Пневма пепелищ

Вот вы сидите на шатком табурете в моей каморке, щуритесь от едкого дыма плавильных печей и, держу пари, думаете: неужто ради этого стоило ехать за тысячи лиг в самое чрево Нижнего Города? Неужто этот сутулый, прокопченный старик Игнат, от которого за версту несет серой, пережженной костью и кислым квасцом, и есть тот самый человек, что поведает вам из первых уст о величайшем расколе в истории Гильдии Стеклодувов?
Отвечу вам: вы не ошиблись дверью. Да, я всего лишь лепщик дешевых аптекарских колбочек, я не мудрец и не провидец. Но в древних трактатах о Пневме сказано: тот, кто до конца постиг природу хотя бы одного выдоха, способен уловить дыхание всего живого.
Моя жена, Ракель... О, с женщинами не спорят об отвлеченных материях! Она заявляет: «Игнат, твои высокие раздумья о Ремесле не оплатят нашей невестке билет на дилижанс! Нашим сыновьям нужны подмастерья и чистый поташ, а не твоя философия! Разве в книгах сказано, где взять денег на кусок мяса к воскресному столу? Какая девица пойдет замуж в наши пропахшие гарью норы, где люди не видят небес, а лишь своды подземелий да пьяных шлакочистов?» В чем-то она права. Кому-то надо думать о приданом. Но ведь должен же кто-то думать и о Смысле! Первое — то, что я отец, а второе — я стеклодув, и это дает мне право судить о том, что значит нести в себе раскаленную суть Ремесла.
Кстати, вы не принадлежите нашей Гильдии? Я не говорю, что вы похожи на мастера, выдохнувшего легкие в раскаленные трубки, упаси боже, но у вас такой пытливый взгляд и вы задаете столь проницательные вопросы... Я подумал, а вдруг в вашей родословной затесался кто-то из тех, чьи пальцы навсегда сохранили ожоги от раскаленных стальных стержней?
Попробуйте-ка наше мясо, запеченное в золе, — Ракель готовит его лучше всех на седьмом ярусе. Вы пальчики оближете! Еду нам доставляют с Верхних Земель, в особых герметичных туесах и, разумеется, по особым, грабительским ценам. То, что я вам рассказываю, — это лишь прялость для аппетита, чтобы подготовить ваше горло к главному глотку пламени.
Мы все на седьмом ярусе — мастера старой закалки, ортодоксы. Мы соблюдаем древний устав Базельской конвенции, мы верим, что дыхание первично, а форма — вторична. А наш Мастер Иов — он из тех, кто может проследить родословную своего стеклодувного клейма до времен Первого Горна. Вы улыбаетесь? Вы, должно быть, слышали, как мы меж собой называем его? Великий Печной Мастер. Снова усмешка. Вы думаете: этот Игнат и семьдесят семей его соседей по ноздреватым пещерам, кое-как сводящие концы с концами, — и вдруг их старшина зовется Великим Мастером? А почему бы и нет? Разве для подлинного величия требуется грамота из Имперской Канцелярии? Для меня Мастер — это тот, кто судит не по букве, а по духу. Вы же слышали, как Иов решал споры во время Всемирного Совета Гильдий?
Дайте я расскажу вам один случай. Лет пять назад, накануне Праздника Первого Сосуда, случилась напасть. Груз чистейшего багрового кварца, заказанный двадцатью семьями из Дальнего Пригорода (да-да, у пещерного города есть окраины!), просел под грунтовыми водами. Мешки отсырели. И что еще хуже, когда стеклодувы вскрыли холстину, они обнаружили, что на кристаллах кварца выступили темные, бурые пятна — следы неведомой плесени. А по своду законов нашей Гильдии кремнезем, тронутый порчей, считается «непрозрачным», то есть нечистым, негодным для Праздника. Люди пришли к нам в отчаянии. Они небогаты. У них нет запасов. А стеклодув, не выдувший праздничный кубок в день Первого Сосуда, — это не мастер, а просто жалкий ремесленник, человек, потерявший связь с огнем. Конечно, любой среднерукий старшина взял бы стальной стержень, раскалил его, ударил бы по спрессованному запятнанному кварцу — и тот бы разлетелся вдребезги. Строгий закон ищет повод разрушить сомнительное. Но наш Иов взял деревянную, тяжелую киянку из ясеня. Он ударял по мешкам мягко и плотно, прислушиваясь к звуку. Затем он сказал: «Дерево ищет то, что способно резонировать, сталь — то, что способно расколоться. Песок из-за этих пятен затуманится при плавке. Стенки ваших сосудов не будут кристально прозрачны, в них заклубится муть болот. Но они останутся прочными. Я объявляю этот кварц годным. Идите и выдувайте ваши кубки!»
Понимаете ли вы высоту этого решения? Можно было следовать мертвой букве, а можно было прочесть суть материала. Муть — это не изъян, муть — это история, прожитая камнем. Вот почему мы верили в Иова.
Но вернемся к Великому Совету. Вы слышали о движении «Изначального Огня»? О людях, кричавших, что мы слишком расслабились на безопасных нижних ярусах, что пора возвращаться на поверхность, к жерлам настоящих, диких вулканов, откуда пошло наше ремесло? Проповедники кричали: «Долой спокойствие! Вернем себе Великие Жерла!» Канцлер Верхних Ярусов не поверил своим ушам: «Вы хотите вернуться на земли, которые теперь заняты племенами Нетопырей и служителями холодного металла? Эти дикари почитают наши былые печи за святыни! Если вы сунетесь туда, будет бойня!» И в отместку за наши претензии Канцлер закрыл для стеклодувов все гильдейские собрания в Верхнем Городе. Делегатам, съехавшимся со всей Ойкумены, некуда было деваться. Куда же еще ехать, как не в наши глубокие подземелья, где стража бывает редко? Правительство милостиво позволило нам, пещерным кротам, принимать у себя гостей.
Вы представляете, что это было? На каждом континенте, в каждом островном ханстве есть своя горстка стеклодувов. И все они приехали! Аристократы с Изумрудных Островов, дышащие только очищенным озоном; суровые кондотьеры, выдувающие стеклянные шары в форме человеческих черепов; бродячие подмастерья в лохмотьях, молящиеся на каждый кусок хрусталя. Правительство постановило: селить всех у себя, распахнуть дома настежь. В итоге мой брат был вытеснен в сарай с углем, а в нашей кухне расположилась свита Мастера из Сьерра-Магмы. Я боялся зайти в собственную ванную.
И вот однажды ночью я открываю дверь водогрейни, и сердце прыгает к самому горлу. У корыта стоят три существа... Багрово-бурые глыбы, сложенные из пористого шлака и застывшей лавы. Внутри их неровных тел пульсирует багровый свет, точно в раскаленных углях. У них нет ни лиц, ни конечностей. Ни глаз, ни тем более губ! Из щелей в их панцирях сочился едкий дым. На мой вскрик прибежал старший сын, Яков. — В чем дело, отец? Я дрожащим пальцем указал на сгустки шлака. — А, это Племя Пепла, — спокойно сказал сын. — Делегаты с Выжженного Материка. Остальные трое сейчас в умывальне мастера Лота. — Делегаты?! Ты хочешь сказать, что они — выдувальщики стекла?! Но они не похожи на людей! У них нет губ! У них нет легких! Закатив глаза, Яков бросил: — Отец, ты такой ретроград. Ты же сам говорил мне, что изменчивость — наше главное оружие. Если они приняли другую форму ради выживания, разве это преступление? — Никакое не преступление, — ответил я, — но стеклодув должен уметь вдохнуть воздух! У него должно быть лицо, грудь, диафрагма! Где граница? Я старомоден, но для меня она проходит здесь.
На первом заседании делегаты чуть не передушили друг друга. Аристократы в масках морщились: «Они же просто куски вулканического камня! Разве могут они претендовать на место в Гильдии Дыхания?» Тут к кафедре — если можно так назвать нагромождение наковален — поднялись представители Племени Пепла. А переводил их скрипучий, сыплющийся язык не кто иной, как мой сын Яков. — Почему мы не можем быть стеклодувами? — спросили шлаковые глыбы через Якова. — Потому что у нас нет плоти? — Потому что Стеклодув, прежде всего, должен быть Человеком! — взвизгнул старший надзиратель из числа ортодоксов. — Тот не может выдуть стекло, кто не рожден матерью из плоти и крови! — А откуда вам знать, кем были наши матери? — ответили Племена Пепла. И они поведали историю, от которой даже самые чванливые мастера замерли в оцепенении.
Сотни лет назад их предки — обычные костлявые мастера в кожаных фартуках — были изгнаны на Выжженный Материк. Там обитали дикие, безжалостные существа, не знавшие огня иначе как средства разрушения. Сначала стеклодувы покорили их искусством, построили им мануфактуры, научили плавить цветную смальту. Материк расцвел. А потом, как водится, случился голод, затем мор, потом война. Дикари спросили себя: «Кто виноват?» Ответ был готов: мастера, работающие за огненными барьерами, пришельцы, чужаки. Началась резня. Людей сбрасывали в кратеры вулканов, бросали в раскаленную желчь гейзеров, замуровывали в шахтах. И так век за веком. Пока стеклодувы не изменились. Плоть сгорала, легкие обращались в труху, губы обугливались, но их духовная суть — та самая Пневма, та самая неодолимая потребность придавать форму хаосу — неистово цеплялась за существование. Они слились со шлаком. Их кровоток заменила лава, плоть стала базальтом. Они стали живыми осколками печей, в которых их сжигали. — Разве преданность ремеслу измеряется розовой кожей? — спросил базальтовый делегат. — Кому вы верите — физиологии или тем, кто вынес сквозь пылающие века суть вашего выдоха?
Среди мастеров началась настоящая буря. Кто-то орал про биологические виды и правила гильдии, кто-то требовал проверить их легочный объем... И тогда один из Племени Пепла поднялся на главный помост. В грохочущем хаосе он приблизился к открытому устью дежурной плавильной печи. Он опустил свой культяпый каменный отросток в булькающую, бело-золотую массу жидкого стекла, намотал каплю на конец стальной трубки, а затем... Затем он не прикоснулся губами к другому концу. У него не было губ. Племя Пепла просто вобрало трубку в свое пористое, раскаленное тело и начало вибрировать. Это не был выдох — это было внутреннее пение самого естества. Вибрация пронизанного болью и жаром камня передалась расплавленной капле. Стекло начало раздуваться. Оно росло, пульсировало, образуя совершенную, немыслимую по красоте сферу, стенки которой были тонки, как предрассветный мрак, и переливались всеми цветами выстраданного тысячелетиями пепла. Сфера дрожала в воздухе, и внутри нее звучал тысячеголосый стон сгоравших людей, претворенный в идеальную гармонию.
Зал оцепенел. Мастер Иов поднялся со своего места, почесал свой длинный нос и сказал лишь одно: — Что есть дыхание стеклодува? Это не кислород из плотских мехов поршневого тела. Выдох — это передача искры от души к неподвижной материи. Это способность превратить раскаленную боль в осмысленную форму. Тот, кто добровольно несет это бремя и эту горечь, тот и есть Мастер. Совет, преодолев шок, проголосовал за то, чтобы признать людей из Племени Пепла истинными Стеклодувами.
Канцлер, конечно, вскоре разогнал наш совет, перерезав поставки провизии и прислав стражей с алебардами. И все разъехались. Затея с возвращением к Изначальному Огню рухнула, и слава богу. Мы остались здесь, в подземельях, выдувать наши маленькие склянки, надеясь пережить еще одну темную Эпоху.
Но знаете, что самое поразительное? Мой Яков. Мой мальчик уехал с ними. С Племенем Пепла. Шлаковые люди оплатили ему обучение на Выжженном Материке, где он будет постигать тайну беззвучного, вибрирующего пения. О невестке он до сих пор не пишет. Иногда я сижу здесь, мну в пальцах ком остывшей смолы и думаю: доведется ли мне когда-нибудь нянчить внука, похожего на кусок пемзы с прожилками лавы? Впрочем, может быть, форма не имеет значения? Главное, чтобы стекло было прочным. Да, главное, чтобы оно не разлетелось, когда мастер ударит по нему деревянной киянкой.