Главный Джем

Говард Финч всегда говорил, что умрет за рок-н-ролл. Он только не уточнял, что это случится буквально и так чертовски банально.

Сердце, тридцать лет питавшееся «Мальборо» и виски с содовой, решило взять тайм-аут во вторник вечером, когда Говард выносил мусор. Он упал лицом в пластиковый пакет с банками из-под «Будвайзера», и последним, что он услышал в этом мире, был не крик жены, а собственное раздраженное: «Ну вот, теперь куртку стирать».

А потом наступила тьма. Или, черт возьми, не тьма.

Очнулся Говард от вибрации. Вибрация шла не от телефона (который он терпеть не мог), а от земли, от воздуха, от самых костей черепа. Это было низкое, мощное «гу-у-у», от которого зачесалось в носу. Говард открыл глаза и увидел, что стоит в очереди за пивом.

— Чего встал? Проходи, дед, — гаркнули сзади.

Очередь двигалась к ларьку, за которым суетился парень в футболке «Ramones» и с лицом, изъеденным оспинами, как поверхность Луны. Вместо денег парень принимал... билеты? Говард посмотрел на свою ладонь — на ней лежал мятый корешок с надписью «ВХОД».

Только тут он начал озираться. Вокруг был не зал Мэдисон Сквер Гарден, пропахший потом и дешевым пивом, а нечто грандиозное. Небо, если это можно было назвать небом, было цвета расплавленной лавы и индиго одновременно. Оно пульсировало в такт басам. Вместо стен стояли скалы из черного обсидиана, на которых неоном горели названия групп: «LED ZEPPELIN», «PINK FLOYD», «DOORS», «JOY DIVISION». Людей были тысячи, и все они, черт возьми, улыбались. Говард Финч не доверял людям, которые улыбались в очереди.

— Слышь, приятель, — Говард ткнул пальцем в плечо стоящего впереди хиппи в разрисованном балахоне. — Где это мы? В Вегасе? Новую «Сферу» открыли?

Хиппи обернулся. У него были глаза цвета утреннего неба и седая борода до пояса.

— Нет, чувак, — его голос звучал, как дальнее эхо. — Ты откинулся. Мы все тут откинулись. Добро пожаловать на Главный Джем.

— Откинулся? — Говард похлопал себя по груди. Сердце не болело. Спина не ныла. Колени не скрипели. — Чушь. Я себя лучше, чем последние двадцать лет, чувствую.

— Ага, — хиппи улыбнулся. — Смерть — лучшее лекарство, чувак. Дорогое, правда, и всего на один раз.

Говард хмыкнул. Шутка была дурацкая, но он оценил цинизм. Он наконец добрался до ларька, взял пластиковый стаканчик с пивом (пиво было «Pabst Blue Ribbon», и оно было идеально холодным) и пошел туда, откуда неслась музыка.

Он вышел к краю исполинской чаши. Стадион, вырезанный в скале, был размером с небольшой кратер. А на сцене, которая парила в центре этого кратера на мощных колоннах, творилось нечто невообразимое.

На басу стоял Джон Энтуистл. Он не играл, его пальцы летали так, что Говарду показалось, будто у него по четыре сустава. Рядом на ритм-гитаре кто-то невысокий и очень злой, в котелке, вгрызался в рифф — Говард узнал Малкольма Янга из AC/DC. За ударной установкой сидел Кит Мун. Его установка была похожа на результат взрыва на фабрике барабанов, а сам Кит, лысый и безумный, крутил палочки и улыбался так, словно только что поджег отель.

Но когда на авансцену вышел долговязый парень в кожаных штанах, вцепился в микрофонную стойку, как в последнюю женщину на земле, и запел: «See my baby...», — Говард поперхнулся пивом.

— Матушка моя женщина, — прошептал он. — Это же... Это Бон Скотт? Они что, собрали сборную Австралии по року?

— А ты Джимми подожди, — раздался голос за спиной. — Джимми Моррисон сейчас выйдет, у них дуэт на «Ride into the Sun».

Говард обернулся. Рядом стоял мужик в кепке-бейсболке «John Deere», с большим пивным животом и мятой футболкой «Lynyrd Skynyrd».

— Боже мой, Крис? Крис Патерсон?

— Здорово, Говард, — кивнул мужик. — Давно не виделись. Лет пятнадцать.

— Так ты ж в Чикаго переехал... Мы же с тобой на «Aerosmith» последний раз в 2003-м были...

— Ага, — Крис почесал затылок. — А в 2010-м у меня инсульт. Прямо на парковке у «Уолмарта». Дрянная смерть. Ты как?

— Да вот... мусор выносил, — растерянно сказал Говард. Он смотрел на друга, которого считал живым, и чувствовал, как к горлу подступает странный комок — не горя, а какого-то щенячьего восторга. — Слушай, а это что, насовсем? Мы теперь тут?

— Ага, — Крис хлопнул его по плечу. — Билет без права возврата. Но концерт, сука, вечный.

Музыка грянула с новой силой. Но теперь к группе присоединился кто-то, от кого у Говарда действительно перехватило дыхание. На сцену, прихрамывая, вышел невысокий чернокожий парень с «Fender Stratocaster» наперевес. Он воткнул шнур в усилитель, и из динамиков вырвался такой вой обратной связи, что у мертвых зашевелились волосы на загривке.

— Мать твою... — выдохнул Говард. — Джимми Хендрикс играет зубами.

Хендрикс действительно играл зубами. А потом завел соло в «All Along the Watchtower» так, что скалы вокруг начали подпевать.

И тут же, с другой стороны сцены, выкатилась рояльная платформа. За роялем сидел долговязая фигура в белом костюме с развевающимися волосами. Джерри Ли Льюис. Он долбанул по клавишам ногой, и публика взорвалась хохотом.

Но самое интересное было в вокале. К микрофону вышла маленькая, нелепая женщина в боа и с бутылкой южного комфорта в руке. Она запела «Me and Bobby McGee», и у Говарда защипало в глазах.

— Дженис, — прошептал он. — Дженис Джоплин, чтоб тебя...

А рядом с Дженис, на небольшой приставной сцене, появилась фигура в цыганской юбке с бубном. Черные волосы, огромные глаза, голос, который разрывал душу на куски. Флоренс Баллард? Нет, это была Касс Эллиот из The Mamas & the Papas. Она смеялась, глядя на Дженис, и они затянули «Dream a Little Dream of Me» дуэтом, превратив песню в нечто среднее между блюзом и вальсом.

Говард не верил своим глазам. Он толкался в толпе, как лось в малиннике, и вдруг наткнулся на тощую фигуру с козлиной бородкой и сигаретой, зажатой в зубах.

— Курт?

Курт Кобейн, одетый в кардиган и рваные джинсы, равнодушно посмотрел на него сквозь занавес волос, кивнул и снова уставился на сцену, где в этот момент начали настраивать синтезаторы.

— Эй, парень, — Говард тронул его за плечо. — А ты чего здесь? Ты ж из девяностых. Тут вообще-то эпоха классики.

Курт пожал плечами, вынул изо рта сигарету и нехотя ответил:
— Гранж — это тот же рок-н-ролл, только в профиль. Меня Джон Леннон позвал. Сказал, бэк-вокал нужен на «Give Peace a Chance». Так что, отвянь.

Говард отвянул. И тут нос к носу столкнулся с невысоким парнем в вязаной шапочке, с дредами, выбивающимися из-под нее, и с гитарой за спиной.

— Боб? — выдохнул Говард. — Боб Марли?

Марли обернулся. Улыбка у него была такая, что могла растопить вечную мерзлоту.

— One love, mon, — сказал он, протягивая руку. — Слышишь, как играют? Растафари — это тоже рок-н-ролл, только с солнцем внутри.

— Но ты же... ты ж регги, — промямлил Говард, пожимая теплую ладонь.

— А какая разница? — Марли рассмеялся. — Ритм есть ритм. Мы тут все одну музыку играем. Вон, смотри.

Он кивнул на сцену, где к Дженис и Касс присоединилась еще одна фигура. Длинные прямые волосы, гитара, печальные глаза. Кристен Пфафф? Нет, это была... Кирсти МакКолл? Она запела «They Don't Know», и публика зааплодировала.

Говард прошел дальше, в самое пекло, к ограждению у сцены. Там, в первой десятке, стояла группа фанатов, которые, судя по всему, вообще никогда не мылись и умерли прямо здесь, у сцены. Среди них Говард увидел Ленни, своего школьного приятеля, с которым они в 1975-м тайком от родителей ездили автостопом на концерт «Kiss». Ленни выглядел так же, как и тогда — прыщавый, тощий, с обкусанными ногтями.

— Ленни! Ты чего тут делаешь? Ты ж живее всех живых был, я тебя на Фейсбуке видел неделю назад! Ты пост про барбекю выкладывал!

Ленни обернулся и ухмыльнулся беззубым ртом.

— А, Говард. Привет. Ну, я немножко соврал. Неделю назад я как раз выпал из лодки на рыбалке. Сердце. Барбекю было в прошлом году. А в Фейсбуке сейчас жена моя сидит, посты пишет, чтоб все думали, будто я в запое.

Говард расхохотался. Впервые за долгие годы он смеялся по-настоящему, до слез, до колик в животе, которого, как выяснилось, у него теперь не было.

А потом он увидел ее.

В толпе, прямо перед ним, стояла девушка, в которую он был влюблен в старшей школе. Синди Бейкер. Она погибла в автокатастрофе в 1978-м, через месяц после выпускного. Говард тогда неделю не вылезал из своей комнаты, слушая «Wish You Were Here» и напиваясь в хлам.

— Синди? — голос его сорвался.

Она обернулась. Те же рыжие кудри, те же веснушки, та же улыбка, от которой у семнадцатилетнего Говарда подкашивались колени. Только одета она была не в школьную форму, а в выцветшую футболку «Grateful Dead» и джинсы клеш.

— Говард Финч, — она всплеснула руками. — Ну надо же! Я все ждала, когда ты появишься. Ты ж без меня пропадешь на таких тусовках.

— Но... как? — только и смог выдавить он.

— А вот так, — она пожала плечами. — Дороги знаешь? В том году, когда я разбилась, я как раз на концерт «Allman Brothers» ехала. Не доехала. А теперь — смотри, где мы.

Она обняла его. И пахло от нее не тленом и не землей, а ванилью и травой — точно так же, как сорок семь лет назад на школьном выпускном.

Сцена тем временем взорвалась окончательно. К группе присоединился долговязый шаман в кожаных штанах без рубашки — Джим Моррисон. Он не пел, он завывал, заставляя лаву в небе кипеть сильнее. С другого края вышел Фредди Меркьюри, в короне и с жезлом, и зал взревел. Рядом с ним, держась за руку, стояла женщина в ярком цыганском платье с огромными серьгами — Эммилу Харрис? Нет, это была... Грейс Слик из Jefferson Airplane? Точно! Она запела «White Rabbit», и голос ее пронзил пространство, как кислота.

— Смотри! — крикнула Синди, показывая на сцену.

Хендрикс, заметив Марли в толпе, махнул ему рукой. Марли легко, словно у него были крылья, вспрыгнул на сцену, взял акустическую гитару и врубил такой рифф, что Хендрикс одобрительно закивал. Они заиграли попурри: «Purple Haze» смешалась с «No Woman No Cry», а Дженис Джоплин втиснулась между ними и затянула «Piece of My Heart» так, что у мурашек, бегущих по коже покойников, случился инфаркт.

Говард орал так, как не орал с восемнадцати лет, когда сорвал голос на концерте «Deep Purple» в Детройте. Рядом с ним Синди подпрыгивала и хлопала в ладоши, и он с удивлением заметил, что держит ее за руку. И рука эта была теплой и настоящей.

Он увидел в толпе своего дядю Гарри, который учил его играть первые три аккорда. Увидел соседа, мистера Хендерсона, который в 80-х глушил «Metallica» через стенку, за что Говард его люто уважал. Увидел даже свою первую собаку, спаниеля Бакса, который сидел на плечах у какого-то байкера и подвывал музыке.

А потом к микрофону вышла невысокая полноватая женщина с короткой стрижкой, села за пианино и заиграла вступление к «Hallelujah». В зале стало тихо. Это была не Дженис, не Касс. Это была...

— Кейт МакГарригл, — прошептал кто-то сзади. — The Triffids. Она ж вон откуда, из Австралии.

— Нет, — поправил его женский голос. — Это же Ева Кэссиди! Она так тихо пела...

— Да тише вы, — шикнул Говард. — Слушать надо.

Женщина на сцене улыбнулась и запела. И в этой песне было все: и боль утрат, и радость встреч, и бесконечная дорога, и финальный аккорд, который длится вечность.

Концерт длился вечность. Или минуту. Время здесь текло по-другому. Когда Джон Бонэм обрушил на барабаны финальный грохот, а Леннон с Харрисоном зажгли небеса гармониями, Говард понял: он дома.

Он обернулся к Крису, стоящему рядом, и прокричал:

— Слушай, а что дальше?

Крис пожал плечами и указал куда-то вверх, на склоны кратера.

— Там указатели. Видишь?

Говард присмотрелся. Над головами толпы, над сценой, над всем этим бедламом висели светящиеся неоновые стрелки. На одной было написано «РАЙ -> 3 мили». На другой «РЕИНКАРНАЦИЯ -> Регистратура № 4». На третьей, самой маленькой и наглой — «БУФЕТ С БЕСКОНЕЧНЫМ ПИВОМ». А на четвертой, разноцветной, с летающими рыбками: «ЯМАЙКА -> Трансфер Боба Марли каждые полчаса».

— А ты куда? — спросил Говард.
Крис ухмыльнулся.

— Я пока тут потусуюсь. Говорят, Саттер завтра прилетает. Целая секция для курящих открывается. Да и «Pink Floyd» обещали «The Wall» целиком сыграть. Лет через сто.

Говард Финч, ворчливый старый рокер, который всю жизнь считал, что после смерти его ждет только скука и темнота, огляделся по сторонам. Рядом стояла Синди и улыбалась ему точно так же, как полвека назад. Кит Ричардс (который, судя по всему, был здесь по пропуску «с правом временного посещения») спрыгнул со сцены и теперь наливал текилу Моррисону и Дженис. Звучало радио, и диджей объявил: «А сейчас для всех, кто только что въехал — классический состав «Creedence»! Специальные гости: Боб Марли и Дженис Джоплин!».

Говард допил пиво, смял стаканчик и довольно крякнул. Посмотрел на Синди, на Криса, на Ленни, на дядю Гарри, на спаниеля Бакса, который уже перебрался к Синди на руки.

— Ладно, — сказал он. — Пойду, отстою очередь за бесконечным пивом. А потом... может, на Ямайку махнем? Синди, ты как?

— Я с тобой, — она улыбнулась.

— Главное, чтобы колонки везде были, — подытожил Говард и полез в толпу, которая расступалась перед ним, потому что здесь все были своими.

И когда на сцене грянул рифф «Smoke on the Water», а Дженис Джоплин затянула свое незабываемое «Oh, Lord, won't you buy me a Mercedes-Benz», Говард Финч, умерший во вторник при выносе мусора, впервые за долгие-долгие годы почувствовал себя по-настоящему живым.

Музыка не умирает никогда. Она просто ждет нас по ту сторону колонок. И девчонки там — огонь.