Грустные вещи Моцарта

  Ветер трепал прически матерей. Они на короткий период теряли из виду своих третьеклассников, которым этого хватало, чтобы попихаться и что-нибудь сломать.
  Депримов любил курить на балконе, наблюдая, как школьники идут в школу. Многих он узнавал, наблюдал как они взрослеют с каждым годом. Один из классов он помнил с первоклашек, которых родители с бантами и цветами вели за руку 1 сентября. А сейчас эти уже усатые, но ещё не рогатые лоси самоутверждались друг перед другом, травя летние байки уже почти мужскими голосами.
  Девчонки, к седьмому классу грубевшие и щеголяющие разученными перед зеркалом матерными словами, ближе к выпуску нежнели и набирались опыта. Восьмиклассницу Цоя среди них уже было не найти. Она, пятидесятилетняя, и, уже, наверное, разведенная со своим первым пэтэушником и похоронившая своего второго, осталась там, в начале восьмидесятых.
  Песня осталась и сейчас вспомнилась, просясь в задуманный в предутренней дрёме сборник. Несмотря на то, что Лагутенко сыграл и спел её лучше, та, старая, впитала в себя то время и тот возраст, когда Депримов играл её на гитаре, даже сквозь прикрытые веки чувствуя взгляды девушек. Но именно их доступность отталкивала. Отравленный воспитанием и книжками, он ждал иного. Вселенная обухом опустилась на него в переполненном автобусе. Он стоял рядом с ней как раз на пути движения финансовых потоков автобуса. Передавая очередной транш, осмелев, подставил под её ладонь свою и, получив от неё звон мелочи на сдачу для вовремя передавшего за проезд хорошего человека, как бы случайно задержал её ладонь в своей.
  Он был честен с девушками. Расставаясь, старался объяснить. Тем не менее, это вызывало у них возмущение гораздо большее, чем то, как грубо и просто делали это его приятели: девушки доверяли ему больше. Но никогда, никогда он не ощущал большей свободы, как после расставания с девушкой по его инициативе.
  Ко второму ребенку Депримов оброс таким количеством несвобод, что в лечебных целях научился радоваться мелочам, таким как морозный воздух с утра после резкого ночного похолодания и лажающий на баяне мужик в подземном переходе. Свобода – это то, что у меня внутри. Эта песня тоже пойдет в сборник, но не в оригинале Кипелова, а в перепевке Шнура. Сочетание хриплого речитатива в куплете со звонким голосом в припеве украсило песню.
  Шнур убил недавно предметным анализом Моцарта. 23-й концерт для пианино с оркестром Депримову даже понравился. Ещё больше он заходит, когда появляется неожиданно, выбираемый функцией Random. Волшебное слабое фортепиано в глубине щемит внутри какую-ту незнакомую мышцу, предназначенную явно не для реагирования на музыку. Депримов по ярким отрывкам из детства считал музыку Моцарта сочной и радостной. И сонатами хотел поднять себе настроение. Но эта почти осязаемо проникающая в мозг меланхолия очень понравилась. Обогатила.
  Одновременное существование в телефоне Депримова и в мире вообще грустных вещей Моцарта и мрачных текстов «Центра» накладывалось друг на друга и заставляло лицо Депримова расплываться в необъяснимой для прохожих улыбке. «Да, кстати. Как её звали-то? – Жизнь…». Мощно. Почему такой отзыв вызывали наркоманские темы для ни разу не пробовавшего и уже взрослого Депримова было не понятно. Ну не искусство же! Хотя может быть именно искусство. И со временем только оно и останется?
  Вон The Retuses поют на стихи Есенина под какие-то игрушечные гитары. 4 аккорда, манерное вокальное решение, но в «Письме к женщине» энергетика через край. И апогей, нагнетаемая заранее концентрация этой тихой истерики в последнем слове: «… знакомый ваш, Сергей Есенин». Пример того, как можно малыми средствами из знакомого материала сделать вещь.
  Грамотное, дозирование вливание в материал новых оттенков, а порой и цветов, если удавалось, то доставляло затмевающее мир удовольствие. «Jockey full of Burbon» Тома Уэйтса была хороша и у самого безалаберного и ненапрягающегося Тома. Но корейка Na Yoon-sun перепела её на все лады, используя все тембры своего джазового голоса и раскрыла в песне новые дали. Друзья странно смотрели на Депримова, когда он качал головой в ритм этой прыгающей, но статичной мелодии.
  Такие непростые вещи как лекарство Депримов слушал часто. Особенно хотелось лечится после простой исконно русской многодневной пьянки на отцовской родине в маленьком умирающем уральском шахтерском поселке.
  Попробуйте на выезде из мегаполиса в поля на закате включить «Любэ». Чувство, что это твоё, ты здесь и ты отсюда плавно накрывает с каждым новым стогом сена за окном вагона. Особенно, «Не для меня». Кажется, что если бы «Любэ» пропало, то лет через 50 все бы считали, что это народные песни. И лучше плацкарт. В купе совсем другие люди, более закрытые. А в плацкарте полвагона разговорчивых пенсионерок в том возрасте, до которого пенсионеры не доживают. Депримов любил поболтать под настроение. Иногда открывались бездны и интересные судьбы, тяжелые как история страны. Живите долго.
  Live long, одна из лучших песен The Kings of Convenience начинается соло на трубе и через череду прекрасных гармоничных ходов прорывается припевом из этих двух слов. Очень просто. Но Депримов только после того, как услышал это, захотел вот так… Молодцы парни. Такими простыми средствами поднимают такие гармонии.
  Бумбокс на концерте поразил этим же. Диджей, гитара и голос и такой драйв! «Почути» - всё гениальное просто. Когда они добавили мощи в саунд, это стало повтором повтора, безликой клубной музыкой. Причем песни те же самые! Только аранжировки потяжелее.
  Украинцы вообще очень музыкальны. Даже «Виагра», видеоряд которой не даёт проникать в мозг сигналам от ушей, в лучших номерах хороша и мелодична. Плюс любимая слушательницами антимужская агрессия. Когда после второго куплета солистка на коленях истерично и протяжно кричит «Пошел вон!» в одноименной песне, это доставляет…
  В своё время Депримов приторчал с распетого на два голоса классического  номера «Мельницы». «Пока не умерла, пока не умерла!». Умеют девчонки, молодцы!
  Сборники множились. Они заполняли телефон, потом компьютер, потом внешний диск, купленный специально для этой цели. Депримов уже не просто слушал музыку — он её организовывал. Это стало его тайной работой, его вечерним ритуалом, когда дети засыпали, а он надевал наушники и погружался в бесконечный процесс сортировки чужого гения.
  Иногда ему казалось, что он строит Вавилонскую башню из песен. Она росла, ветвилась, обрастала внутренними переходами и потайными комнатами. В этом здании можно было жить. И Депримов жил.
  Особенно удался сборник «Европейское утро таксиста». Он начинался с «Tango in Harlem» группы Touch&Go. Эта вещь была как глоток газировки с сиропом — сладкая, шипучая, с привкусом чужого праздника. Танго, которое не совсем танго, Харлем, который скорее Париж, и этот женский голос, лениво перебирающий слова, как будто она разглядывает своё отражение в зеркальной витрине ночного кафе. Депримов представлял, как едет в такое утро по пустому городу, за окном серо, а в магнитоле — вот это. И сразу появляется надежда, что день будет хорошим.
  Следом шла «Twisted Cupid» от Slow Train Soul. Здесь всё было иначе. Низкий, томный, почти больной вокал, бит, который не торопится, а ползёт, как патока по холодному стеклу. Купидон, который напился и стреляет куда попало. Депримов усмехался: его собственный Купион давно уже либо в запое, либо на пенсии. Но песня цепляла не этим, а тем, как можно из простых слов и замедленного ритма сделать почти осязаемую атмосферу. Бар, в котором ты один, и ты уже не ждёшь никого, но бармен всё равно наливает.
  «Parallel Line» The Kings of Convenience легла в сборник идеально. Эти норвежцы вообще были мастерами тишины. Депримов любил их за то, что они умудрялись петь громко, не повышая голоса. В Parallel Line было то самое чувство, которое он испытывал всё чаще: мы все идём параллельными линиями, видим друг друга, но никогда не пересекаемся по-настоящему. Или пересекаемся на секунду, как в том автобусе много лет назад, а потом снова расходимся. Эрленд и Эйрик пели об этом так просто, что хотелось плакать. Но плакать было нельзя — дети спали за стенкой.
  Иногда, правда, сборники получались совсем другими. Например, «Память, которая не моя». Туда Депримов собирал песни, которые он не застал в их время, но которые почему-то отзывались так, будто он прожил их сам.
  Главной там была «За того парня». Он долго выбирал между Лещенко и Магомаевым. У Лещенко было больше надрыва, больше той самой советской тоски, которая уже ушла, но оставила след в генах. У Магомаева — благороднее, ровнее, как парадный портрет. В итоге оставил обоих. Потому что это была песня не про войну даже. Про тех, кого нет, и про то, что мы за них. Депримов ловил себя на мысли, что, слушая это, он чувствует связь с тем умирающим шахтёрским посёлком, с теми старухами в плацкарте, с той страной, которой уже нет. И это было не идеологией, а просто... кожей.
  Парадоксально, но рядом с этим в сборнике стоял Гришковец — «Черно-белое кино». Гришковец вообще не пел. Он говорил. Но в этом говорении было столько музыки, сколько иным певцам не снилось. Он говорил про детство, про бабушку, про чёрно-белый телевизор, и вдруг понимаешь, что это и есть то самое творчество, о котором Депримов мучительно думал каждый вечер. Не надо выдумывать. Надо просто честно рассказать про свою жизнь. И она станет искусством. Почему же так страшно это сделать?
  Почему проще перебирать чужие песни, чем написать одну свою строчку?
Ответа не было. Была только «Мельница». Хелависа пела «А если бы он» — про то, как могло бы быть, если бы он вернулся. Или не вернулся. Или выбрал другой путь. Голос взлетал над гитарами, и Депримов думал: вот она, магия. Несколько аккордов, древняя мелодика, почти фолк, и ты уже там, в этом «если бы». Ирландия? Россия? Неважно. Важно, что это работает. И работает до мурашек.
  С исландцами из группы Mum было сложнее. Депримов наткнулся на них случайно, через саундтрек к засмотренному до нахождения смыслов, которые не закладывал автор фильму Wicker Park. «You have a map of the piano» — странная, ломаная, детская и взрослая одновременно. Пианино, которое звучит, как игрушечное, электроника, похожая на звуки пробуждающегося леса, и женский шёпот. Депримов не понимал ни слова, но чувствовал, что это про что-то очень важное. Про то, что у каждого есть карта. Карта его души. Просто не все умеют её читать. У Моцарта была такая карта. У Шумова из «Центра», наверное, тоже. А у него?
  Он полез в интернет читать текст. Оказалось, там были слова про то, что у тебя есть карта пианино, но ты всё равно теряешься в нотах. Депримов рассмеялся. Вот точно. Карта есть, а заблудиться легче лёгкого.
  И тут, в этом смехе, пришло облегчение. Он понял, что его сборники — это и есть его карта. Его способ не заблудиться. Его способ оставить след. Может быть, это и не творчество в высоком смысле. Может, он просто библиотекарь в мире звуков. Но без библиотекарей книги рассыпаются в пыль. Без слушателей песни умирают.
  А есть ещё Tiger Lillies. Эти трое безумцев из Лондона, похожие на клоунов из страшной сказки. Их «Dribble» — это вообще невозможно описать словами. Стеклянный голос Мартина Жака, который поёт про слюни (да-да, dribble — это слюни), скрипка, играющая как будто с похмелья, и этот театр абсурда, от которого одновременно смешно и жутко. Депримов ставил эту песню, когда чувствовал, что жизнь слишком серьёзна. Она лечила. Потому что если можно спеть про слюни так пронзительно, значит, нет ничего такого, о чём нельзя было бы спеть. Значит, можно петь про всё. Про ветер на школьном дворе, про восьмиклассницу Цоя, про усатых лосей, про свою несвободу, про Моцарта, который вдруг оказался грустным.
  Однажды ночью, переслушав очередной составленный за день сборник, Депримов вдруг отложил наушники. Достал старый блокнот, в котором не писал лет десять. Открыл первую страницу.
  Ручка замерла.
  Что писать? Как? С чего начать?
  И тут в голове заиграло «Parallel Line». Тихие гитары, шёпот. И слова: «Living in a parallel line, I'll never find the chance to cross the one I'm on».
Жить на параллельной линии. Никогда не пересечься.
  Он выдохнул и написал:
  «Ветер трепал прически матерей...»
  Дальше пошло само. Не про любовь-кровь. Про то, что видел. Про школьников, про автобус, про свободу после расставаний, про морозный воздух, про «Легенду» «Центра», про то, как Шнур убил его анализом Моцарта. Про всё сразу.
  Он писал два часа. Исписал пять страниц убористым почерком. Когда закончил, за окном уже серело.
  Депримов перечитал написанное. Это было коряво. Это было несовершенно. Это было бесконечно далеко от Моцарта, от «Мельницы», даже от Гришковца.
  Но это было его.
  Он закрыл блокнот и улыбнулся.
  Это было совсем не страшно. Было просто продолжением того, чем он занимался всё это время, — попыткой удержать ускользающее, разложить по полочкам хаос, найти порядок там, где его нет. Как в музыке. Как в жизни.
  Теперь оставалось только решить, в какой сборник положить эту новую, странную, пока ещё безымянную вещь.