- Сильно шумят, - сказала она, показывая глазами на сковородку. - Сема не засыпает.
  Она закрыла обе двери и скрылась в комнате.
   Дома я уже напился до отвала чая с молоком, но при виде растущей горы розоватых драников у меня разыгрался аппетит.
- А я похудел, - похвастался я. - Я знаю секрет похудения.
Паша промолчал, и я подумал, что мои слова он пропустил мимо ушей.
 Пришла Марина. Она вытащила из морозилки крупную ощипанную курицу.
   - Хотела к твоему приходу приготовить, но не получилось, - с сожалением проговорила она. - Не успела.
   Курица нырнула в холодильную камеру. Щелкнула дверца.
  - Раз не успела, зачем говорить, - недовольно буркнул Паша.
  Он настоящий интеллигент. Никто из моих знакомых не обладал таким тактом, как он.
  - Почему бы и не сказать, - успокоил его я. - Мне приятно от одной мысли, что у меня был шанс отведать курицы.
  - Я хочу сегодня провести эксперимент, - сообщил я.
  - Какой? - заинтересовалась Марина.
   - Я потом скажу.
    - Коля знает секрет похудения, - сообщил Паша.
  Оказывается, моя хвастливая реплика не пришла мимо его внимания.
 - От вас у меня нет секретов, - сказал я. - Вместо завтрака и ужина я пью чай с молоком. До отвала. И чувство голода не испытываю.
  - Но это очень калорийно, - возразила  Марина. - Я тоже пила, когда у меня после родов молока не было.
 - Но не калорийнее, чем то, что я обычно съедаю, - сказал я. - Я противник голодания. Организм нельзя насиловать, - его, как женщину, лучше обмануть.
  - Да, - согласился Паша и загадочно улыбнулся.
  - Ой, знаток женщин. Соглашается... - проговорила  Марина ироническим тоном, глядя на мужа.
   Гора драников быстро растаяла (львиная доля досталась мне). Я выпил три чашки чая с вареньем из тыквы.
  На столе появилась колода карт - игра началась.
  Учет ставок и очков по обыкновению вела Марина. Она вносила цифры в открытую тетрадь.
      Я сразу вырвался вперед, а Паша набрал минусы.
  Уверенный в проигрыше, вначале я был безразличен к игре, но когда разрыв между мною и моими противниками стал увеличиваться, ко мне пришел азарт, я стал переживать, «болеть» за себя.
  Паша пошутил:
  - У тебя все на лице написано.
   Подтрунивая надо мной, он не знал, что поставлено у меня карту.
   Перед последним раундом, когда играют вслепую, мое превосходство над противниками было значительным. Я заказал  шесть и набрал ровно шесть очков, но выяснилось, что Паша, раздавая карты, мне одну не доложил, и она лежала в сторонке. Марина, занявшая третье место, предложила переиграть. Мы, джентльмены, согласились без колебаний. Я снова выиграл.
  - Давайте еще раз переиграем, - предложил я. - Я хочу выяснить, отвернулась ли от меня фортуна или нет.
  - Наверно, какая-нибудь студентка загляделась, а теперь перестала обращать внимание? - предположила Марина.
  - А что, студентки заглядываются на преподавателей? - поинтересовался я.
  - Еще как! Наши девочки сходили с ума по Горину. У него любовница была. Студентка. Я лежала с нею в больнице, а он приносил ей передачу.
 Меня пронзило чувство зависти, которое у меня вызывают мужчины, покоряющие молодых девушек.
    - Горин - бесцветное существо, - сказал я раздраженно.
   - Внешне он, конечно, привлекателен, - проговорил Паша взволнованно, - но у него скучные лекции.
      Я привел еще несколько аргументов в доказательство того, что Горин - полное ничтожество.
  Я хорошо знал Горина, мужа Игнатовой. Это был высокий, стройный мужчина с очень красивым лицом.
- Да я не была в него влюблена.  Это другие девчонки,  - успокоила нас Марина и с улыбкой рассказала историю своей любви: - У нас философия была факультативом. Мы только втроем  ходили на лекции Азарова, а потом как-то увидели его с красивой женщиной, перестали ходить.
 Азаров, маленький, щуплый, кособокий мужчина с мелкими гнилыми зубками, не выдерживал сравнения с нами, поэтому признание Марины не задело нашего самолюбия.
   Я заказал двенадцать очков.
 - Нет, не буду играть, - с досадой сказал Паша. - Ты поддаешься. Двенадцать невозможно взять.
  Его карты упали на стол.
  - Не поддаюсь, а испытываю судьбу, - поправил я.
  - Может, мы переберем, - сказала Марина. - У Коли  есть шанс.
  Паша взял карты в руки. Игра возобновилась. Я набрал восемь из двенадцати, хотя карты мне достались неважные.  Марина подвела итог. Она вычла из моей суммы сорок очков, проигранных мною в последнем «раунде», но все равно победа досталась мне. Мои партнеры помрачнели, а я возликовал: «Нет, не отвернулась от меня фортуна,  не закатилась моя звезда».
   - Выигрывать приятнее, - сознался Паша. - Признаю.
Паша предложил проводить меня до остановки троллейбуса.
- Зачем! - возразил я. - Сам дойду.
- Проводи, проводи, Паша, - настаивала Марина. - Сейчас опасно. Могут хулиганы напасть.
- Какая разница, одного побьют или сразу двух, - пошутил я.
     Все засмеялись.
- На миру и смерть красна, - сказал Паша. - Все-таки бить будут нас двоих.
- Слабое утешение. Если достанется нам обоим, мне будет еще тяжелее. К физическим страданиям добавятся муки совести.
    Когда  шел домой, думал, что мне  нельзя падать духом, что фортуна от меня не отвернулась и  меня ждут блестящие победы на всех фронтах. 

           Квартирная война

    В конце ноября в  коридоре института я встретил  Петина – нашего нового председателя профкома. Он был невысок ростом, но широк в плечах. Крупное тело, большая  голова, украшенная лысиной, широкое, смуглое, как у цыгана,  лицо,   черные усы, плавная походка, традиционный черный костюм и  бордовый галстук делали его внешний облик импозантным и респектабельным.
В  институте  он работал   недавно,  но  ко всем преподавателям обращался по имени-отчеству, с каждым сотрудником  здоровался за руку.  Он был чиновником новой демократической формации. Феноменальная  обходительность помогла ему быстро расположить к себе членов коллектива.
  Его детство прошло в деревне, откуда его призвали в армию. После службы в армии работал в городе рабочим. В семидесятые годы  он поступил в наш институт. Был  студентом литфака и одновременно секретарем комсомольской организации нашего вуза. Его академические успехи были скромны, зато  достижения в организаторской работе,  полностью поглощавшей его время и энергию,  впечатляли. После окончания института его взяли в райком комсомола города на скромную должность. Он успешно продвигался по служебной лестнице и в последние годы занимал довольно высокий пост в партийном аппарате, но запрет КПСС поставил точку на его партийной карьере. Я был уверен, что благодаря своим связям и  талантам он смог бы занять достойное место в бизнесе  или в новой демократической администрации, и был крайне удивлен,  что его удовлетворила скромная должность председателя профкома нашего института.
 - Михаил  Никитич! Ну как там насчет квартир?  Ничего не изменилось?– спросил я, замедлив ход.
     Он остановился. Его крепкая  рука сжала мне  руку, а массивный корпус слегка наклонился вперед.
 -  Министерство выделило нам 100 тысяч, - проговорил он  деликатным голосом. - Но институту в лучшем случае дадут одну квартиру. Три квартиры через суд требует витаминный завод. Он давал нам в долг.
 - А кому эта квартира предназначается? Мне? Я же первый стою.
 - Первая стоит в очереди Попцова, - выдавил Петин. У меня потемнело в глазах.
 - Как Попцова? – выдавил я. –  Никакой Попцовой  не было!
 - Прошлой зимой ее  перевели из очереди на расширение в очередь на получение. Было решение профкома.   
       Он предложил мне зайти в профком ознакомиться с документом.   
 После  обеда я зашел  к нему в маленькую комнатку на третьем этаже, заставленную дешевыми жесткими стульями. Петин показал мне февральский протокол заседания профкома, который констатировал факт перевода Попцовой из одной очереди в другую. Стало ясно, что  нас,  очередников, снова решили оставить с носом.
     Из профкома я вышел в подавленном настроении. Чтобы облегчить душу, я зашел  к  Калашникову,  и от него узнал, за какие заслуги администрация города решила  поощрить Попцову квартирой. Она была тренером женской  волейбольной команды, которая одерживала  победы на межобластных соревнованиях.   
        Мы вспомнили, как образовался долг витаминному заводу. В восемьдесят седьмом году на должность ректора в институт прислали Шаповалова –   бездарного фузанчика, тетя которого  занимала крупный пост в министерстве. Ему сразу же  - в счет долга института - дали  четырехкомнатную квартиру. Это жирное ничтожество поработало у нас года два и укатило назад в Горький (Нижний Новгород). После него место ректора занял партийный функционер Поляков, который также сразу же получил  квартиру.  Однокомнатную квартиру без очереди получила Волошенко, отец которой работал в горисполкоме.
           Произвол администрации вызывал чувство безысходности, отчаяния и злобы.               
       В начале декабря, выступая на собрании преподавателей института, Петин сообщил,  что город выделил нашему институту квартиру.
      Сразу же после собрания  за выделенную квартиру началась жестокая беспощадная война.

     При социализме я верил, что  рано или поздно получу квартиру. Но после прихода к власти демократов, приступивших к демонтажу распределительной системы, почва стала уходить   из-под моих ног. Мысль о том, что преподавателям перестанут давать государственные квартиры и мне до конца дней придется влачить жалкое  существование, приводила меня в отчаяние, поэтому когда началась война за квартиру,  я, человек скромный, миролюбивый, с безумством храброго бросился на могущественного врага.
     На этой войне я был и полководцем, и рядовым.  Я разрабатывал «военные операции» и всегда первым  поднимался в атаку, увлекая за собой товарищей.

     В обыденной жизни мне не хватает житейской сметки, гибкости, пластичности. Постоянная поглощенность собой, прошедшими событиями нередко лишает меня, интроверта,  способности быстро и адекватно реагировать  на внешние   раздражители и принимать правильные решения.   Но тогда, в  девяносто первом  году, мой мозг  работал на полную мощность, и я целый год (особенно последний месяц) был мудрым стратегом и тонким тактиком. Я  взвешивал каждое слово,  прежде чем его произнести; обдумывал каждый поступок, прежде чем его совершить; я подавлял негативные эмоции; я не позволял себе  обижаться на людей,  понимая, что  на обиженных воду возят. Все мои силы – моральные, интеллектуальные -  были напряжены до предела.   

     Решающие сражения происходили на заседаниях профкома.  Наиболее значительным  сражениям я дал название той или иной битвы Великой Отечественной войны, на которую оно походило.  В нашей войне была своя «битва под Москвой», когда был развеян миф о непобедимости администрации, была «Сталинградская битва»,  где враг  потерпел сокрушительное поражение, была «Курская дуга»,  когда произошел окончательный перелом в войне, был «штурм Берлина», после которого враг капитулировал.

«Битва под Москвой»

       На первом заседании профкома,  проходившем в кабинете Петина,  нас, очередников, ждал сюрприз. Оказалось, что администрация решила отдать квартиру не Попцовой, а Никитиным.
 Члены профкома – человек десять - сидели вокруг стола, на стульях, стоявших вдоль стены. Петин,  в строгом черном костюме, в  красном галстуке, занимал место в центре. Сбоку от него в сером пуловере,  сером пиджаке, галстуке и светлой рубашке расположился  проректор Толстов -  мужчина лет шестидесяти, который благодаря недюжинному уму, дипломатическому таланту и связям в верхах  имел в институте огромное влияние и власть. Я отметил про себя, что он поразительно похож  на Карлсона, который живет на крыше: он был низкого  роста, но очень широкий; у него был большой выпирающий живот, огромная мощная  голова, длинные зачесанные назад  волосы с проседью, большая залысина,  большой покатый лоб, широкие косматые брови, крупный   нос, бородавка над переносицей,  короткая, но толстая шея.
         Петин сделал небольшое вступление,  после чего слово взяла Дворникова, преподавательница факультета иностранных языков,   женщина лет пятидесяти пяти, крупная, властная, с тяжелым, злым, дряблым  лицом.
 - Никитины приехали   по приглашению ректората,  они нужны были институту как специалисты, - начала она. –  Свою квартиру в Челябинске они сдали государству. В соответствии с законом институт  обязан  предоставить им квартиру.  За шесть лет работы эти люди доказали свою полезность. Никитин  до поступления в докторантуру заведовал кафедрой.  Недавно он провел в институте научную конференцию всероссийского значения. Оба супруга пишут докторские диссертации. Работа Никитина уже в стадии завершения. Они воспитывают двух  дочерей-школьниц.  Как говорится, пора  восстановить историческую справедливость. Никитины заслужили эту квартиру как никто другой.
     Ее хорошо поставленный голос звучал так твердо, уверенно,  будто решение о выделении  квартиры  Никитиным – пустая формальность.
 Толстов молчал, но по его выражению его лица, что он поддерживает выступление оратора. Я догадался, что Дворникова –  орудие в руках ректората, его марионетка. Без его одобрения вряд ли она решилась бы выступить с хвалебной речью в адрес  человека, которого еще недавно коллектив института выдвигал  в качестве кандидата на должность ректора.
        Казалось, что  у меня нет ни одного шанса выиграть дело, что  борьба бессмысленна.  «Может, не стоит и начинать? – думал я, раздираемый сомнениями. - А то и квартиру не получу, и работу потеряю…»
     Преодолев страх, я попросил слова.   
 - Я с большим уважением отношусь к Никитиным, - сказал я. – Это действительно достойные люди. Но это не значит, что они должны получить квартиру без очереди. За последние пять лет  в нашем институте квартиру не получил ни один очередник.  Давайте посмотрим, кто получал квартиры. Бывший ректор Шаповалов, затем бывший ректор Поляков, затем  Волошенко…
      Фамилии так и сыпались из моих уст.  С каждой минутой, с каждым новым словом я говорил увереннее:
 -  Никто из них не стоял в очереди. Они получили квартиры незаконно. Почему мы, очередники, должны мучится, страдать? – голос мой дрогнул. – Я работаю в институте с восьмидесятого года. Подошла моя очередь получать квартиру. Я прошу членов профкома проголосовать за меня.

     В глазах Толстова вспыхнуло изумление. Он  явно не ожидал от меня подобной прыти. Мое дерзкое поведение не вписывалось в его представление обо мне, представление, сложившееся у него еще семь лет назад, когда я зашел к нему в кабинет, чтобы подписать  направление в аспирантуру Московского института. В те минуты я не был уверен, что он поддержит решение моей непосредственной начальницы Марченко, и сильно волновался. Когда я отвечал на его вопросы, голос мой звучал   робко и тихо,  а лицо покрывала краска смущения. Подписав документ,  проректор бесцеремонно посоветовал:
 - Ты там держись посмелее. Если будешь вот так робеть, то вряд ли поступишь…
     Опираясь на опыт нашей встречи, он был уверен, что  вряд ли такой застенчивый, робкий   человек, как я, посмеет  его ослушаться. Но он просчитался.  Мне удалось сбросить оковы страха.
     Лицо Дворниковой тоже выразило изумление и недоумение. Она никак не могла понять, как можно идти наперекор ректорату.
      Началось тайное голосование. Толстов не произнес ни слова, но его властные глаза буравили членов профкома, оказывая на них мощное психологическое давление.
   Когда Петин объявил результаты голосования, лицо Толстова второй раз выразило изумление: счет был шесть-четыре в мою пользу. Это было настоящее чудо.
      Меня захлестнула радость. Но в глубине души я понимал, что мне еще рано  почивать на лаврах: вряд ли Толстов смирится с моей победой, значит,  основные сражения еще впереди.

               Сталинградская битва
     Чутье меня не обмануло.  На следующий день Петин   под давлением Толстова  назначил новое заседание профкома, посвященное квартирному вопросу.
     Мне импонирует жизненное кредо Михаила Булгакова ничего ни у кого  не просить,   но, не разделяя иллюзий писателя относительно того, что люди сами дадут тебе нужное,  я решил руководствоваться библейским наставлением: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят».
     Перед   заседанием я   нашел каждого члена профкома (за исключением моих   откровенных врагов) и каждому рассказал о квартирных махинациях администрации, ее несправедливых и незаконных решениях и  просил проголосовать за меня.
      На втором заседании снова победил я. Простые смертные во имя высшей справедливости отдали мне свои голоса, рискуя попасть в немилость к начальству.
     Я, атеист (или лучше сказать, светский гуманист), пообещал Всевышнему: «Если получу квартиру, буду творить добро».
      Разумеется, результаты голосования не устроили администрацию, и Петин назначил очередное заседание.

     На третьем заседании администрация изменила тактику. Повторив аргументы в пользу  Николаевых, Дворникова и мне бросила кость:
 - Конечно, мы должны дать  Осколецкому  большую четырехместную комнату в общежитии. У него недавно родился ребенок. Его можно понять...
       Получи  я большую комнату год назад, я был бы на седьмом небе от счастья, но теперь уровень моих притязаний вырос, меня волновал запах живой крови. Я без колебаний отверг  коварное предложение ректората.
    - Дело не только во мне, - объяснил я свой отказ. –  Если бы я принял ваше предложение, то пострадали бы  интересы десятков людей, которые стоят за мной в очереди.
      Я порадовался, что год назад администрация наплевала мне в душу. Поистине: нет худа без добра.  Жестокость ректора, грубо накричавшего на беременную Ксюшу,  освобождала меня от моральных обязательств перед администрацией и развязывала мне руки. Теперь с чистой совестью  я мог драться с ректоратом не на жизнь, а на смерть. Былая неудача  расчищала  путь к победе.
      Я победил со счетом 6-4.


                Карабанов

    Я шел на занятия в лицей.  Возле входа во двор у открытых ворот  в черной куртке, норковой шапке меня поджидал  мужчина лет сорока двух,  высокого роста, косая сажень в плечах,  с крупными чертами лица,  с водянистыми глазами.  Я знал, что он преподаватель, я не раз видел его в коридорах нашего института, но не был с ним знаком и даже не знал, как его зовут. Он протянул мне руку, представился:
 - Карабанов.  Владимир. –  Его огромная лапа сдавила мою аристократическую руку.
 Я испытал небольшое потрясение: «Карабанов?! Так вот он, какой Карабанов».
 - Много слышал о вас и часто видел вас, - сказал я, вытащив руку из его медвежьей лапы. - Но не знал, что  тот, тот, о ком я слышал, и тот, кого я видел  – одно лицо. Наконец, имя и зрительный образ соединились.
   
    В нашем институте Карабанов был притчей во языцех. Историк по специальности, кандидат наук, лет десять назад он вместе с молодой женой Снежаной,  прелестной  брюнеткой  лет двадцати пяти,  приехал к нам из Томска.   Стало известно, что ради нее он оставил семью – жену и дочь. Года два они жили мирно, но когда выяснилось, что у Снежаны не может быть детей, он  стал ей открыто изменять. Его любовницей стала студентка-заочница -  красивая белокурая бестия.  Измученная ревностью и одиночеством,  Снежана нашла утешение в объятиях моего приятеля Паши Рощина, с которым она страстно занималась любовью в комнате общежития, когда Карабанов уходил на ночь к любовнице.
       Когда студентка-заочница забеременела, Карабанов развелся со Снежаной и женился на своей пассии. У них родился сын
     - Ну что, дерешься за квартиру? – спросил он.
     Я догадался, что сведения о нашей борьбе он получает от Калашникова, с которым он работал на одной кафедре.
   Я  оседлал любимого конька и эмоционально  рассказал новому знакомому о перипетиях борьбы, постаравшись подспудно настроить его в свою пользу. Лишний сторонник не помешает. Его мнение могло повлиять (пусть в незначительной степени) на общественное мнение, а общественное мнение – великая сила.
 - Не уступай. По-другому нельзя, - учил он. -  Мне тоже пришлось драться.
 - И вам тоже?
 - Да, даже в министерство писал.
 - Получается, что без борьбы, без драки, по очереди  у нас никто еще не получил квартиру?
 - Никто.
 «Лишь тот достоин жизни и квартиры, кто каждый день за них вступает в бой», - подумал я.   
 Прозвенел звонок, и я как дисциплинированный преподаватель поспешил на урок.
     Разговор с Карабановым  навел меня на  мысль,  что надо расширить плацдарм для нападения.  Я написал  жалобы на незаконные действия нашей администрации и стал разносить их  в разные высокие инстанции. Эти жалобы  я называл минами замедленного действия.
            
       Подготовка к генеральному сражению

Шла подготовка к расширенному заседанию профкома. Было известно, что на него придут не только сами претенденты на квартиру, но и их «лоббисты» с ходатайствами. Мне тоже нужна была поддержка. Я обратился за помощью к своей заведующей Суворовой. Она отказала.
    Перед решающим сражением я зашел в кабинет к Петину и  попросил у него список  членов расширенного состава профкома. Тот  поморщился, что-то пробормотал себе под нос. Ему явно не хотелось делиться со мной ценными сведениями. Несомненно, он давно догадался, что между заседаниями я влияю на членов профкома, и не хотел, чтобы Толстов, узнав об утечке информации, заподозрил его в нелояльности к ректорату.  Но и открыто защищать интересы администрации он, председатель профкома, тоже не мог. Ему приходилось балансировать. После  минутного колебания он достал из ящика стола папку и протянул  мне нужный список.   
     Я переписал фамилии в свою записную книжку и отправился на поиски людей, от чьей позиции на заседании зависел исход борьбы.
    Сначала я пришел к Тоне Филипповой,  чтобы  попросить ее прийти на расширенное заседание профкома. Дверь открыл Сережа Митич, одетый в синий спортивный костюм. После возвращения из аспирантуры он  резко дистанцировался от меня, но я не обижался на него. Он со всеми вел себя точно так же.   
         Тони дома не оказалось, и я решил поговорить с Сережей. Ведь он тоже был лицом заинтересованным.   
    Я понимал, что Сергей,  эгоист, не станет бороться за кого-то. Я решил убедить его в том, что, поддерживая меня, он будет защищать собственные  интересы.
    - Мы, очередники, должны демонстрировать единство. Нам надо добиться, чтобы распределение квартир не зависело от произвола ректората,  а проходило строго по очереди, - говорил я убежденно. -   Сегодня обойдут меня, завтра вас. Ведь всегда найдется человек, о котором администрация может сказать: крупный специалист, нужен институту. Сейчас крупный специалист - Никитин, через год объявят другого. А мы будем оставаться с носом.
     Эмоциональный выкрик собеседника прервал мою речь:
 - А мы что, не специалисты? Ты считаешь себя специалистом?
   Я скромно потупил взор.
   - Я себя считаю! – воскликнул Митич.
   Я не стал  подвергать сомнению высокую самооценку товарища. Меня не интересовала объективная истина.
   - Конечно, мы не хуже Никитина, - воскликнул я. - Почему они решили, что он крупный, а мы мелкие? Какие критерии?   Они на занятиях у нас были?  Мнение студентов о нашей работе  учитывают?  Ведь данные доступны: проводилось анкетирование…
      Я не случайно вспомнил  анкетирование студентов, проводившееся года два назад. Высокий балл, который я  тогда получил,  был предметом моей гордости. Мне особенно льстил тот факт, что многие маститые преподаватели и начальники,  например Толстов, получили очень низкие оценки.
        Митич пообещал прийти на заседание вместе с Тоней.

     Я нашел члена профкома Моляеву, преподавателя исторического факультета,  интеллигентную женщину лет сорока, жену известного историка Моляева. Я был хорошо знаком с нею: в 70-е  годы мы жили  в одном общежитии, ходили по одному и тому же длинному коридору. Невысокая,  легкая, как перышко,  симпатичная,   доброжелательная,   она мне нравилась.  К сожалению, ее   изможденное лицо  наводили меня на мысль, что она страдает какой-то  неизлечимой болезнью.  К счастью,  мой мрачный «диагноз» оказался ошибочным.
 Попросив ее поддержать меня на заседании профкома, я  начал перечислять фамилии людей, получивших квартиру вне очереди. Когда прозвучала фамилия «Волошенко», она встрепенулась, помрачнела.
 - Ее не надо трогать, - с досадой проговорила Моляева. - Она столько мучилась… Она заслужила квартиру…
       Слова Моляевой  не соответствовали истине. Всем было известно,  что Волошенко получила квартиру по блату. Она жила с матерью в двухкомнатной квартире и по закону не имела права на расширение. Но друзья ее умершего отца, работники горисполкома, решили помочь ей. Года три назад  ее незаконно прописали в общежитии (куда она, кстати, так и не поселилась, хотя и занимала комнату), а год назад  ей вне очереди  выделили однокомнатную квартиру. Она сразу же обменяла две квартиры на одну четырехкомнатную.
        Мне хотелось возмутиться, опровергнуть Моляеву, но внутренний голос сказал мне: «Не смей». Чтобы не потерять потенциального сторонника,  пришлось пожертвовать ценным фактом.   
    -  Волошенко  заслужила,  она много страдала, - проговорил я, смягчая тон, -  чего не скажешь о других. – Я назвал еще несколько фамилий (слава богу, и без фамилии Волошенко список был внушительным).
      Наталья Константиновна успокоилась, одобрительно кивнула головой и обещала проголосовать за меня.
      Этот компромисс, на который я пошел впервые в жизни, стал вершиной моего дипломатического искусства.   

    В расширенный состав профкома входил Эдуард Георгиевич Эстис, жена которого  когда-то была  куратором нашей студенческой группы и которая относилась ко мне благосклонно. Ее звали Жанной Михайловной. Она была привлекательна и   умна.  У нее было  худощавое,  продолговатое лицо, высокий открытый лоб,  длинные рыжеватые волосы, аккуратно уложенные на голове. На всем ее облике стояла печать интеллигентности, но она не была беззащитным существом.   Если возникала какая-нибудь угроза для нее,  она ощетинивалась, как кошка, и выпускала острые коготки -  как правило, агрессор трусливо отступал.
  Всем было известно, что  он  боготворит  ее  (ходили разговоры, что он  даже  не позволяет ей заниматься домашним хозяйством,  даже еду готовит сам).  Я всегда  считал, что ему крупно  повезло (между прочим, выражение «крупно повезло» я заимствовал именно у нее). 
     Я решил обратиться к ней за помощью. Встретил ее   в коридоре института, изложил  свою просьбу.
 - Хорошо, я поговорю с Эдуардом Георгиевич,  - пообещала  она.
   Через день она сказала мне:
    - Поговорила. Он будет голосовать за вас.

                Курская битва

      Расширенное заседание профкома, на котором присутствовало человек пятьдесят,  проходило в огромном кабинете ректора (самого  ректора не было, он еще пребывал в отпуске).
        В кабинет я пришел  заблаговременно. Чтобы обезопасить тыл, я расположился в самом углу кабинета, у стены, и стал вести наблюдение.
  В кабинет врывалась одна человеческая лавина за лавиной: кафедры, факультеты прислали делегации, чтобы поддержать своих претендентов. Не было только представителей моего факультета, моей кафедры. Правда,  пришли очередники - Калашников, Митич,  Тоня Филиппова и Козлов с великолепной козлиной бородой. Они образовали мою группу поддержки.
      Я впервые увидел Попцову. Она оказалась женщиной  лет пятидесяти, высокой, худой, некрасивой, с плохими зубами.
     Меня удивило появление Тихоновича, ассистента кафедры английского языка,  невысокого, коренастого,  молчаливого мужчины лет тридцати шести, с черной, пышной, как у Карла Маркса, бородой. Его претензии на квартиру не имели никаких оснований. Во-первых, он не был кандидатом наук, а в нашем институте квартиры давали только остепененным преподавателям. Во-вторых, он встал в очередь на месяц позже меня (этот факт документально был установлен  месяц назад).
   
       Сами Никитины не пришли. Но их интересы представляла самая мощная группа поддержки, которую возглавлял   проректор Толстов.
      
     На аудиторию обрушился шквал выступлений  моих противников:
    - Николаевы – крупные специалисты! Они заслужили квартиру.
     - Попцова прославила наш институт, наш город. Квартиру нужно отжать именно ей.
    - Тихонович – прекрасный преподаватель, у него жена, ребенок!

       Я чувствовал себя песчинкой, букашкой. У меня было чувство, что вот-вот меня накроет цунами. Очередники, мои соратники, поеживались от страха. Я был уверен, что никто не рискнет выступить в мою поддержку.
       Неожиданно слово взял Эстис -  высокий широкоплечий мужчина лет шестидесяти пяти, с большой седой головой,   овальным вытянутым лицом, крупным прямым носом. Его  бас звучал громко, эмоционально, благородно:
 -  Осколецкий стоит в очереди с восьмидесятого года. Он работает в институте раньше других претендентов. Значит, он и должен получить квартиру.   

      Выступление Эдуарда Георгиевича было для меня сюрпризом. Я рассчитывал лишь на то, что тайно проголосует за меня.   
 
       После него выступило еще несколько «адвокатов» Никитиных.
 Собрание уже шло к завершению, а я не проронил ни слова. Мои товарищи-очередники думали, что я  струсил. Митич бросал на меня презрительные взгляды. Но они ошибались. Я ждал своего часа, своей минуты, своей секунды. Я чувствовал себя солдатом, который готовится прыгнуть с гранатой под вражеский танк, и ждет, когда противник израсходует все боеприпасы.
       Чтобы повлиять на решение членов профкома, в которых я видел своего рода присяжных заседателей, я решил выступить самым последним: последние слова лучше запоминаются, производят более сильное впечатление.
     Все желающие выступили. Возникла пауза. Петин бросил на меня недоумевающий взгляд.  Видимо, он тоже решил, что  меня парализовал страх. «Все. Пора. Еще секунда, и будет поздно, - подумал я.  Моя рука взметнулась вверх.
 - Разрешите мне сказать...
 - Пожалуйста.
     Я выскочил из окопа и с гранатой в руке бесстрашно побежал навстречу вражескому танку.
 - Уважаемые коллеги! – сказал я. - Я не ставлю под сомнение достоинства претендентов  на получение квартиры, которых вы сегодня восхваляли, но вынужден напомнить вам  закон, в соответствии с которым распределяются квартиры.  Закон требует распределять квартиры в соответствии с очередью. Заслуги сотрудников  при  распределении квартир не учитываются. Ни администрация, ни коллектив, ни профком  не имеют полномочий давать квартиры по своему усмотрению.   
 В нашем же институте преподавателей разделили на две категорий: высшая каста и низшая каста. Представители  высшей расы получают квартиры без очереди. Рядовые преподаватели, черная кость, квартир вообще не получают и должны жить в общежитии до конца…

      Моя речь звучала твердо, эмоционально, возмущенно, с искренним пафосом.   
      Среди очередников послышался ропот благородного негодования. Остальные  присутствующие впали в оцепенение.  Я видел, как преподавательница математики, высокая, худая,  с искривленным позвоночником женщина с физико-математического факультета, которая  еще недавно горячо выступала в защиту Николаевых, теперь смущенно опустила голову  и покраснела.
     Я продолжал выступление:
    - Посмотрим, кто получил квартиры за последние пять лет. Бывший ректор Шаповалов – четырехкомнатную. Где он сейчас?  В Горьком. Вы думаете,  он вернул квартиру университету? Отнюдь. Второй - ректор Поляков.  Где он сейчас? В другой организации…
      Я назвал еще три-четыре  фамилии счастливчиков.  Лишь фамилию «Волошенко»  я по тактическим соображениям пропустил и был награжден понимающим благодарным взглядом Моляевой.
     - А кто из очередников  получил? Ни одного. А между тем  это  тоже достойные люди -  кандидаты наук, которые добросовестно выполняют свои обязанности. Они стоят в очереди  годами. Например, Филиппова стоит с восемьдесят первого года, Козлов – с восемьдесят третьего года, Калашников -  с восемьдесят четвертого  года.
       Я назвал еще пять-шесть фамилий.
 - Не пора ли покончить с порочной практикой? Пришло время распределять квартиры по закону. Я стою в очереди с восьмидесятого года. Прошу членов профкома  проголосовать за меня.
    Голосование было тайным. Я снова победил!
 Пока я боролся за квартиру, многие люди отдавали за меня голоса (за что я им благодарен), но открыто  меня поддержал  только один  человек – Эстис, еврей по национальности.  В тот драматический день я поклялся, что, как бы ни сложилась моя жизнь,  я никогда  не стану  антисемитом.

         Подготовка к генеральному сражению

      Казалось бы,  администрация должна была бы, наконец,  смириться с моей победой и отдать мне квартиру. Но ректорат  не привык проигрывать. Толстов назначил очередное заседание профкома. Его интриги приводили меня в отчаяние.
 Понимая, что первую линию обороны  - голоса членов профкома -  противник рано или поздно прорвет, я приступил к сооружению второй линии. Я  установил еще несколько «мин» на пути продвижения вражеских войск и нанес визит  прокурору нашего района.
     Прокурором оказалась роскошная,  привлекательная женщина лет сорока с пышной грудью. Она мне сразу понравилась, что меня чрезвычайно обрадовало. С человеком, который тебе нравится, легче найти общий язык.  Видимо, симпатия заразительна. Рискну высказать дилетантскую мысль: когда общаешься с понравившимся человеком, то твои глаза излучают мощный поток энергии, под воздействием которой в мозгу  собеседника вырабатывается серотонин, вызывающий ощущение радости.
 - Профком уже четыре раза  голосовал за меня. Но проректор назначает все новые и новые заседания. Он выкручивает руки членам профкома. Пытается силой вырвать нужное ему решение. Рано или поздно люди  не выдержат административного давления и проголосуют так, как требует  Толстов, - жаловался я.

      Прокурор с сочувствием выслушала мой взволнованный рассказ о борьбе. Поведение администрации возмутило ее до глубины души.
 -  Это беззаконие, - сказала она о действиях Толстова. – Они не имеют права… При распределении квартир решающее значение имеет очередь.
 Она обещала взять меня под защиту.
 - Я боюсь только, что после того, как в квартиру заселится другой претендент, эту проблему решить будет труднее.
 - Вы правы. Я позвоню им.
Прежде чем уйти, я передал ей   заявление - жалобу на действия администрации (очередную мину).
 Она сдержала свое обещание. Вскоре я узнал, что в ректорат был звонок из прокуратуры.   

      День был сырой, промозглый. Снег мокрый. Я вернулся домой часов в шесть вечера. Меня знобило. Я напился горячего чая, лег в постель. Стук в дверь. В гости ко мне пришел мой соратник Калашников.
 Я «отчитался» перед ним о проделанной работе.
 -  Мины везде расставил, - сказал я. – Больше не знаю, где поставить. Кажется, все инстанции заминированы.
     Калашников восхищенно улыбнулся.
 Когда он узнал, что я заболел, он сходил домой, принес мне лекарство от простуды.
    Его забота растрогала меня до слез. «Даже если получу квартиру, останусь в команде очередников. Буду бороться, пока последний член нашей команды не получит квартиру», - поклялся я. – Если не сдержу клятву, то буду последним негодяем».
       На следующий день я был  полностью здоров.
   Было хмурое декабрьское утро. Я вышел из института и застыл на ступеньках крыльца, не зная, что делать, куда идти дальше. Сырой воздух проникал в мои легкие.  Под ногами -  рыхлый подтаявший снег.  Домой идти не хотелось. Меня страшили одиночество и бездеятельность.  Я задумался: что же еще  можно сделать для победы?  К очередному заседанию профкома все вроде бы сделано. Со всеми членами профкома уже переговорил,  «мины»    уже везде установлены.
 Я стоял в глубоком  раздумье.  К институту подошел  Басаргин.
   - Что ты здесь стоишь? -  спросил он.
 - Не знаю, что бы еще сделать.  Может,  увижу какого-нибудь  нужного человека…
 - Ну молодец! – проговорил Игорь, восхищенно улыбнувшись.

Ректор
         Ректор был в отпуске, но время от времени он появлялся в институте. Открыто в нашу тяжбу он не вмешивался, однако негласно он был на стороне Никитиных. Ходили слухи, что он взял на себя обязательство обеспечить Никитиных квартирой за то, что тот  отказался от борьбы с ним за должность. Мне хотелось попасть к Камышенко на прием. Я надеялся, что если  продемонстрирую ему уважение и  лояльность, то он  не станет мне мстить за «бунт на корабле». Застать его в рабочем кабинете мне не удалось, но все-таки «разговор» с ним состоялся.
      Как-то я поднимался по лестнице  с первого этажа на второй и вдруг увидел ректора, спускающегося вниз. В голову пришла спонтанная мысль.      
     Я остановился,  поздоровался.
 -  Николай Александрович, - обратился я к нему. – Мне хотелось с вами поговорить.
     Ректора всего затрясло. Его мрачное располневшее брюзгливое лицо исказила злоба.  На меня обрушился шквал ругательств.  Его дикция была отвратительной, речь нечленораздельной.  Я не мог понять смысл его тирады.  У меня возникло такое чувство, будто меня ошпарили кипятком. Я смутился, пожалел, что  затеял с ним разговор.
 - Извините, - сказал я и торопливо продолжил свой путь наверх.
      Я сразу осознал, что допустил ошибку: серьезные разговоры не ведутся в коридорах.
 Я понимал, что ректор не просто возмущался моим поведением, он пытался запугать меня, пытался заставить отказаться от притязаний на квартиру. Меня терзал страх. Но я уже перешел свой Рубикон. Мои войска уже шли в атаку, их уже нельзя было остановить.
        Разговор с ректором был похож на  ночной кошмар, и я старался не вспоминать о нем.


                Петин
      Я понимал, что исход битвы во многом зависит от позиции Петина. Внешне он демонстрировал нейтралитет, но я подозревал, что он ведет двойную игру. С одной стороны,  свой голос (по крайней мере на некоторых заседаниях) он отдавал мне, с другой стороны, он выполнял указания ректората и в течение  месяца  незаконно назначал одно заседание профкома за другим только потому,  что решение прошедшего заседания  не устраивало администрацию.   
      Ради квартиры я готов был горы свернуть. Стремясь склонить Петина  на свою сторону,  я пошел на отчаянный шаг: я пришел к нему в кабинет и предложил помощь в написании диссертации.
 -  У нас на факультете открывают аспирантуру, - говорил я. -  Я материалы помогу собрать, цитаты найти.  И моя жена поможет. Она  человек исключительной работоспособности. Втроем мы  за полгода напишем.
 Он  вежливо отклонил мое предложение. Возможно, отказаться от моей услуги его  побудили  моральные соображения. Но я не исключаю, что к ним  примешивалась и прагматическая причина:  он был равнодушен к филологии и не хотел становиться преподавателем русского языка.


       Подготовка к генеральному сражению
      Перед решающим сражением я зашел в кабинет к Петину и в очередной раз  попросил у него список  членов   профкома.
    В этом списке значилась Полянская. Я знал ее. Это была невысокая яркая блондинка лет пятидесяти пяти, преподавательница английского языка. Можно было самому обратиться к ней с просьбой, но на всякий случай я решил воспользоваться посредничеством Тани Белокопытовой, с которой она работала на одной кафедре. Во-первых, это было надежнее. Во-вторых, мне уже давно хотелось пообщаться с друзьями. Юра, муж Тани, года четыре назад рассказывал мне, как он боролся за квартиру. Теперь мне хотелось еще раз услышать эту историю, чтобы вдохновиться.

     Прихватив с собой бутылку вина, вечером я отправился в гости к Белокопытовым.
   Таня и Юра встретили меня приветливо.
 - О Коля! Как хорошо, что ты пришел! Молодец!  -  защебетала Таня  своим звонким голосом.
 - Сколько лет, сколько зим! –  баритон Юры звучал мягко и глухо.
      Внешность и темпераменты супругов представляли собой разительный контраст.
      Таня была  невысокая  стройная, голубоглазая блондинка с  короткими волосами,  белой кожей, овальным лицом. Нос с горбинкой и довольно близко посаженные друг к другу глаза придавали ей сходство с птицей. С ее лица почти не сходила  доброжелательная улыбка. Подвижность и неиссякаемая энергия, постоянно бурлившая в ней,  выдавали холерика.   
     Юра был брюнетом с  широким  смуглым лицом.  Он был среднего роста, широк в плечах.  В последние годы у него наметилось брюшко. В нем соединялись черты сангвиника и флегматика.   
    Супругов роднили  общие черты: общительность, приветливость, деликатность.
    Из детской комнаты выглянул  девятилетний мальчик, рыжий, подвижный, похожий на Таню. Я угостил его шоколадкой.
 - А где твой брат? – поинтересовался
 - В комнате.
 - Позови, пожалуйста.
 Из детской вышел смуглый, спокойный,  похожий на Юру одиннадцатилетний мальчик и тоже получил шоколадку.
    Взрослые прошли в зал. Таня накрыла стол.  Мы с Юрой жадно выпили по рюмке вина, а Таня сделала лишь один глоток.   
    Я рассказал им о своей борьбе за квартиру и спросил Таню, какие у нее отношения с Полянской.
 - Хорошие. А что?
 - Не могла бы ты попросить ее проголосовать за меня?
    Она пообещала поговорить.
    Я попросил Юру еще раз рассказать о том, как он получил квартиру. Он живо откликнулся на мою просьбу и с воодушевлением поведал  о своей борьбе.
     Лет пять они всей семьей жили в маленькой комнатке общежития. Когда подошла   их очередь получать квартиру, выяснилось, что на нее есть другой претендент, которого поддерживает начальство. Юре пришлось ступить на тропу войны. Ему угрожали,  его шантажировали, но он не дрогнул. Он шел напролом. Он обошел все инстанции. Его усилия не пропали даром. После изнурительной войны его семья, наконец,  получила  трехкомнатную квартиру. Казалось, теперь можно было наслаждаться счастьем. Но не тут-то было. Начальство стало мстить строптивому работнику. Несправедливые придирки, постоянная травля вынудили Юру оставить перспективную работу. Теперь он занимал скромную должность в профтехучилище и получал гроши.
    Я еще раз убедился, что никто из простых смертных в нашей стране без боя не получает квартир.
     Когда вино кончилось, Юра принес рябиновую настойку («рябиновку»), которую Юра по рецепту своей матери делал сам. Две бутылки этого крепкого напитка привели нас в сильнейшее возбуждение и пробудили во мне воинственный дух. Я сказал друзьям, что теперь  покончу с трусливыми колебаниями и шатаниями в борьбе с начальством и,  как Юра,  пойду до конца.
    На следующий день я встретил Таню в институте.
    - Поговорила… Все в порядке, - сказала она, улыбаясь(она имела в виду разговор с Полянской).

               
     В списке членов профкома я обнаружил новых людей  – Калашникову (сестру Калашникова), Буриленко,  Беляеву, Флерковского.
    Калашникову и Буриленко я не стал даже просить. В лояльности Калашниковой, сестре моего соратника, я не сомневался.
 Буриленко был  на короткой ноге с самим ректором и  по долгу службы входил в лагерь Николаева.  Моя просьба могла поставить в неловкое положение и его, и меня.   
        Беляеву и Флерковского  накануне заседания я попытался перетянуть на свою сторону.
     Ларису Беляеву, преподавателя нашей кафедры,  я нашел в кабинете русского языка.  Она сидела за столом и читала какую-то книгу. Она была довольно привлекательна, но меня всегда  отталкивала ее слишком экстравагантная, кричащая одежда.
       Я вспомнил, что недавно  обещал дать ей почитать книгу “Теория метафоры”, купленную мною в Москве года полтора назад.
 - Ты еще домой не уходишь? - спросил я.
 - Нет, у меня еще есть пара. В два часа.
 - Так у тебя в запасе целый час. Пойдем ко мне. Возьмешь книгу, - предложил я.
     Она надела черную, по-змеиному блестевшую кожаную куртку, черную норковую шапку, я облачился в свое темно-серое пальто и кроличью шапку, и мы отправились в общежитие.
      Когда мы шли по аллее,  головы прохожих поворачивались в нашу сторону. Я не мог определить, что привлекает внимание людей: экстравагантность ли  моей спутницы или контраст между ее яркой внешностью и моим скромным аскетическим обликом.
      Другой бы на моем месте наслаждался триумфом, грелся бы в лучах чужой славы, но я, человек скромный, невольно оказавшись в центре внимания, чувствовал себя неловко, неуютно.
     Чувство неловкости усилилось, когда мы зашли в общежитие и по коридору направились в мою комнату. «Что подумают соседи! - терзался  я. - Ведь они наверняка  наивно полагают, что каждая женщина, приходящая ко мне в гости, непременно ложится в мою постель».
      Открывая дверь, я из вежливости предупредил свою спутницу, что в комнате у меня беспорядок.
     Я помог снять с нее куртку, усадил  на стул, а сам занялся делом: заправил постель, поставил чайник на огонь.
      Книга в солидном черном переплете  - настоящий фолиант -  с книжной полки перелетела в руки гостье, а затем спряталась в ее изящной черной сумочке.
     Мы сели за стол.
 Из щели внезапно выполз таракан и совершенно свободно побежал  по столу.  От стыда я не знал, куда глаза деть. Пришлось прибегнуть к привычному приему - иронии.
     - Пошел отсюда! - крикнул я   свирепо на таракана. - А то куплю китайский карандаш, будешь знать, как компрометировать хозяина.
     На обнаглевшего  таракана мои угрозы не произвели никакого впечатления. Он и не думал прятаться. Убить его на глазах такой утонченной респектабельной дамы я не решился.
 Газета хлопнула по столу. Таракан шарахнулся в сторону, скрылся, но вскоре снова вылез на поверхность стола. Его наглость выходила за всякие рамки.
    - Не будь у меня гостьи, я бы тебе показал, - проговорил я в сердцах.
    Лариса довольно спокойно отнеслась к дерзкой выходке таракана.
 - Не поможет никакой карандаш, - сказала она назидательно. - Один бизнесмен из ЮАР, когда у него спросили, какая самая трудная проблема, с которой он столкнулся в Советском Союзе, сказал: “Тараканы. Все трудности можно преодолеть, но с тараканами бороться бесполезно. Все советские средства использовал, привозил и свои, буржуазные, но тараканы не переводятся.
 - В России есть не две проблемы, как принято думать, - сказал я, - а три. К дуракам и дорогам надо добавить еще и тараканов. Уж если бизнесмену не удалось их победить, то что говорить обо мне, простом смертном. Недавно я насыпал порошка во все щели, в углы. Никакого толку. Пришлось прекратить борьбу. Теперь у нас мирное сосуществование.
 - Увы, если бы только три… - проговорила она задумчиво.
    Ее взгляд медленно скользил по моему убогому жилищу, и на лице ее мелькнула жалостливо-презрительная гримаса.
 - Да, жилище у меня жалкое, - согласился я.  – Пожалуй, самая острая проблема у нас жилищная.
    Я  плавно перешел к главному вопросу. Рассказал  о борьбе за квартиру и  попросил ее проголосовать за меня. Она обещала.

   Флерковского,  высокого, длинноволосого, улыбчивого мужчину  лет тридцати пяти, с вытянутым лицом, с высоким лбом, с золотым зубом, я нашел в кабинете физики.  Выслушав мой рассказ о кознях администрации, он тоже пообещал проголосовать за меня.
     Мои противники тоже не сидели сложа руки. Давление, шантаж были беспрецедентными. Я сам  видел, как  в коридоре института Толстов  набросился  на Чиркова, высокого худощавого мужчину лет сорока пяти, бывшего  председателя профкома, а теперь его рядового члена,  угрожал ему.  У Николая Григорьевича  был  смущенный вид. Он что-то бормотал в свое оправдание.   
     Не трудно было догадаться, чем вызван гнев проректора (Чирков  голосовал за меня) и что он требовал от подчиненного.
      Николай Григорьевич оказался в сложном положении: если  проголосует за меня - попадет под колпак к Толстову и, возможно, потеряет работу (он не был кандидатом наук), отдаст  голос Никитину -  в глаза людям смотреть будет стыдно.

                «Битва за Берлин»
       Последнее заседание профкома, посвященное квартирному вопросу, состоялось четвертого января. Видимо, помня о том,  что дома и стены помогают, Толстов переместил сражение в свой небольшой кабинет, находившийся на втором этаже института.
 Осталось два претендента – я и Николаев.  Попцову сняли с дистанции. Юрист института (разумеется, по  приказу ректората) установил, что она   может получить трехкомнатную квартиру только в том случае, если вернет государству свою двухкомнатную. Такой вариант ее не устраивал, и она согласилась подождать.
        На это последнее заседание пришел сам  Никитин.  Видимо, прийти убедил его Толстов, надеясь, что присутствие претендента прибавит ему голосов.  Одно дело, когда говорят об абстрактном человеке, другое – когда  обаятельный человек присутствует здесь,  сам просит «судей».
       На поле боя я не обнаружил некоторых своих сторонников. Одни, например пожилой Эстис,  не хотели больше  подрывать свое здоровье,  другие не выдержали психологического давления со стороны Толстова.  Например, среди членов профкома я не обнаружил Чиркова, который ушел на больничный (я был ему благодарен и за это).            
     Слава богу, многие мои сторонники  — Калашникова, Беляева,   Полянская — пришли поддержать меня.
   В центре стола сидел  Николай Иванович Буриленко. Он   был  высокого роста, широк в плечах,  грузный, с круглой головой, с круглым усатым добродушным лицом, с узкими глазами, полными щеками. На нем был простой черный костюм, галстук.
      В институте он числился преподавателем,   но наука и преподавание не были его сильной стороной.  Он не блистал интеллектом, эрудицией, глубиной мышления. Его уникальность проявлялась в другом. Это был гений общения.  Он умел найти общий язык и с простыми людьми, и с сильными мира сего. Он никому не делал комплиментов, никому не льстил. Тем не менее, ему не было равных в умении расположить к себе людей.
 В былые времена он вызывал у меня симпатию, но теперь, на заседании профкома, я испытывал к нему, опасному противнику,  неприязнь и посматривал на него косо, с недоброжелательством.   
        Флегматик по темпераменту,  Толстов на этот раз был невероятно подвижен.  Его лицо выражало энергию, сосредоточенность.
 Он зорко осмотрел присутствующих. Не обнаружив среди них нужного ему человека, он встал, раскачиваясь из стороны в сторону, торопливо подошел к двери и приказал своей секретарше    сходить за Флерковским в лабораторию.
 Я  улыбнулся про себя. Толстов не подозревал, что Флерковский  был моим сторонником.
 В  кабинете проректора  было душно. Перед началом заседания  меня бросало в жар, пот струился по лицу. Чтобы немного остыть, я снял пиджак, засучил рукава рубашки. Но потом подумал, что выгляжу слишком воинственно, как перед дракой, и раскатал рукава.

       Когда  Флерковский зашел в кабинет,   Толстов свирепо рявкнул  на него, отхлестал его злыми, грубыми словами. Лицо Флерковского побагровело от смущения и страха. Он был похож на провинившегося школяра.
       Я, как всегда, занял место поодаль от проректора, в углу кабинета.
 Все, наконец, разместились на стульях, и Петин открыл заседание.
 Начались выступления. На этот раз  Николаева защищал сам Толстов. Пока он повторял уже известные  доводы в пользу Николаевых, я мысленно продумывал систему своей аргументации. Я понимал, что, отстаивая свои интересы, я не должен проявлять агрессивности по отношению к своим оппонентам, что если  я нагрублю  Толстову, то мои сторонники, опасаясь его мести, побоятся голосовать за меня. Мне нужно было  убедить всех, что, отдавая мне свои голоса, они действуют в интересах института и администрации.
      Я взял слово и  повторил прежние положения. Повторы меня не страшили. Это был как раз тот случай, когда повторы вполне оправданны.   
    -  Закон на моей стороне, - говорил я горячо. –  Я уже написал жалобы, разнес  их во все инстанции города – в горисполком, в облисполком, даже в прокуратуру. Если решение будет не в мою пользу, то я пойду дальше. Я обращусь в суд, в министерство.  Евгений Вячеславович! Вы же умнейший человек! Как вы не понимаете,  что на этот раз  у вас нет шансов  выиграть дело. В интересах института  решить этот вопрос по закону и отдать квартиру мне, очереднику.   
       Толстов бросил на меня  изумленный  взгляд.  Он не ожидал от меня  такого тонкого  хода. Да, это был мой второй дипломатический перл.
     На время голосования меня и Николаева попросили покинуть кабинет.
 Я вышел в коридор, подошел к окну. Николаев стремительно подошел ко мне сзади и неожиданно  набросился на меня:
       -Вы боритесь за квартиру. Это ваше право. Но не надо оскорблять! Не надо говорить:  «Педагогика - псевдонаука». Это непорядочно!

        Его круглое широкое упитанное лицо было искажено злобой. Его натиск шокировал  меня. Я не ожидал от него, ученого мужа, авторитетного преподавателя,  такого детского незрелого выпада.
 - Да никогда я так не говорил, - запротестовал я. – Вы меня с кем-то путаете.
       Это правда, я ни разу такого не говорил. Да, в дневнике писал, что невысоко оцениваю  советскую педагогику, но я никогда нигде не озвучивал этих мыслей и оценок. Наверно, он перепутал меня с Калашниковым. Тот не раз публично  делал антипедагогические заявления.
         Через полчаса нас пригласили в кабинет. Петин огласил результаты голосования. Снова с большим преимуществом (счет был семь-четыре) победил я. Меня охватила бурная радость. Толстов был в замешательстве. Его лицо снова выразило удивление и недоумение, как на первом заседании. «Неужели он снова не признает поражение, - думал я. -  Неужели снова будут снова и снова проводить   новые собрания? Будут мучить людей до тех пор, пока не получат нужный результат. Ведь  терпение людей небезгранично. Это похоже на процессы 30-х годов».

       Дома я анализировал результаты голосования.
 «Кто же голосовал за меня? Безусловно, Беляева, Калашникова, Флерковский, Петин (затянувшаяся тяжба его дискредитирует, тем более, я угрожал обратиться в Министерство).  Буриленко, разумеется, голосовал против».
     Через несколько дней  я встретил Флерковского и, распираемый чувством благодарности,  крепко пожал ему руку.
 - Спасибо, - сказал я ему. – Никогда не забуду. Я ваш должник.
     Он смутился, засуетился, покраснел как девушка, бормотал что-то нечленораздельное.

      В коридоре института  я повстречал Буриленко. Он  остановился и  как ни в чем не бывало крепко пожал мне руку. Уверенный в том,  что он голосовал против меня, я  сдержанно ответил на его рукопожатие и говорил с ним подчеркнуто сухо.   
 - А я за тебя проголосовал, - простодушно сказал он. -  Ну его, этого Никитина. Пусть своей очереди ждет.
    Я сразу поверил. Все сходилось. Несомненно,  это он  проголосовал за  меня.
 - Спасибо, Коля. Я  твой должник!  - я крепко пожал ему  руку.
 Но если Буриленко голосовал «за», то кто из четырех голосовал против? Петин? Вряд ли.   Меня осенило: Флерковский! Вот почему он был так смущен, когда я его благодарил.
    Я не держал на него зла, понимая, что  он,  рядовой преподаватель, не мог ослушаться властелина.   

Катя
В двадцатых числах декабря в столовой я увидел Катю и подошел к ней. Мы сели за один столик.
На безымянном пальце ее правой руки сверкало тонкое золотое колечко.
- Ты замуж вышла, что ли? - спросил я, глазами показывая на колечко.
- Да, вышла, - ответила она пародийно серьезным тоном, опровергавшим положительный смысл ее реплики.  – Пока мы не виделись, я вышла замуж. Вы же не захотели на мне жениться. – В тоне ее появились нотки кокетства. – Скажите, почему вы не захотели на мне жениться?
- Люблю свободу.
Ее лицо на мгновение вспыхнуло от смущения.
- Фу, как банально, - поморщилась она.
- Все вечные истины банальны, - проговорил я, наслаждаясь эффектом, произведенным моими словами.
Мой удар отправил ее в нокдаун.  Не дожидаясь, пока я доем, она вышла из столовой.
Я рассматривал наш разговор в столовой как последний, завершающий наши отношения, но через две недели вечером она сама пришла ко мне в гости. С нею была ее подружка Света - студентка-заочница. У Светы была красивая осанка, но непропорционально большой нос и крупные зубы портили ее внешность.
Катя спросила, не занят ли я, и, услышав, что весь вечер я свободен, извлекла из сумки бутылку самогона.
- Закуска есть? – поинтересовалась она.
У меня ничего не было, даже хлеба.  Если бы они пришли пораньше, я бы сходил в магазин или в буфет, но теперь все торговые точки были уже закрыты.
- Ладно, я схожу к себе, принесу что-нибудь. – Она встала, направилась к двери.
Я понимал, что их угощение небескорыстно.
- Подожди, - остановил я. – Какую услугу я вам должен оказать? Смогу ли? А то зря потратитесь…
- Ну и что! Выпьем просто так, - сказала она, но потом добавила: - Контрольная по истории литературного…  Валентина выписала хвостовку на тот день, когда Преображенской не будет.
- А, контрольная… Это пустяк. Иди за закуской.
Она принесла порезанные куски домашнего сала, копченую колбасу, хлеб, чай, апельсины.
- Воды холодной принеси. Запивать, - попросила она.
Я начал искать чашки.
- Будем из одной запивать: СПИД так не передается,  - пошутила Катя, увидев, что я не могу найти отдельную чашку для каждого.
«Кто его знает, а вдруг когда-нибудь выяснится, что передается», - подумал я и принес из кухни еще две чашки.
Она  предложила выпить за Старый  год. Я поддержал ее:
- Прошедший год мне очень нравится. Это один из лучших годов в моей жизни.
-  Нет, мне не нравится, - сказала Катя. – Не знаю, чем он тебе нравится?
- Не было скучно. Много событий…
Самогон ожег рот, горло, желудок. Если бы не глоток воды, я бы, наверно, задохнулся.
Второй тост мы посвятили Новому году.
- Пусть хотя бы не будет хуже прошедшего, - сказала Катя.
Женщины настаивали, чтобы я допивал  рюмки до конца, но я отказывался:
- Не могу. Завтра у меня тяжелый денек. Мне нужна ясная голова.
Катя села на своего любимого конька и стала критиковать порядки в школе.
- Ну как это можно! В первом классе записывать ребенка в идиоты, - возмущалась она. – У ребенка наклон почерка не такой, а его в дураки, в тупицы записывают и отправляют в класс выравнивания. А что  такое класс выравнивания? Все дети знают, что это такое…  Я с ужасом думаю, как поведу в эту школу Сережу.
- У тебя отношение к школе личное, - отметил я. – Вот почему ты так болезненно относишься к тому, что там делается.
- Да! – возмущалась Катя. – Ребенок задумчивый… Не услышит, отстанет, а его в класс выравнивания.
Надвигалась ночь. Свете, жившей в Старом городе,  пора было ехать  домой. Мы   проводили ее до остановки автобуса и, когда она уехала, пошли назад в общежитие.  Было темно. Мне хотелось остановиться и поцеловать   Катю,  но за нами по пятам кто-то шел: слышны были тяжелые шаги, скрип снега.  Я замедлил шаг. Нас обогнал мужчина в черном.  Я сошел с дорожки в сторону и  увлек за собой   спутницу. Она не сопротивлялась. Укрывшись за деревом, мы слились в страстном поцелуе. Я осыпал поцелуями ее лицо, шею, она отвечала. «Неужели она решила стать моей любовницей? – радостно подумал я.
- Ну, хватит, пора идти, - шепнула она, отстраняясь.
Возле общежития она остановилась, ее губы потянулись ко мне. Мы снова страстно поцеловались.
- Я приду к тебе на Рождество, - шепнула она. – Можно?
- Конечно. А это когда?
- Седьмого.
Мы расстались. Каждый из нас отдельно направился в свое жилище.

                Поездка в Старый Дол

          Мне нужно было снять стресс. Числа двадцать пятого декабря  я написал Сане Макарову, что приеду к нему на Новый год (мобильных телефонов еще не было).
      31 декабря после обеда на рейсовом  автобусе я поехал в Старый Дол. Когда я добрался до  домишки Макарова,  уже смеркалось. Зашел во двор, заваленный снегом. На двери дома висел замок.  Ко мне, виляя длинным хвостом, подбежал  Дружака -  низенький, длинный, как гусеница,  лохматый, с висячими ушами, бежевого цвета  песик. Он просил у меня есть, но мне нечего ему было дать. Я погладил его.  Дружака был бездомным псом.  Саня подкармливал его, но поселить у себя не захотел.
       Время шло, а хозяин не появлялся. Значит, мое письмо до него не дошло. Я выпустил из вида, что перед Новым годом почта перегружена.

      Мороз жег щеки, нос. Демисезонное пальто, в которое я был облачен, согревало плохо. Я подождал час-другой, походил по улице. Надежда на приход Сани медленно  угасла. Где ночевать? Пойти на вокзал? Но, говорят, его  здесь на ночь закрывают. Может, придется зайти в какой-нибудь подъезд, чтобы не околеть от холода.  Проведу ночь как бомж.
 «Ничего, - утешал я себя.  –  Нет худа без добра. Может, мои страдания окупятся сторицей, и Всевышний  даст мне квартиру».
      Я увидел, как из  второй половины дома  выходит  сосед Сани, мужчина лет пятидесяти.  С ним я не был знаком, но видел его часто. Я знал, что в городе у него была квартира, но он предпочитал жить здесь, на Гусевке.   
   В голову мне пришла спасительная мысль, которую я сразу же попытался осуществить на практике.
     Я подошел к соседу, копавшемуся возле дверей, поздоровался.
 - Я  друг Сани Макарова, - сообщил  я. -  Приехал к нему из Везельска, а его нет. Наверно, не получил мое письмо. Не могли бы вы приютить меня на ночь? Я бы уехал домой, но автобусы не ходят.
   - Конечно. Заходите! – воскликнул он. – Вдвоем веселее будет Новый год встречать.
       На его простом лице мелькнула доброжелательная улыбка.
 Оказалось, визуально  он хорошо меня знал. Ведь почти каждым летом я проводил здесь по нескольку дней.  Между дворами не было  забора, и я не раз попадал в поле его зрения.
      Мы зашли в его жилище.  Перед моим взором  предстала убогая обстановка:  старый потертый диван, деревянная  кровать, две табуретки, незатейливый  стол. Я достал из сумки бутылку вина, он поставил на стол закуску.
       Дурманящее таджикское вино развязало нам языки,  и мы по душам поговорили.
 В  двенадцать ночи, когда по радио пробили куранты, я загадал желание: «Получить квартиру».
 Утром,  поблагодарив Василия Петровича за гостеприимство, я отправился в Везельск, так и не повидав друга. «Ничего, может, эти лишения, эта жертва пойдет мне на пользу, - утешал я себя. – Может, в порядке компенсации за мои страдания  Всевышний даст мне квартиру».