Глазами Аргуса

  Мой брат сам не свой уже неделю. После очередной прогулки смотрит на все другими глазами, будто бы ничего и никого не узнает. Дима и раньше был задумчив и немногословен. Сейчас же он бесит своей отстраненностью. Такого раньше не было, и мама попросила поговорить с Димой. Поговорить... Времена поменялись, конечно: гуманизм, внимание к ребенку. Но почему эти ценности применялись к младшему брату, а старшего ждали ценности, скажем так, менее ценные? Когда я был маленьким, то стоял чаще, чем сидел, из-за красной жопы. Вздумал бы я молчать и обижаться!  К концу моих пар Дима навестил меня. Повел его в университетсткую столовую. Взял ему борщ, гречку с гуляшом, чай и ромовую бабу. Развеселится, может. Себе купил кофе, который назвал «жирпрессо» из-за особо насыщенных сливок, а также бутерброд, заправленный беконом, глазуньей и салатом. Поставив поднос перед братом и пожелав приятного аппетита, я принялся кушать. Дима оглядывал стены столовой, и взгляд его подолгу останавливался на чем-то... А я и не замечал, что здесь висят рисунки.
— Смотри как нарисован натюрморт.
— Ну да, красивый, — говорил я, жуя бутерброд.
— Очень, — подхватил Дима. — Мне нравится, как свет падает на виноградины. Луч пронзает собой ягоды и окрашивает их в цвет шампанского, когда остальная кисть лежит в тени и... выглядит блекло, невзрачно.   
Брат принялся за второе блюдо. Есть или не есть — вот в чем вопрос, который перед Димой никогда не стоял. Наверное, именно из-за аппетита у него большие, как у слона, уши.
Тем временем, я подыскивал слова для продолжения разговора. Ничего подходящего в голову не приходило, я никогда не увлекался рисунками. Начал подводить к теме разговора. Решил постелить себе соломку, сказав, что семья очень любит Диму и что мама очень переживает. Также я добавил, что нерешаемых проблем нет, и очень просил рассказать о произошедшем. По лицу Димы размазалась неубедительная улыбка. Не помню, чтобы я так реагировал в переходном возрасте.
— Рассказать могу, а смысл? — Дима вздохнул. — Ты ничего не поймешь.
— Попробуй, — я пожал плечами.
Брат взял долгую паузу, а затем приступил к рассказу:
— Позавчера я гулял по острову, и мне попался павлиний глаз, — заметив как я поднял бровь, Дима уточнил. — Бабочка такая. Красная с синим, а по углам крыльев золотые пятнышки, как цветки у ромашки. Я как-то размышлял о такой бабочке. Короче, был такой мифический персонаж, Аргус. У него было много, очень много глаз. Он охранял одну из девушек Зевса, пока не умер из-за Гермеса, и потом был раскидан Герой по всему звездному небу. Но ведь «аргус» с греческого еще и «павлин». Получается, что такую бабочку можно называть «глазами Аргуса». По-моему красиво.
Я очень сдерживался, чтобы не перебить Диму. А любитель природы продолжил:
— Павлиний глаз кружился вокруг меня, кружился и сел мне на нос. Лапки щекотали так смешно. Он заметил, что я вот-вот чихну, и взлетел. Но бабочка кружилась вокруг меня, кружилась, снова села на нос, опять взлетела. Я не знал что и думать. Насекомое делало круги прямо перед протоптанной дорожкой вглубь парка. Я и не знал, что парк — всего лишь маленькая благоустроенная часть целого острова.
— А, ты говоришь про Солнечный остров. — Именно. Я пошел за бабочкой. Она меня определенно куда-то приглашала. Бабочка вела меня. Вела вперед. Долго я шел, полчаса где-то. Устал даже, когда бабочка долетела куда хотела и приземлилась на дуб. У дерева была белая кора, пепельно-белая. Павлиний глаз перестал лететь, и я сильно обиделся на это. Ради чего я проделал такой путь? Чтобы вернуться ни с чем? Я присел на корни дуба и начал отдыхать. Закапал дождь, травой запахло. Чисто на землю накрапал и успокоился... Закончился как-то незаметно. Листья блестели на солнце...
«Дима-Дима, что же с тобой стало, — я про себя думал, — а ведь в школе я бил таких…» А он уже начал помогать себе жестами, рассказывать руками: — Тогда-то я услышал странный звук. Сверху. Птица какая-то свистит. Я заметил ее сквозь щелку в листве. Сложно было догадаться, что с ней. Застряла, что ли, выбраться не может. И сердце щемило. Пришлось вглядеться. Голубь это был. Чуть ли не сверкал на солнце, такой он был белый. Его опутали веревки. Уж не знаю, как это вышло, но на конце веревки болталась резинка от воздушного шарика. Я подумал, что птица умирает, и полез на дерево спасать.
— Так, погоди, — остановил я Диму, — ты полез на дерево спасать птицу?
Дима кивнул.
— Ты?
Дима еще раз кивнул. Он, видимо, не понял, что мог бы своим весом повалить дуб.
— Мне в жизни не доводилось лазать по деревьям, — честно заметил Дима, — даже мысли такой не было: взобраться куда-то, вскарабкаться... Поэтому я выверял каждый шаг на изгибе ствола. А руки отваливались! Сердце стучало, в ушах шумела кровь. Не то, чтобы я вообще развалюха, — ну, вот не лазал я по деревьям и все тут! Птица разглядывала меня и нетерпеливо шевелила крыльями. Видимо, готовилась вернуться к нормальной птичьей жизни. Прекрасно понимаю: крылья для птиц все равно что глаза для человека. Если ты ничего не видишь, то и взлететь никуда не можешь... Самое сложное: чтобы дотянуться до голубя, нужно было подняться по ветке, а потом еще дотянуться. Конечно, дуб — дерево крепкое. Но вот выдержит ли... Я нажал телом на нужную ветку, и она угрожающе наклонилась и затрещала. Была не была! Сантиметр за сантиметром, шажок за шажком, и земля постепенно отдаляется от меня. Меня мутило от страха. Я и дома, на балконе еле выдерживаю высоту, а тут еще и навернуться можно. От высоты сразу рябит в глазах и голова кружится…
Дима на полном серьезе начал описывать каждый свой шаг по дубу. Минут десять, наверно, рассказывал:
— И вот голубь в моих ладонях. Его неплохо так обвило. Когда я окончательно спустился на землю, я взялся за резинку на конце ниточки и начал разматывать веревку то с лапок птицы, то с крыльев, то с головы, то с тела. Если бы голубь попытался взлететь, то нить сжала бы его, как силок, и ничего бы не вышло. Даже ходить не получится из-за такой ловушки.
— В первый раз слышу, чтобы воздушный шарик мог обмотать птицу, — я засомневался.
— Это было на следующий день после девятого мая. Есть же такие, как ты, дураки, которые шарики в небо пускают. Видимо, голубь не первый, кто попадает в подобную западню. Когда я размотал птицу, то положил ее рядом с собой. Первое время она лежала, но затем все смелее и смелее двигала тельцем. Встала на ноги, осмотрелась, неуверенно, но с важным видом, выпрямив голову, прошлась рядом. Помахала крыльями. Закурлыкала, — и потом... взлетела! Как-то так. Спускаться с дуба было не так страшно. Я помнил куда ставить ноги и руки, и часть напряжения спала. Обошелся не такой тяжелой одышкой, да и времени на спуск потратил в разы меньше.
Брат закончил говорить. Сам рассказ выглядел логично. Но я обратил внимание, что он ничего не объяснил. Брат попросил еще чаю и пирожных. После моего возвращения со сладостями Дима вновь заговорил:
— Когда я уже собрался уходить, то услышал таинственный голос. Мне казалось, что его источник, источник нового для меня звука, находился не где-то там, но у меня в голове. Осмотрелся — никого. Голос назвал меня по имени. Дуб меня позвал. Да, дуб, я не шучу. К сожалению, я не могу передать что он говорил и как он говорил. В общих чертах да, я способен пересказать, но мне просто... не хочется. Я ходил к нему каждый день, и он оказался очень интересным собеседником.
— Почему ты не можешь мне рассказать? — меня задело его недоверие. Да и вдобавок мне самому не верится, что человек способен общаться с дубом. Человек и с другим-то человеком не способен общаться по-человечески, а тут дерево.
— А смысл? Тебе все равно неинтересно.
Я попытался возразить, но Дима надавил:
— Тебе неинтересно! И дай закончить. Когда уже вечерело, я обещал, что вернусь к нему завтра. Я ходил к нему неделю и много чего узнал об этом мире, что даже сложно выразить словами. А позавчера шли сильные дожди, и гроза бушевала, молнии метались. Знаешь что? Одна из этих молний ударила в дуб... — мой брат поник и надолго замолчал. — Молния располовинила ствол на две части, и я застал конец жизни этого старого дерева. Последние — потому что его будет ждать долгая агония и высыхание… Знаешь, кое-что я все-таки готов рассказать тебе. Вероятно, тебе будет интересно о чем он размышлял в последний момент. Дуб осознал что такое бессмертие, — увидев мое согласие, он наклонился ко мне и сказал, — бессмертие — это отдых бабочки на древесном стволе.
Дима улыбнулся. Мне показалось, что его последняя фраза была шуткой. Определенно, это была шутка. Весь его рассказ — один большой розыгрыш! Да и не улыбка это была, а ухмылка. Я ушел от Димы. Целый час дурил меня!
Выбравшись на улицу подышать, я ни до чего не додумался. Люди шли, собаки гуляли, птицы пели, солнце светило... Деревья стояли и молчали. Неужели они на самом деле думают? О чем же им размышлять? Это же просто деревья, чем им думать?
Я добрался до парка и сел на скамейку отдохнуть после ходьбы. На противоположной скамейке села... она. Да, это была она. У нее по краям блестели золотые круги, как у цветка ромашки. Она раздражала меня, взбесила так сильно, что я сжал зубы, взял ближайший камень и метнул в нее. Она вспорхнула и улетела прочь как ни в чем не бывало. Я промахнулся.