Крольчиха

Пролог

Он звал её Крольчиха. Не за глаза, а за то, как она смеялась — коротко, дергано, поводя острым носиком. Фрэнку было пятьдесят, и он знал о женщинах всё. Или думал, что знал, пока не встретил Ту, Которая Работает В «Ржавом Гвозде».

Она появилась в его жизни как заставка к дешёвому боевику, который крутят по кабельному после полуночи: слишком яркая, слишком молодая, слишком настоящая, чтобы быть правдой. Джинсы, выцветшие на коленях, майка с логотипом группы «Grand Funk Railroad», о которой Фрэнк не слышал со времен своей службы в армии, и запах дешевого апельсинового сока, которым она запивала виски.

В машине всегда играло радио. Весна 1995-го. По всем волнам долбила «Ironic» Аланис Мориссетт, а в новостях только и говорили, что о суде над О. Джей Симпсоном и о том, что Билл Клинтон собирается бомбить каких-то сербов. Фрэнк крутил баранку своего раздолбанного пикапа «Форд» и думал: «И правда ирония, мать твою». Он, бывший механик с больной спиной и первой сединой в волосах на груди, и она, пахнущая молодостью и «Juicy Fruit», слушающая какие-то древние записи, которые в нормальных домах уже лет двадцать как выкинули на помойку.

Всё шло хорошо ровно до того момента, пока он не начал ревновать.

Часть первая. Червь

Крольчиха работала в ночную смену. «Ржавый Гвоздь» был таким местом, куда даже бродячие собаки заходили с оглядкой. За стойкой она мелькала, как светлячок в выгребной яме. Фрэнк заезжал за ней ровно в два ночи. Магнитола в баре орала «Loser» Бека. «I'm a loser, baby, so why don't you kill me…» — подпевал Фрэнк, наблюдая через грязное стекло, как она принимает заказы.

Сначала всё было пучком. Потом червь проснулся.

— Сегодня Рой опять клеился? — спросил он как-то, мусоля окурок «Мальборо».

— Рой? Да он ко всем клеится, — она зевнула, обнажив ровные зубы. — У него слюна из угла рта капает, когда он на меня смотрит.

— И ты ему улыбалась.

— Фрэнки, это моя работа. Улыбаться тем, у кого слюна капает.

— А тот козел с серьгой в ухе опять пялился на твои сиськи!

— Фрэнки, у него глаза вообще в разные стороны смотрят. Он может пялиться на мои сиськи, а видеть при этом потолок.

— Не смешно.

— А я и не смеюсь. Я работаю.

Но червь был голоден. Архаичные мозги Фрэнка, выросшие на фильмах с Джоном Уэйном и рассказах отца о том, что «бабе место у плиты», начинали перегреваться. Двадцать лет. Бар. Ночные смены. Мужики, которых развозит от виски. Крольчиха была слишком хороша для этого дерьма, а значит, она принадлежала этому дерьму.

— Там сегодня какой-то тип в ковбойской шляпе, — начал он в следующую пятницу. — Я видел, он тебе записку писал.

— Он писал номер телефона. Сказал, что продает свою тачку. Сказал, если я знаю кого-то, кто хочет взять «Шеви» 72-го года…

— А ты что?

— А я сказала, что знаю одного старого ворчуна, который ездит на ведре, и дала твой номер, придурок.

Фрэнк замолчал, вдавливая педаль газа в пол. Из динамиков неслась «Creep» группы Radiohead. «But I'm a creep, I'm a weirdo…». Саундтрек его паранойи.

Он потерял веру не в один миг. Она утекала по капле. Каждая улыбка посетителю была гвоздём в крышку её гроба в его голове. Каждое «задержусь на полчаса» становилось доказательством измены. У него не было доказательств, кроме её молодости и его страха. Он стоял на краю пропасти, имя которой — «А что, если я просто старый дурак?». Но этот край был скользким от пролитого виски.

Часть вторая. Та ночь

Фрэнк въехал на парковку «Ржавого Гвоздя» без двадцати двенадцать. Ночь висела над городом, как мокрое одеяло, пропахшее выхлопными газами и жареным луком из закусочной на углу. По радио только что передали экстренный выпуск: суд над Симпсоном снова отложили, Боб Доул орет на предвыборных дебатах, что Америка катится в жопу, а в Калифорнии нашли тело ещё одной девушки — восьмой за месяц, но кого это волнует, если у нее были сиськи и короткая юбка? Фрэнк выключил приёмник к чертям. Ненавидел политику. Политика была для тех, у кого внутри пустота, а у Фрэнка внутри была Крольчиха. И ревность, которая его пожирала.

Он приехал пораньше, чтобы проверить. Не то чтобы следить, просто... убедиться, что тот тип в ковбойской шляпе сегодня не ночует в подсобке. Что Рой не лапает её своими липкими руками. Что она вообще там есть, потому что в последнее время, когда он закрывал глаза, её образ начинал расплываться, как дешевая фотография, оставленная под дождем.

Бар встретил его тишиной и тусклым светом неоновой вывески, которая моргала, как больной глаз. Дверь была не заперта. Фрэнк толкнул её плечом и шагнул внутрь.

Внутри играла музыка. Не «Zombie» и не «Creep». Что-то старое, тягучее, как кровь из порезанного пальца. Фрэнк узнал мелодию. «The End» от The Doors. Моррисон выл про убийство отца и трах с матерью. Саундтрек для съезжающей крыши. Для крыши, которая уже съехала и укатилась в канаву.

— Крольчиха? — позвал он, и голос утонул в клубах сигаретного дыма, хотя в баре все пепельницы были пусты.

В бар никого не было. Абсолютно. Ни посетителей, ни бармена. Только ряды бутылок на стойке, поблескивающие в темноте, как солдаты на параде. Фрэнк прошел внутрь, чувствуя, как подошвы ботинок липнут к полу, хотя пол был сухой. Липло к чему-то другому. К страху. На стойке стояла кружка пива, полная, даже пена не осела. Будто её только что налили и поставили для кого-то, кто вышел на минутку. Вышел на минутку лет двадцать назад.

Рядом лежала записка, вырванная из блокнота для заказов. Корявым почерком Крольчихи, тем самым, которым она писала ему любовные записочки («Купи хлеба, зайка. И если увидишь Роя, плюнь ему в рожу»), было выведено:

«Забери меня отсюда. Пожалуйста. Ты единственный, кто видит».

У Фрэнка похолодело внутри. Не от страха — от предчувствия, что червь сейчас получит ответы, которые не понравятся никому. Которые выжгут ему мозги похлеще литра дешевого виски.

— Смешная девчонка, — пробормотал он, засовывая записку в карман куртки. — Решила поиграть? Думаешь, я куплюсь на это дерьмо?

Он вылетел из бара как ошпаренный, вскочил в пикап и погнал к её трейлеру на выезде из города. Мимо проносились биллборды с физиономиями политиков. «Боб Доул — человек дела». Фрэнк сплюнул в окно. Какое, на хер, дело, если у него самого сейчас крыша едет быстрее, чем «Шаттл» на старте, а пальцы дрожат так, что руль выскальзывает?

Дверь в трейлер была открыта. Просто распахнута настежь, и ветер гонял по полу сухие листья. Внутри пахло плесенью и запустением.

— Крольчиха, какого хрена?! — заорал он в пустоту. — Хватит уже этих игр! Выходи, давай поговорим!

Тишина. Телевизор в углу работал без звука. По CNN крутили хронику: Билл Клинтон выходил из вертолета, махал рукой, губы шевелились, но Фрэнк слышал только вой ветра и стук собственного сердца, которое колотилось где-то в горле. На столе, покрытом слоем пыли таким толстым, что можно было писать пальцем, стояла фотография в рамке.

Фрэнк подошел ближе. Руки затряслись, когда он взял её.

Черно-белое фото. Девушка с глазами Крольчихи, одетая в дурацкую клетчатую рубашку с широким воротником, стояла, обняв за талию долговязого парня с длинными волосами. На заднем плане был бар. Тот же самый, мать его, бар, но вывеска гласила: «У Сэма. Рок-н-ролл жив». Под вывеской — плакат с надписью: «Сегодня! Никсон — в отставку! Гранд-фанк-Рейлроуд!» Тот самый логотип, что был у неё на майке.

Фрэнк перевернул фотографию. На обороте шариковой ручкой, той же, что и на записке в баре, было выведено:

«Сьюзи и Томми. 8 августа 1974. В день, когда этот козел ушел. Мы будем жить вечно. P.S. Фрэнк, если ты это читаешь — вспомни, как пахнут апельсины»

Фрэнк выронил фото. Оно упало стеклом вниз, и звон разбитого стекла прозвучал как выстрел. 1974 год. Двадцать один год назад. Ему тогда было двадцать девять, и он слушал в армии дурацкие марши, драил сортиры и мечтал о бабах на картинках, а не о живых девчонках с апельсиновым запахом. Крольчихе сейчас двадцать. В 1974-м её даже в проекте не было. Её мамаша тогда ещё в школу ходила, наверное.

— Сука, — выдохнул Фрэнк. — Какая же ты сука.

Но он не знал, кого обзывает — её или себя. Или всю ситуацию в целом.

Он вылетел из трейлера, как ужаленный. Споткнулся о порог, чуть не навернулся, вскочил в пикап, завел движок и просто сидел, тупо глядя на приборную панель. В голове крутилась только одна мысль, простая и страшная, как удар монтировкой по зубам: «Она умерла до того, как родилась». Или не умерла. Или не родилась. Или всё сразу.

Он рванул обратно. К бару. К «Ржавому Гвоздю». Педаль в пол, стрелка спидометра пляшет за восемьдесят, хотя ночной патруль мог выскочить из-за угла в любую секунду. Но какого хера? Если он уже рехнулся, то какая разница?

Он вылетел на парковку и нажал на тормоз так, что пикап занесло юзом по гравию.

Бара не было.

На его месте стоял пустырь, заваленный мусором, ржавыми бочками и битым кирпичом. Одинокий фонарь, под которым кружилась мошкара, освещал кусок асфальта с трещинами, в которых рос бурьян. Ни вывески. Ни двери. Ни окон. Ничего.

Фрэнк вылез из машины. Ноги подкашивались, но он пошел. Подошел к тому месту, где была дверь — он запомнил этот проклятый порог, через который перешагивал сотню раз. Ничего. Только запах. Легкий, едва уловимый, почти нереальный запах апельсинового сока и дешевых сигарет.

Он упал на колени прямо в грязь и мусор. Зарылся пальцами в землю, будто надеялся откопать вход в этот чертов бар. Нащупал что-то твердое. Бутылку. Старую, зеленую, наполовину ушедшую в землю. Вытащил. «Coca-Cola». Стеклянная. Таких уже лет пятнадцать не делали.

— Сьюзи, — прошептал он в пустоту. — Крольчиха... твою мать, где ты?

Часть третья. Рассвет

Он пробыл там до утра. Просто сидел на перевернутом ящике из-под пива, курил одну сигарету за другой и смотрел, как небо на востоке начинает светлеть. В голове не было ни одной связной мысли. Только обрывки. Запах апельсинов. Её смех. Та майка с «Grand Funk». Старая фотография. Никсон, мать его, подал в отставку. А Фрэнк даже не знал, что в тот день, в августе 1974-го, когда все нормальные люди праздновали, что этот хитровыделанный сукин сын наконец-то свалил из Белого дома, его девчонка, которой тогда ещё быть не могло, уже стояла возле бара «У Сэма» и обнимала какого-то хлыща.

Под утро, когда небо начало светлеть, радио в машине, которое он забыл выключить, зашипело и поймало волну. Фрэнк сначала не обратил внимания, но голос... голос был странный. Старый, потрескавшийся, как пластинка, которую сто раз роняли на пол.

«...а теперь рубрика "Ретро-хит". Ваша заявка из далекого 1974-го. Сьюзи из города Сейлема просит передать песню для своего парня Томми, который уезжает. И передать привет "всему бару "У Сэма". Слушайте и помните: некоторые ночные смены длятся дольше, чем жизнь... И да, Сьюзи, если тот, кто ищет тебя, сейчас слушает — апельсины пахнут сильнее всего на рассвете».

Фрэнк замер. Сейлем. Она никогда не говорила, из какого города. Он и не спрашивал. Мало ли таких Сейлемов в Америке?

И заиграла музыка. Та самая, старая кантри-баллада, которую Фрэнк слышал в баре. «Ghost Riders in the Sky». Версия не современная, а старая, хриплая, будто записанная на бобину где-то в подвале.

Фрэнк закурил последнюю сигарету, глядя на пустырь. Червь сомнения сдох. Его задушили призраки. Растоптали, размазали по асфальту, выбросили в мусорный бак вместе с окурками. Там ему и место! Он не знал, была ли Крольчиха — Сьюзи — убита тем парнем Томми, или просто не пережила тот самый 1974-й, или её душу заперло здесь навечно из-за какого-то дурацкого обещания, которое она дала под кайфом. Он знал одно: она была реальна. Для него. Она пахла апельсинами. Она смеялась его дурацким шуткам. Она просила забрать её.

Он развернул записку, которую всё ещё сжимал в кулаке. Бумага измялась по краям, пока он сидел здесь, но почерк был тот же. Её.

Фрэнк кивнул пустоте, выбросил окурок и поехал домой. Собирать вещи. Если призраки застряли в 1974-м, значит, надо ехать в 1974-й. Он понятия не имел, как это сделать. Может, тот бар открывается только в полнолуние. Может, надо выпить какого-то особого дерьма. Может, просто закрыть глаза и поверить достаточно сильно. Но Крольчиха сказала «забери». Значит, он заберет. Даже если для этого придется проехать через ад, через отставку Никсона, через убойные хиты «Grand Funk Railroad» и через все дерьмовые политические дебаты, которые вещали по ящику в тот год, когда мир был молод, а она была жива.

Радио в машине заиграло снова, на этот раз чистый сигнал. «Kiss from a Rose» — Seal. Хит 1995-го. Фрэнк выключил его к чертям. Он больше не жил в этом времени.

Он жил в 1974-м. Оставалось только туда попасть.

Эпилог

Через три дня Фрэнк купил старый «Шевроле» 72-го года. Тот самый, про который говорил тот тип в ковбойской шляпе. Шляпы, кстати, никакой не было. И типа не было. Был просто мужик, который хотел сбагрить тачку, и Фрэнк отдал за неё половину сбережений.

Он перерыл всю библиотеку в поисках старых газет за август 1974-го. Нашел заметку в городском архиве: «Пожар в баре "У Сэма". Владелец Сэмюэль Бейкер, 54 года, и посетительница Сьюзан Майлз, 19 лет, погибли в огне. Причина возгорания не установлена. Томас Уилсон, 22 года, доставлен в больницу с ожогами, от госпитализации отказался, исчез в неизвестном направлении».

Томми. Тот самый хлыщ с фотографии. Выжил, сука. Свалил в закат.

Фрэнк сложил газету в бардачок «Шевроле». На заднее сиденье кинул пакет апельсинов. Очистил один, вдохнул запах. Тот самый.

В ночь полнолуния он снова приехал на пустырь. Встал на том самом месте, где раньше был вход. В машине играло радио, настроенное на волну, которой уже не существовало. Оттуда доносились помехи, обрывки старых новостей: «...Никсон покидает Белый дом...», «...последние новости из Вьетнама...», «...группа Grand Funk Railroad собирает стадионы...».

Фрэнк закрыл глаза. Достал из кармана ту самую истлевшую записку. Поднес к губам.

— Я здесь, Крольчиха. Я пришел. Выходи.

Он открыл глаза.

Бар был. «У Сэма». Рок-н-ролл жив. Неон моргал, из дверей валил дым, играла музыка. Настоящая, живая, долбаная музыка 1974-го. «We're an American Band» — «Grand Funk Railroad».

Дверь открылась. На пороге стояла она. В той самой клетчатой рубашке, с апельсином в руке.

— Долго же ты, Фрэнки, — сказала Крольчиха. — Я уж думала, не дождусь.

Фрэнк шагнул внутрь. Дверь за ним закрылась.

На пустыре остался только старый «Шевроле» с включенным радио. Из динамиков шипело:

«...передаем экстренное сообщение. Сегодня ночью, ровно в 2:15, зафиксировано кратковременное искажение пространственно-временного континуума в районе старой промзоны. Очевидцы сообщают о звуках музыки и запахе апельсинов. Наш корреспондент...»

Помехи. Треск.

А потом снова заиграл 1995-й год. «Waterfalls» TLC. «Don't go chasing waterfalls...»

Но Френку уже было не до этого.

Его самого уже здесь не было.

Он наконец-то вернулся к своей Крольчихе.