У него колени ноют

В городе Милтон-Фоллс, штат Мэн, население которого по последней переписи составляло тысяча двести тридцать четыре души, жил человек по имени Эверетт Пибоди. Это был тощий, сутулый мужчина с вечно взъерошенными рыжеватыми волосами и глазами навыкате, из-за чего он походил на удивленную лягушку. Эверетт жил на отшибе, в старом доме с облупившейся белой краской, на Пайн-стрит, где фонари горели через один, а асфальт кончался ровно там, где начинался его участок, переходя в разбитую гравийку, поросшую подорожником.

Все знали, что Эверетт Пибоди разговаривает сам с собой. И не просто бормочет под нос, а ведет полноценные, эмоциональные беседы.

— Ну давай, — слышали соседи сквозь тонкие стены, когда проходили мимо его дома по утрам. — Холодновато сегодня, а? Мороз по коже.

И тут же, другим, более высоким тоном, почти капризным:

— А ты надень свитер, который мать вязала. И не ной, ради бога.

Сначала на это не обращали внимания. «У каждого свои тараканы», — говорила миссис Эпплгейт, заведующая аптекой, зажимая нос при виде Эверетта, который пах сыростью и старым плюшем, но аккуратно платил за снотворное и бинты. Потом, когда в пятьдесят восьмом Эверетт потерял работу на лесопилке (производительность упала, потому что он постоянно препирался с кем-то невидимым у станка, а начальник смены, старый Майк Хупер, однажды заявил: «Слушать его базары хуже, чем циркулярку без глушителя»), его пробовали лечить. Доктор Харрисон из городской больницы, усталый человек с пятнами пота под мышками белого халата, прописал ему белые маленькие таблетки и сказал его сестре Грейс, которая приезжала раз в месяц из Бангора на дребезжащем «Шевроле»: «Шизофрения, параноидального типа. Но не буйный. Абсолютно. Просто слуховые галлюцинации. Внутренний диалог. Лекарства только для того, чтобы он спал, а то соседи жалуются на ночные разговоры».

Таблетки Эверетт выкинул в сортир — тот самый, дощатый, во дворе, — а сестре объяснил, что с ним все в порядке, просто он беседует со своим другом.

— Другом? — переспросила Грейс, нервно теребя сумочку и косясь на темный коридор, ведущий на кухню, откуда пахло чем-то кислым и мясным одновременно.

— Ну да, — ответил Эверетт, и его лягушачьи глаза моргнули с неприятной медлительностью. — С Джорджем. Он живет здесь, в подвале. У него плохо с коленями, знаешь ли. Сырость. Ревматизм, как у покойного отца. Я ему грелку приношу иногда.

Сестра уехала, велев ему пить побольше молока и поменьше смотреть черно-белый телевизор, который ловил всего один канал — WGME из Портленда — и постоянно рябил, особенно в дождь. Врачи в конце концов махнули рукой. Человек одинок, никого не трогает, платит налоги — ну и пусть болтает. Это просто неизлечимая часть его характера. Так и записали в карточке: «Хроническое состояние. Социально адаптирован минимально. Рекомендовано: регулярное наблюдение у врача».

В городе Милтон-Фоллс вообще-то иногда пропадали люди. Но это никого особенно не тревожило. Милтон-Фоллс был дохлым городком, как говорил шериф Доннелли. Молодежь уезжала в Портленд или Бостон, где была работа. Старики умирали. Семьи снимались с места посреди ночи, оставляя дома с заколоченными окнами, когда приходили повестки из банка. Если Джон Хэрмон не вернулся из леса, а Билл Хендерсон-старший вдруг продал дом и уехал во Флориду, никому и в голову не приходило связать эти события. Статистика миграции — она такая: люди приезжают, люди уезжают. Иногда забывают попрощаться.

В семидесятых в Милтон-Фоллс стало потише. Завод по разделке рыбы закрылся окончательно. По радио передавали аудиокниги — Киплинга или «Войну миров» Уэллса, — и Эверетт иногда сидел на крыльце в старом кресле-качалке, которое качалось само по себе, даже когда он замирал, и слушал «Книгу джунглей», шевеля губами. Он явно комментировал про себя похождения Маугли. Соседские мальчишки его немного побаивались и дразнили «Пибоди-дурак» или «Эверетт-беседа», кидая камешки в его покосившийся забор. Но один мальчик, Томми Гаррет с Пайн-стрит, 22, испытывал к Эверетту странное, нездоровое любопытство. Томми было десять, и он любил истории про монстров, комиксы про вампиров и страшные истории у костра. Он считал, что старик Пибоди — это просто местный чудак, вроде персонажа из Стивенсоновского «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», которую передавали по радио с продолжением.

Однажды, в конце октября, когда ветер срывал с кленов последние листья и небо было цвета грязного свинца, а по радио обещали первый снег, Томми полез в заброшенный сарай на границе участка Пибоди. Он думал, что старик уехал в город за продуктами — автобус уходил в одиннадцать утра от старой аптеки, и Томми видел из окна своей спальни, как Пибоди, в своем неизменном сером пальто с чужого плеча, ковыляет к остановке. Но Эверетт не уехал. Или вернулся раньше. Томми замер, услышав голоса прямо за тонкой фанерной стеной сарая, пахнущей прелой стружкой и мышами. Он прильнул к щели.

Эверетт стоял у открытого люка в подвал своего дома. Люк был черен, как провал в преисподнюю, и оттуда тянуло запахом, который Томми не мог описать, но который заставил его желудок сжаться в кулак: запах старого мяса, формалина, болотной тины и еще чего-то сладковато-гнилостного, как бывает, если разрыть старую могилу.

— Ну что, Джордж, — ласково говорил Эверетт, почесывая щетинистый подбородок. — Вечером дождь обещали. Твои ноги опять разнылись?

Томми затаил дыхание. Из подвала донесся звук. Мокрый, чавкающий, шаркающий звук, словно кто-то очень тяжелый и очень старый переступил с ноги на ногу по илистому дну, и при этом что-то влажно хрустнуло. А потом раздался голос. Он был низким, вибрирующим, он шел не из легких, а прямо из земли, заставляя доски сарая и кости самого Томми мелко дрожать.

— Дождь — это хорошо, Эверетт. Дождь смывает. Дождь делает мясо мягче, вымачивает горечь. Ты обещал мне сегодня гостя. Маленького, шумного. Я устал от тишины.

Эверетт улыбнулся. Томми никогда не видел такой улыбки у человека. В ней не было ничего человеческого — только радость услужливого, преданного слуги, который наконец-то угодил хозяину.

— Конечно, Джордж. Я уже приглядел, — кивнул Эверетт, и его кадык дернулся. — Мальчишка с Пайн-стрит. Рыжий такой, конопатый. Говорят, ищет потерявшуюся кошку, все по кустам лазает. Я его покличу, скажу, что видел полосатую у сарая, а ты уж сам...

Томми хотел закричать. Но горло свело ледяным спазмом, будто он хватил ледяной воды. Он хотел бежать, но ноги приросли к земле, провалились в труху и опилки.

Эверетт вдруг замер на полуслове. Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону сарая. Его лягушачьи глаза, мутные, с желтоватыми белками, остановились прямо на щели, за которой стоял Томми. Он не мог видеть его сквозь доски. Но он знал.

— О, — сказал Эверетт обычным, будничным тоном, каким говорят «О, масло забыл купить». — Джордж, кажется, у нас гость.

Из подвала донесся смех. Это было не «ха-ха-ха». Это было «ХРУСТ-ХРУСТ-ШЛЁП» — звук, похожий на то, как если бы разлагающаяся туша тюленя вдруг начала хохотать, перекатываясь в прибое.

Томми рванул. Он вылетел из сарая, снес плечом гнилую дверь, перемахнул через покосившийся забор Пибоди, врезался в куст шиповника, расцарапав лицо в кровь, и выбежал на Пайн-стрит. Он бежал к своему дому, спотыкаясь и воя, размазывая по лицу капли крови из царапины на щеке.

Мать Томми, Джанет Гаррет, полная женщина с накрученными на бигуди волосами, услышав его крики, выскочила на крыльцо, вытирая руки о фартук.

— Томми! Боже мой, Томас Эдвин Гаррет! Что с тобой?!

— Там! У Пибоди! — заорал мальчик, трясясь в крупной дрожи, его трясло так, что зубы стучали в ритме отбойного молотка. — Он не сам с собой разговаривает! У него там, в подвале... ОН ТАМ! ЖИВЕТ КОЕ-КТО! Огромный! Страшный, мама! Он... он жрет людей! Я слышал! Они про меня говорили!

Мать прижала его к себе, гладя по голове, чувствуя, как колотится его сердце. Она смотрела поверх его перепачканной макушки на дом Эверетта Пибоди. Старик как раз вышел на крыльцо и стоял, задумчиво глядя в их сторону. Он помахал рукой. Просто помахал, как машут знакомым, чуть виновато, мол, что это мальчик так кричит, не ушибся ли?

— Тише, милый, тише, — зашептала Джанет. — Это просто мистер Пибоди. Он не в себе, ты же знаешь. Ему лечиться надо, а он таблетки не пьет, дурак старый. Тебе показалось, там никого нет. Страшное показалось. Он просто разговаривает сам с собой. Всю жизнь разговаривает. Все об этом знают.

— НЕТ! МАМА, Я ВИДЕЛ! ОН ГОВОРИЛ С НИМ! С ТЕМ, КТО В ПОДВАЛЕ! ОН СКАЗАЛ: ГОСТЬ! ЭТО Я БЫЛ ГОСТЕМ!

Мать покачала головой и улыбнулась соседке, миссис Хэтч, которая тоже вышла на шум в халате поверх ночнушки. Соседка понимающе покрутила пальцем у виска и закатила глаза.

— Беда с этими детьми, фантазия у них, — сказала миссис Хэтч, зевая. — Насмотрится телевизора про вампиров, вот и мерещится всякое.

— Ага, — кивнула Джанет, уводя сына в дом. — Надо будет священника позвать, святой водой окропить. А про этого Пибоди... надо бы в полицию сообщить, что ли? А то мало ли.

— Да брось, Джанет, — махнула рукой Хэтч. — Он безобидный, как муха. Просто чокнутый старик.

В ту же ночь Томми Гаррет исчез.

Утром комната Томми была пуста, одеяло скомкано, а на подоконнике, на тонком слое первой изморози, четко отпечатался след босой детской ноги — след наружу.

Полиция приехала почти сразу, куда ж без нее. Шериф Доннелли, краснолицый толстяк, который больше привык разнимать пьяных драчунов в баре «У Сэма», чем искать пропавших детей, лично пришел к Эверетту Пибоди. С ним был молодой помощник, Кевин, который нервно крутил в руках блокнот.

Эверетт встретил их на пороге, приглаживая редкие волосы мокрой ладонью. Он улыбался.

— Шериф, какая честь. Проходите, только осторожно, третья ступенька скрипит. Чай будете? У меня есть мятный, сам сушил.

Шериф Доннелли вошел в дом. Внутри пахло старым деревом и той самой кисловатой, мясной вонью, которая, как он решил, идет от протухшего супа. Они осмотрели комнаты. Везде было бедно, но чисто. Кровать застелена, на столе — потертый томик Киплинга, на подоконнике — герань.

— Мистер Пибоди, — начал шериф, вытирая пот со лба огромным клетчатым платком. — Мальчик пропал, Томми Гаррет. Вы его вчера не видели?

— Видел, — спокойно ответил Эверетт. — Он бежал мимо моего забора вечером. Лицо в крови было, видимо, упал. Я ему помахал. А он даже не ответил. Молодежь нынче невежливая, верно?

Помощник Кевин записал.

— А можно нам в подвал заглянуть? — спросил шериф, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — На всякий случай. Может, он туда залез играть.

Эверетт замер ровно на одну секунду. Слишком долгую для естественной паузы.

— В подвал? — переспросил он, и его лягушачьи глаза округлились. — Зачем? Там же сырость, крысы. И потом... там мой друг живет. Джордж. Он не любит чужих.

Шериф и помощник переглянулись.

— Друг? — переспросил Кевин.

— Ну да, — Эверетт доверительно понизил голос. — Он стеснительный. И у него ноги болят. Вы его не бойтесь, он добрый. Только вы к нему не ходите, ладно? Он расстроится.

Шериф Доннелли понимающе вздохнул.

— Мистер Пибоди, я понимаю, но таков порядок. Мы должны проверить. Откройте, пожалуйста, подвал.

Эверетт посмотрел на него долгим взглядом. Очень долгим. В глубине его зрачков шевельнулось что-то, похожее на сожаление. Или на предвкушение. Он пожал плечами.

— Как скажете, шериф. Только я вас предупредил. Джордж не любит чужих. И вы там долго не задерживайтесь, ладно? У него от людей... настроение портится.

Он провел их через кухню, где в раковине стояла тарелка с недоеденным мясом, цвет которого заставил Кевина отвернуться, на улицу и отпер ржавый засов на двери, ведущей вниз. Люк открылся с протяжным стоном петель, и оттуда пахнуло холодом, сыростью и... ничем особенным. Просто подвалом. Землей, камнями, старой картошкой.

Шериф включил фонарь. Луч света уперся в каменные ступени, уходящие в темноту.

— Подождите здесь, — сказал он Кевину и Эверетту, стоявшему у двери с безмятежным лицом.

Шериф спустился. Ступени были скользкими от какой-то слизи. Подвал оказался небольшим, может, футов двенадцать на двенадцать. Земляной пол, каменные стены, сложенные еще при строительстве дома в прошлом веке. В углу куча какого-то тряпья, пара пустых банок из-под солений, сломанный стул. И всё. Луч фонаря обшарил каждый угол, каждый закоулок. Ничего. Только голая земля и стены.

Но шериф Доннелли, прослуживший в полиции двадцать три года, вдруг почувствовал то, что не мог объяснить словами. Ему захотелось наверх. Немедленно. Сейчас же. Спина покрылась липким потом, волосы на затылке встали дыбом, а в груди заворочался холодный липкий страх, какого он не испытывал даже в перестрелке с пьяным лесорубом в пятьдесят пятом. Ему казалось, что стены дышат. Что земля под ногами пульсирует. Что из темноты за его спиной на него смотрят. Он резко обернулся, но увидел только пустой угол.

— Кевин! — крикнул он, и голос его предательски дрогнул, сорвавшись на фальцет. — Кевин, спускайся сюда! Посвети!

Помощник спустился, и вместе они обыскали подвал еще раз, уже тщательнее. Простучали стены — везде камень. Прощупали землю — везде твердая, утрамбованная, старая земля. Ни тайников, ни лазов. Только странный, едва уловимый запах. Кевин сказал, что это похоже на болото, на тину. Шериф промолчал, потому что ему этот запах напомнил другое — морг в Портленде, где он однажды опознавал тело утопленника, пролежавшего в воде две недели.

Они вылезли оттуда быстрее, чем следовало бы по протоколу. Шериф Доннелли вытирал лицо платком, дышал ртом.

— Ну что? — спросил Эверетт с порога. Его лягушачье лицо выражало мягкое участие. — Я же говорил, там ничего нет. Только сырость и земля. И Джордж, конечно. Но Джордж не любит показываться. Он стеснительный.

Кевин нервно хихикнул. Шериф метнул на него взгляд.

— Ладно, мистер Пибоди, извините за беспокойство, — выдавил он, чувствуя, как дрожат руки. — Если что-то вспомните...

— Конечно, конечно, — закивал Эверетт, провожая их до двери. — Заходите еще. Джорджу, знаете ли, редко гости попадаются. Он будет вспоминать.

Последнюю фразу он произнес с такой интонацией, что шериф споткнулся на пороге. Ему показалось, или в голосе Пибоди прозвучала... гордость? Или что-то другое?

Они ушли. А Эверетт постоял минуту, глядя на закрытый люк в подвал, и тихо сказал:

— Ну вот видишь, Джордж? А ты волновался. Они ничего не поняли. Они никогда не понимают.

Из-под люка донеслось довольное урчание. Глубокое, вибрирующее, от которого половицы пошли мелкой дрожью.

Люк так и остался закрытым на ржавый засов. А под засовом, в темноте, воняющей формалином и тиной, нечто, называющее себя Джорджем, довольно урчало, перекатывая во рту маленькую косточку, застрявшую между зубов, похожих на старые, покрытые илом коряги. Томми Гаррет теперь был частью Джорджа. И Джордж был сыт. До следующего раза.

Фрэнк Гаррет, отец Томми, запил. Он ходил по Пайн-стрит с ружьем, крича, что убьет Пибоди, но соседи вызвали полицию, и Фрэнка забрали в участок, чтобы протрезвел. А когда вышел — ружье у него отобрали «до выяснения».

Джанет Гаррет продержалась две недели. Она сидела у окна, глядя на дом Пибоди, пила кофе пачками и не могла есть. Она видела, как старик выходит во двор, колет дрова, разговаривая с кем-то невидимым, и как иногда он останавливается и смотрит прямо на ее окно, чуть склонив голову набок, будто прислушивается к чему-то, что слышит только он. Однажды ей показалось, как люк в подвал приоткрылся сам собой — всего на пару дюймов, и оттуда повалил пар на холодном воздухе, будто в подвале топили печь. Или дышало что-то огромное и теплое.

Через месяц дом Гарретов выставили на продажу. Джанет развелась с мужем и уехала к сестре в Портленд. Фрэнк остался, но жил у матери и на Пайн-стрит больше не появлялся. Никто не хотел покупать дом, где пропал ребенок, и он простоял пустой с заколоченными окнами целый год, пока его не купила какая-то семья из Массачусетса, ничего не знавшая об истории с Томми. Им просто понравилась цена.

После исчезновения Томми по Пайн-стрит прокатилась волна родительского террора, как называл это потом шериф Доннелли. Все матери, у кого были дети, особенно мальчишки, от восьми до двенадцати, провели со своими чадами беседы. Беседы были короткими и доходчивыми.

— Чтобы ноги твоей возле дома этого придурка Пибоди не было! — рявкал мистер Хендерсон, владелец скобяной лавки, своему Джимми. — Услышу, что ты там шляешься, — ремня получишь так, что неделю сидеть не сможешь. Понял?

— Но пап, он же просто старый, он разговаривает сам с...

— Я сказал — НЕ ПОДХОДИ! Нечего там ловить. Пусть хоть с чёртом разговаривает, тебе какое дело?

Миссис Крэнстон, чей дом стоял через два от Пибоди, запретила своему семилетнему Билли даже выглядывать в окно, выходящее на сторону старика. Она задернула штору и приколола её английской булавкой, чтобы не раздвинул. Билли спросил: «А почему, мам?». Она ответила не сразу, а потом сказала тихо, глядя в стену: «Потому что я так сказала. Потому что у некоторых людей внутри живут такие друзья, с которыми детям встречаться нельзя. Никогда».

Но дети есть дети. Запретный плод сладок. И хотя никто больше не решался заходить на участок Пибоди, по вечерам, когда старик выходил на крыльцо слушать радио, пацаны собирались за кустами у дороги и смотрели на него издалека. Им казалось, что иногда, в сумерках, тень Пибоди на стене дома ведет себя странно. Она не просто повторяет его движения. Иногда она застывает, когда он двигается. Или, наоборот, двигается, когда он стоит на месте. Или у неё как будто есть вторая голова, большая и бесформенная, которая выглядывает из-за плеча.

В городе Милтон-Фоллс вообще-то иногда пропадали люди. Но это никого особенно не тревожило. Милтон-Фоллс был дохлым городком. Молодежь уезжала в Портленд или Бостон, где была работа. Старики умирали. Семьи снимались с места посреди ночи, оставляя дома с заколоченными окнами, когда приходили повестки из банка. Статистика миграции — она такая.

Если подумать, за последние десять лет из Милтон-Фоллс уехало куда больше людей, чем должно было. И не все оставили новые адреса. Но кто считает? Шериф Доннелли как-то пролистывал старые дела и заметил, что с пятьдесят девятого года, когда Пибоди поселился на Пайн-стрит, исчезло без следа семеро. Но семеро за десять лет для города с населением в тысячу двести человек — это даже ниже среднего по статистике. Просто люди уезжают. Просто люди теряются в лесу. Просто.

И только Эверетт Пибоди знал правду. Иногда по ночам, когда в городе выключали фонари, он садился на крыльцо, смотрел на звезды и говорил в пустоту:

— Хороший был год, Джордж. Хороший. Давно такого не было. Как ты говоришь – память о вкусном остается навсегда?

И из подвала доносилось урчание. Согласное, сытое, вечное.

Эверетт Пибоди так и сидит на своем крыльце каждый вечер, если нет дождя. Кресло-качалка скрипит. По радио передают «Дракулу» или «Холодный дом». Иногда он поднимает голову, прислушивается к ветру и говорит:

— Слышишь, Джордж? Дождь собирается. Запахло сыростью. Твои колени заноют к полуночи.

И Джордж слышит. Джордж всегда слышит. И из-под земли доносится тихое, влажное, довольно-сонное урчание в ответ.

Вы смотрите на этого одинокого старика в очереди за хлебом в магазине «Эй энд Пи». Вы видите, как он шевелит губами, читая ценники. Или на того парня в автобусе до Бангора, который тихо смеется своей шутке, глядя в запотевшее окно. Или на ту женщину, что яростно шепчет что-то в пустоту на парковке у супермаркета, пока её муж заводит машину.

И вы думаете, проходя мимо: «Бедняга. Разговаривает сам с собой. Наверное, совсем одинок. Никого нет».

А правда, как всегда, намного страшнее и проще одновременно.

Правда в том, что они редко бывают одни. Очень редко.

И тот, с кем они разговаривают, обычно не любит, когда ему мешают.