Про мотылька и паучиху, или не всё то золото, что

Жили-были паучиха и мотылёк. Мотылёк часто прилетал на паутинку, которую плела паучиха, и ему там было красиво, удобно, комфортно, а ещё интересно, потому что он мог не только отдыхать и расправлять крылышки, но и любоваться тем, как устроено плетение, как в ловкие ниточки попадают пылинки и зёрнышки, которыми он с удовольствием лакомился. Он рассказывал паучихе о смысле жизни, о своих приключениях, пел песни, вспоминал, как однажды чуть не попал под каплю дождя, или как пролетел мимо пчелиного улья и остался жив — и всё это звучало с лёгкостью, задором и чуть-чуть преувеличением. Паучиха слушала, ухмылялась себе и ловила для него ещё зёрнышки — специально, чтобы ему было чем порадовать лапки, а ей — чем порадовать себя. Она была спокойная, любила своё престижное гнёздышко и особенно — сам процесс: плести тонкую паутинку, ждать, как утренние капли росы лягут в неё, смотреть, как в этих каплях преломляется свет, и ощущать, что всё устроено как надо, что всё на своём месте. Ей нравился мотылёк — он был весёлый, лёгкий, чуть-чуть фыркающий, но обаятельный, и ей было приятно, что ему уютно рядом с ней.
Мотыльку нравилось — действительно нравилось. Ему было и удобно, и интересно, и красиво. Но в какой-то момент он вдруг подумал, что чего-то не хватает. Не то чтобы всё надоело, просто захотелось остроты, экшена, драйва, чего-то искристого, шуршащего, такого, чтобы дух захватывало. И он полетел к другим бабочкам.
Другие бабочки нашлись быстро. Они были яркие, шумные, крылышками блистали, хвастались своими переливами, пели вразнобой, перебивали друг друга, рассказывали, как одна летала на выставку пыльцы, а другая час сидела на лепестке, потому что это был лепесток мечты. Они были такие же, как он, только больше, громче, с блёстками. С ними было весело, интересно, беспорядочно. Паучихе он, разумеется, ничего не сказал. Просто стал прилетать реже, а потом и вовсе исчез — так, чтобы без объяснений.
Он приносил бабочкам зёрнышки, которые подбирал с паутинки — ту самую пыльцу, которую ловила для него паучиха, и чувствовал от этого себя героем, добытчиком, внимательным и щедрым. Он любил, когда его хвалили. А бабочкам он нравился. Им нравилось, как он сверкает, и что он не местный, и что у него крылья такие гладкие. Ведь он же чистил их на паутинке, где было особенно мягко и приятно. И от этого они становились как будто ярче и светлей.
Оказалось, что и мотыльком они восхищались ровно до той минуты, пока он был новый. Пока блестел, был интересным. С окрылом необычным, с необычным рисунком. А потом — привычка. Потом — скука. Потом — кто-то другой блестит ярче. Да и происхождение давало о себе знать. Ведь бабочка — это всего лишь бывшая гусеница.
А паучиха тем временем продолжала собирать росу по утрам, любовалась светом в каплях, плела свою паутинку и очистила её от всего, что оказалось лишним.
Мораль всей сказки такова. Не всё, что блестит — солнышко. А за красивым порханием часто стоит обычное жужжание. И выбирать нужно путь к солнцу.