Цилиндр

  Он проснулся от того, что кто-то молотил в дверь кулаком. Голова раскалывалась, во рту будто кошки нагадили. Он лежал на продавленном диване в трусах, вокруг — горы окурков в пивных банках, на полу засохшая еда, в углу гитара с лопнувшей струной, вся в пыли, рядом валялся блокнот с мятыми страницами.
— Открывай! — орали из-за двери.
  Он сел, свесил ноги. На полу валялся один носок, второй, кажется, под диваном. Он нашарил телефон — черный экран, разрядился вчера ночью, когда он с кем-то переписывался, матерясь и посылая картинки. Что было вчера? Кажется, он обещал кому-то деньги, кому-то угрожал, кого-то послал. Обычное дело.
  За дверью еще пошумели и ушли. Он встал, пошатываясь, пошел на кухню. Там — горы немытой посуды, мухи, пригоревшая каша на плите, которую он сварил неизвестно когда и забыл. На столе недопитая бутылка, пепел, раскрошенный хлеб. Из крана текла ржавая вода. Он ополоснул лицо, посмотрел в мутное зеркало: опухшее, небритое лицо, злые глаза с красными прожилками, кривой рот. Харя.
  Из спальни вышла женщина, закутанная в простыню. Чужая, вчерашняя. Посмотрела на него мутным взглядом, ничего не сказала и ушла в ванную. Через минуту оттуда полилась вода. Он тупо смотрел в стену, потом плюнул в раковину.
  Надо было ехать. Куда-то звали. То ли на запись, то ли на пьянку, то ли разбираться с кем-то. Он натянул джинсы, грязную футболку, сверху накинул старый пиджак — весь в пятнах, на локте дыра.
  В прихожей он наступил в рассыпанный пепел, выругался длинно, со вкусом. Ключи от машины нашлись в кармане чьей-то куртки, висевшей на вешалке. Куртка была не его. Он и ключи были не его? А, плевать.
  Он вышел в подъезд. Лифт не работал, как всегда. Спускаясь по лестнице, он наступил в чью-то блевотину, вытер кроссовок о ступеньку, закурил прямо в подъезде, хотя на стене висела запрещающая это табличка.
 Во дворе его ждал тощий парень в очках, с испуганным лицом.
— Серега, ты где пропадаешь? Люди приехали из Москвы, ждут, — затараторил он.
— А мне похуй, — сказал он, открывая дверь старой, битой машины. — Скажи, чтоб ждали. Или чтоб шли нахуй.
— Но они же…
  Дверь захлопнулась. Двигатель завелся с третьего раза, из выхлопной повалил черный дым. Он вырулил со двора, подрезав какого-то деда на «копейке», и погнал по городу. В машине воняло бензином, старым потом и табаком. Он включил радио, там орала какая-то попса, он выругался, выключил.
  День тянулся, как жвачка. Кому-то звонил, кому-то обещал, кому-то угрожал. Заехал к одному, тот должен был бабки, но бабок не дал, дал бутылку. Он выпил прямо в машине, закусил сигаретой. Потом была какая-то студия, какие-то люди с умными лицами, которые говорили про аранжировки, про сведение. Он сидел, кивал, а сам думал о том, что все они козлы.
  Вечером пришлось ехать в какой-то клуб. Там было шумно, накурено, много пьяных рож, девки с голыми ногами, все лезли к нему, хлопали по плечу, орали: «Великий! Гений!» Он кривился, отмахивался, пил водку стаканами, не закусывая. Кто-то сунул ему в руки гитару, он бренкнул пару аккордов, заорал матом — толпа взревела. Потом он разбил гитару об пол, плюнул и ушел, не попрощавшись.
  На улице было холодно, моросил дождь. Он стоял, шатаясь, и смотрел на мокрый асфальт. Мимо проходили какие-то люди, шарахались, кто-то узнавал, тыкал пальцем. Ему было плевать.
— Эй, — раздалось сзади. — Ты чего тут стоишь? Поехали к речке, там наши сидят, костер жгут.
Он обернулся. Какой-то знакомый, кажется, водила, на старой «буханке». А, плевать.
— Поехали, — сказал он и полез в машину.
________________________________________
  За городом было темно и сыро. Ехали долго, тряслись по ухабам. Речка оказалась узкая, черная, с илистыми берегами. Горел костер, вокруг сидели какие-то люди в куртках, пили, смеялись, играли на губных гармошках. Кто-то узнал его, заорал: «О, какого красивого дяденьку к нам занесло!», полез обниматься. Он отпихнул, сел на бревно, налили водки в мутный стакан.
  Он пил молча, смотрел в огонь. Вокруг галдели, спорили, кто-то затянул песню, противно, фальшиво. Его бесило всё: этот костер, эти рожи, этот холодный ветер с реки. Он встал, шатаясь, и пошел к воде.
  Там, у самой кромки, стоял какой-то парень, молодой, наглый, в дорогой куртке. Стоял, смотрел на ту сторону.
— Че вылупился? — спросил он, подходя.
  Парень обернулся. Лица не разглядеть, только глаза блестят.
— А тебе какое дело? — ответил тот. — Иди проспись, алкаш.
  В голове у него что-то щелкнуло. Алкаш? Он? Да он таких щенков…
  Он шагнул вперед и ударил. Кулаком прямо в лицо. Парень пошатнулся, но устоял, и сразу ответил — сильно, умело, в челюсть. Он отлетел назад, споткнулся о корягу, упал на колени в мокрый песок. Вскочил, бросился снова.
  Они сцепились, покатились по земле, по грязи, к самой воде. Кто-то подбежал, пытался растащить, но их раздирали, а они снова лезли друг на друга. Он был пьян, злобен, силен, но парень оказался верткий, молодой. Удары сыпались со всех сторон.
  В какой-то момент он оказался на спине, прямо у воды. Парень навалился сверху, держал за грудки. Над ними стоял крик, мат, в свете костра мелькали тени.
— Лежать, паскуда, — прохрипел парень.
  Он рванулся, вывернулся, ударил головой в лицо. Парень отшатнулся, выпустил. Он встал на четвереньки, потом на колени, тяжело дыша, сплевывая кровь в черную воду.
  И в эту секунду что-то тяжелое, мягко шлепнув, упало с его головы в прибрежный ил.
  Кто-то из толпы вдруг охнул, замолчал. Драка затихла сама собой. Все смотрели на человека, стоящего на коленях у холодной северной реки.
  Он поднял голову. В глазах его, мутных и злых, отражались огонь костра и черная вода. Он хотел что-то сказать, послать всех матом, но вдруг закашлялся и сплюнул сгусток крови в темноту.
  Цилиндр лежал в грязи, мутно поблескивая в свете яркой луны.