Хватит мертвецов на сегодня

Он убил её в четырнадцатый раз.

На пятнадцатый круг просто сидел и слушал, как «The Police» поют про каждое твоё дуновение. Ритм гитары пульсировал в венах, как лишняя доза кофеина. Заляпанное кетчупом лобовое стекло «Шевви Нова» 78-го года запотело от их дыхания — живого и того, которое скоро перестанет быть таковым.

— Ты просто тряпка, Джимми, — сказала Тина, поправляя бретельку дешёвого топа. В тусклом свете парковки у «Макдональдса» её губы казались намазанными кровью. — Мы просто разговаривали. Это свободная страна, или уже нет?

— Разговаривали? — Он сжал руль так, что кожа на костяшках натянулась до белизны. — В его тачке? С его языком у тебя в глотке? Это называется «глубокий разговор»? Я тебя слышал, Тина. Я всё слышал.

— Ты слышал то, что хотел услышать, придурок, — фыркнула она, доставая сигарету.

Это был момент. Тот самый момент, когда его внутренности сворачивались в тугой узел. Она всегда закуривала перед тем, как сказать главную гадость. Щелчок зажигалки «Зиппо», которую он же ей и подарил на прошлое Рождество. Вонь серы. И голос Леннона из динамиков: «Just a boy and a little girl... Trying to change the whole wide world».

— Это был просто дружеский перепихон, — выдохнула она дым в его сторону. — Не бери в голову, малыш. У него член побольше, но ты лучше целуешься.

Четырнадцать раз она говорила это по-разному. То с издёвкой, то с холодной жестокостью, то с пьяными слезами. Но суть была одна: она размазывала его по стенкам этого проклятого автомобиля.

Раньше, в прошлых «кругах», он взрывался сразу. Кричал, бил по торпеде, тряс её за плечи. Но к пятнадцатому разу усталость легла на плечи бетонной плитой. Всё было до ужаса знакомо: огни закусочной, вкус холодной картошки фри на языке, запах её духов «Charlie» и этот чёртов голос Леннона, который убили три дня назад.

— Я тебя не слышал, — тихо сказал Джимми. — Я просто устал, Тина.

— Устал? — Она засмеялась, картинно откинув голову на подголовник. — Устал слушать правду? Так это не проблема, Джимми.

Она потянулась к ручке двери. И именно это движение всегда было спусковым крючком. В первый раз она просто хотела уйти. Во второй — плюнуть ему в лицо и уйти. В третий — залепить пощёчину. Но итог был один: его рука сжималась на её горле, а её каблуки царапали обивку пассажирского сиденья в такт последним ударам сердца.

— Не выходи, — сказал он.

— А то что? Убьёшь меня, как Джона Леннона? — оскалилась она. — Давай, герой. Сделай мир лучше.

— Нет, — прошептал он, но рука уже предательски дёрнулась.

Она открыла дверь. Холодный ноябрьский воздух ворвался в салон, сдувая сигаретный пепел.

— Просто подумай, — быстро заговорил Джимми, хватая её за запястье. — Подумай, что будет завтра. Что ты будешь чувствовать, когда всё это кончится?

— Свободу, — бросила она, вырывая руку. — Отпусти, псих!

И тут заиграла следующая песня. «Imagine». Голос Леннона заполнил салон, призывая представить, что нет рая. И нет ада. Только здесь и сейчас. И только этот выбор.

Джимми представил.

Представил, как она выходит из машины. Как идёт через парковку, виляя задницей. Как садится в тот самый красный «Мустанг». И как его мир сжимается до точки размером с пулю.

— Садись обратно, — его голос сел. — Давай поговорим. По-настоящему.

— О чём? — она обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то странное. Не страх. Удивление. Будто она впервые его видела. — О чём нам говорить, Джимми?

Он глубоко вздохнул, чувствуя, как привычная ярость, бурлящая на дне живота, начинает уступать место чему-то липкому и тоскливому. Четырнадцать смертей. Четырнадцать раз он чувствовал, как тепло уходит из её тела, и четырнадцать раз просыпался за рулём под хруст жареной картошки.

— О том, что ты шлюха, — вдруг вырвалось у него. Чёрт! Опять! Старые привычки умирают тяжело.

Тина фыркнула и шагнула прочь.

И время снова ускорилось. Он вылетел из машины, как пробка из бутылки дешёвого шампанского. Схватил её за волосы. Швырнул обратно на сиденье.

— Ты не выйдешь! — заорал он, нависая над ней.

— Руки убрал, козёл! — визжала она, царапая ему лицо.

Их возня была привычной. Механической. Как заезженная пластинка. Но что-то было не так. В её глазах не было привычной ненависти. В них стоял ужас. Настоящий, животный ужас.

— Джимми, — выдохнула она, вдруг обмякнув. — Джимми, послушай.

— Заткнись. Заткнись, тварь! — его руки сомкнулись на её шее.

— Я видела это, — прохрипела она, глядя прямо сквозь него. — Ты меня душишь. Я уже видела. Это... это было.

У него похолодела спина. Её слова упали в салон, как кусок льда в раскалённое масло. Она тоже помнит?

— Что? — руки его ослабли.

— Мы стоим на светофоре, — затараторила она, хватая ртом воздух. — Красный свет. А потом... я мёртвая. Я уже была мёртвая. Много раз. Я чувствую твои руки, Джимми. Боже, это снилось мне каждую ночь!

Он отпустил её. В динамиках «Imagine» сменилась на «Mother». Голос Леннона выл о боли, которую никто не хочет слышать.

— Ты... ты помнишь? — прошептал Джимми.

— Помню, как ты меня убивал! — закричала она, и по её щекам потекли слёзы, смывая тушь. — Снова и снова! Почему?! За что? За то, что я поцеловала этого придурка? Джимми, он мне никто! Он был пьян, я была пьяна, это ничего не значило!

— Не значило? — горько усмехнулся он.

— А это значило бы? — она ткнула пальцем себе в горло. — Это бы значило больше? Ты убиваешь меня из-за какой-то пятиминутной дряни, а сам говоришь о любви? Ты идиот, Джимми. Ты просто трусливый, ревнивый идиот.

Музыка давила на барабанные перепонки. Плач Леннона смешивался с плачем Тины. И вдруг Джимми увидел всё со стороны. Увидел себя — жалкого, трясущегося парня, который готов уничтожить целый мир, свой мир, из-за уязвлённого самолюбия. Который четырнадцать раз выбирал смерть вместо разговора.

Он смотрел на неё. На её размазанное лицо, на дрожащие губы, на синяки, которые уже начали проступать на шее. Она была не просто «девушкой, которая изменила». Она была человеком, который тоже застрял в этом аду вместе с ним.

— Прости, — выдохнул он.

Это слово прозвучало так неуклюже и глупо, что Тина даже перестала плакать.

— Что?

— Прости меня, Тина. За всё. За то, что я сделал. И за то, что ещё не сделал. Я... я просто не знаю, как по-другому.

Песня кончилась. На секунду в салоне повисла звенящая тишина, нарушаемая только шипением дешёвой магнитолы. А потом диджей на радио вставил своё слово:

— ...а мы напоминаем вам, что 8 декабря 1980 года мир потрясла ужасная новость. Мы прощаемся с Джоном Ленноном...

Тина медленно подняла на него глаза.

— Ты правда хочешь закончить как тот псих с пистолетом? — тихо спросила она. — Стать убийцей из-за меня?

Он молчал. Ревность отпускала его, вытекая вместе со слезами. Оставалась только пустота и усталость.

— Он просто не смог простить, — сказал Джимми, глядя на тёмный «Макдональдс». — Марк Дэвид Чепмен. Не смог простить своего кумира за то, что тот не был идеальным.

— А ты сможешь? — спросила Тина. — Простить меня за то, что я не идеальная?

Он перевёл взгляд на неё. На её заплаканное, такое родное и такое чужое лицо.

— Попробую, — сказал он. — Если ты попробуешь простить меня за то, что я сделал с тобой... тогда.

Тина шмыгнула носом. Потом, неожиданно, сквозь слёзы, усмехнулась.

— Ты чокнутый, Джимми. Совсем кукухой поехал. Но знаешь... я, кажется, тоже. Потому что мне это снилось. Всё это. И сейчас, когда ты не стал меня душить, мне показалось, что мир перестал вращаться.

Джимми закрыл ее дверь, сел на свое кресло и повернул ключ в замке зажигания. Старый «Шеви» чихнул и ожил. Из динамиков снова полилась музыка. Какая-то попсовая ерунда, но она звучала как гимн освобождению.

— Поехали домой, — сказал он.

— Погоди, — она вытерла слёзы и посмотрела на него. — А вдруг это снова случится? Вдруг мы сейчас уснём, а проснёмся опять здесь, с этой дурацкой картошкой?

Джимми обернулся. На заднем сиденье валялся пакет из «Макдональдса». Он взял его, открыл окно и выбросил в темноту.

— Если мы и застрянем, — сказал он, трогаясь с места, — то хотя бы без картошки. И без Леннона. Хватит с нас мертвецов на сегодня.

Они выехали с парковки. Красные огни «Макдональдса» исчезли в зеркале заднего вида. Тина положила голову ему на плечо, и он чувствовал, как она всё ещё мелко дрожит.

Джимми не знал, сработало ли это. Разорвал ли он круг? Или это просто очередная отсрочка перед тем, как он снова проснётся на той же парковке, сжигаемый ревностью?

Но когда на светофоре загорелся красный, он не увидел в этом дурного знака. Он просто нажал на тормоз, поцеловал Тину в макушку и стал ждать зелёного.

Зелёный он увидел. И они поехали дальше. Хотя бы в этот раз.