Наследие Белого конвоя. Том 2. Золото епархии

   ГЛАВА ПЕРВАЯ

   ТАЕЖНИЦА АЛЕКСАНДРА


   Никак не ожидал Степан, что ладная у него дочь выйдет. В детские годы, так особо к ней и не приглядывался; бабье это дело, за дитем присматривать. И потом, всегда о мальчонке, помощнике мечтал. Девка, она для стряпухи супруги важней будет, а в тяжком сельском быту, сыну любой отец порадуется. Мало хлопотное хозяйство, с ломовой работой; тут, окромя, еще и промысел важен, охота, трудная добыча рыбы, где без мужицкой твердой руки – никак. А от девки помощи; только корову доить да борщи варить, хотя без тонкого понимания нелегкой бабьей доли, и от доброго хозяина тоже прок никудышний.
   Вызрела Александра скоро, с весны вон уж семнадцатый годок молодке ручейком бурливым побежал. А и девка то ладная; в зависть парням пошла, так и вьются у плетня, в пору кнутом отгонять. Прочь с трудом идут; все зарятся, как Сашка лихо на подворье заправляет. И все то спорится в ее крепких руках, да и на внешность, вся в него; одним взглядом с ног сшибает. Словом, беда парням вышла, да и только. А Степан и рад, пусть побаиваются отца; за ним весь пригляд и добродетель в доме.
   Еще той осенью, когда Степану, по лихости своей, от поручика Бельского с его приятелем, бежать удалось, помогала дочь в тайге укрываться. Опасение было конечно, что лиходеи по следу пойдут, из тайги вычесать удумают. Да вот только не вышло у них тогда чего-то, не сладилось; так в усадьбу его более и не совались. Промыкавшись около двух недель в тайге, воротился Степан домой. А на случай, ежели горе приятели прихватят его все же, задумку имел; вроде как, не по своей воле в том мокром тумане заплутал. Должно быть злыми духами Эвенков те тропы полны, знать капища их там или жертвенники, вот и путают бывалого человека, под руку шепчут, кругами водят. Полагал поверят от неведения, не станут попрекать или карать за то, что в тайге их бросил.
   Так и остался тогда для Степана, непонятный поход к шаманам, неразгаданной тайной. Однако шло время и ворошить прошлое не хотелось. Согревало душу лишь надеждой, что не воротятся до его усадьбы более лиходеи, усладившие должно свои аппетиты, а то могло статься и сгинувшие по неопытности в тех глухих краях, куда он их завел в поисках шаманов. Он и сам по тем временам толком не ведал, где искать тайные стойбища селькупов, волею судьбы, умело маскирующих свою запрещенную деятельность, от вездесущей власти. Благо, что отделался, и тому был рад.

   Уж почитай лет с двенадцати стала Александра свои интересы к навыкам отца проявлять, куда с большим рвением, нежели к материнским, которые ей как оказалось были совсем не по характеру. А отцу и то радость – помощница в его делах появилась. Стал Степан с любовью и терпением учить дочь всему, что сам умел. На лодке по Кети ходили, кормили комаров на зорьке. Не ныла дочь, мошкой покусанная, училась правильно с этакой неотвязной напастью обходиться. Позже и с лошадью свыклась, а из ружья, без которого в тайге никак не обойтись, стреляла иной раз и получше отца. И дичь в лет била, и по лисьи, тихо и неприметно, могла зверье скрадывать, следы их мудреные читать да важные для охотника тропы отыскивать. И все то отец дивился; как так, ведь у него самого на такое почитай пол жизни ушло, а у Сашки в руках все поет, да с полуслова ладится. Благо хоть время мирное, совсем не то, что на его долю выпало; ведь многие навыки, которым учил дочь, он и нажил, партизаня и мотаясь по лесам да весям еще в Гражданскую войну. Так вот и стала Александра таежницей, во многом переняла умение опытного отца, всячески помогая ему в нелегком деле добытчика. Мария не возражала, потому как Сашка всегда по дому могла помочь, а набираясь самостоятельности, была в меру обласкана внимательной и заботливой матерью. 
   И вот однажды, подойдя к Степану, дочь протянула ему запыленный свиток и спросила:
     -  Отец, посмотри, что это за карта, я ее за шкафом, в предбаннике нашла. Может нужна тебе? Или клад, кто зарыл? Поделись, если что знаешь, вместе откопаем?..
   Узнал Степан карту, что давно еще, когда с другом на Сургут, к «Петровой норе» ходили, в дневниках поручика Бельского нашел и сделал для себя подробную копию, срисовал, так сказать. Сам уж забыл, куда упрятал, а Александра вот, наткнулась. Стал подумывать Степан, как в себе смелость найти, и решиться наконец с повзрослевшей дочерью сокровенной тайной поделиться. Кому как не ей, наследнице, знать о его сокровищах. Пусть станет преемницей, пытался определиться в душе отец.
     -  Завтра, Александра, вместе поедем на Черное озеро. Далеко это, поэтому с вечера приготовь все к дороге, там и глухарь есть, позабавишься. Весна сок набирает, снег в лесу еще не сошел, их след хорошо видно будет. А главное, место тебе одно покажу, но это завтра, а пока карту мне верни, сгодиться может. Молодец, что отыскала. Я уж было вспоминал о ней, да вот напрочь забыл, куда сунул.
   Долго думал ночью Степан о дочери, самому уж за пятьдесят; надо бы и об Александре подумать. Все со своей совестью диалог строил, а она ему определенно не говорит: «Так мол и так: оставь душевные распри, ведь ежели не явится злыдень Бельский, то и владеть, стало быть, всем Сургутским золотом тебе одному. Более то некому». После того случая в тайге, поручик уж точно бы не стерпел, отыскал его и непременно, безо всякого, снял с плеч шальную головенку шашкой, с того станется. Но видать не досуг, вновь объявиться, а то может сгинул по лихости вместе с приятелем иноземным. Однако опасность все же была. Выходит, и расслабляться нельзя. О карте то Бельский и знать, ничего не знает; вот и думает, что, убрав свидетеля, все подходы к золоту обрубит, себе сокровища отпишет. А надо бы, на всякий случай, его опередить. Так и уснул Степан с тревожной мыслю, густым туманом в воздухе повисшей; на завтра решение отложил.
   А утром, как солнечный заяц в глазах запрыгал, разбудил Степан Александру и велел собираться в дорогу; путь дальний, с ночевкой, вот и надо поспешать, не-то и к вечернему прилету глухаря не управиться, тогда уж только на утреннем току его и брать. Двинулись в дорогу на бричке. Конь то один, а колхозного жеребца для Сашки, Степан брать не стал; счел, что на своем управятся. Верхом идти в весеннюю тайгу опасно: проталин да ям много. Хоть и попрекали его местные крестьяне лошадью, но все же бывший партизан не спешил с нею расставаться; колхозное колхозу, а свое себе. Как был Степан мужиком хозяйственным, так им при колхозе и оставался, но за коня горой стоял. Доходило, что отнять пытались справную лошадь, в пользу конного двора, стало быть, да вот только не отдал Степан, пригрозился выйти из колхоза, коли ему на уступку не пойдут. Работник он при хозяйстве нужный, мастеровой; так и оставили ему коня. Сжились и с этим социалистическим непорядком, хотя косые взгляды людей отщепенец ловил на себе часто.
   Поспешал Степан, немного припозднились. День выдался погожий, даже коню по душе, то и дело сам, без понуканий на рысцу переходил. Однако вскоре дороги не стало; раз и нет ее, одни тропы, а там и вовсе остановились.
     -  Далее я только на верховой ходил, хотя тут уж близко, - подытожил Степан, словно давая дочери понять, что до самого озера посложнее будет добраться.
     -  Что, пешком пойдем, а конь как же? – переспросила Александра.
    Степан спешился, подошел к лошади. Потрепал за гриву:
     -  Она, Сашка у меня ломовая и не такое видывала. Двоих довезет!.. Ты у меня, вон - пушинка. Разве ж ей в тягость пушинку возить? – Дочь довольно рассмеялась отцовой шутке.
   Лошадь распрягли быстро и, усевшись на холке, Сашка вцепилась в гриву. Далее сухостой после зимы почти в рост пошел, а тропка чуть заметная все же видна, по ней и торили путь, пока что неведомый Александре. Все вновь, интерес один, его от отца не спрячешь. Вертит головой девчонка, а Степан улыбается: «Родная кровинка, моя порода. Не в мамку пошла!..», – это ему сердце так и шепчет.
   К прилету глухаря не успели, тот уж по ветвям расселся, упрятался; в сумерках неприметным стал. Степан, остановив лошадь, соскочил.
     -  Ну, что же, будем зорьки дожидаться. На завтра целый день дорога. Стало быть, по утру и птицу справим. Мы с тобой, Александра, по большому счету, не за тем сюда приехали, чтобы косачей разглядывать. Это завсегда успеется. Сейчас огонь разожжем, а пока ты кашеварить будешь, я на озеро схожу, там топко, лучше одному, - не хотелось Степану сам тайник дочери показывать; не знал пока, как она к его богатствам отнесется. Сказал, что за сушняком посолиднее пошел; всю ночь что-то жечь надо.
   Александра проворно взялась за дело, а отец отправился к дальним камышам. Вернулся спустя время с коряжиной под рукой и небольшим мешком, по верху крепким узлом стянутым. Поставил на свету, у костра, и долго возился, пока открыл.
     -  Во как отсырел, не поддается. Давно здесь не был.
     -  А что в нем? – поинтересовалась Александра.
   И весь долгий вечер, за чаем, рассказывал дочери Степан свою историю, начиная аж с Гражданской смуты, с того тяжелого времени, как угораздило его одному «белому», а еще вернее, «красному» офицеру помочь, так вот с той поры с этим золотом и мается. А куда применить не знает. Вон сколько монет - девать некуда, а хранить потребно.
     -  Где золото, там беда пучеглазая завсегда рядом трется. А ждать ее – это не жизнь, Сашка – это маета. Потратить бы его поскорее, да вздохнуть свободно, порадоваться, что его нет… - рассудил задумчиво Степан.
   А у Сашки, прямо в глазах засияло; столько много золотых монет она и не видывала никогда. Однако поняла верно; держит это золото отца крепко и не отпускает даже не из-за привязанности к нему, не из жадности, а скорее из опасения, что за богатством этаким рано или поздно, хозяева явиться могут. Вот и привязан он к нему, что пес, «цепью кованной на семи замках»; ни распорядиться им, ни власти передать. Здесь, ежели не заодно с ними, то свидетель, а их бандиты всегда недолюбливают – это Александра хорошо знала.
   За полночь уж, пахнуло от кострища жаром. Спать в шалаше улеглись, так и не рассудив, как быть. Но старый партизан все же счел, чтобы дочь о его жизни все до последней мысли знала, надоело впотьмах выходы и входы искать; потому, как ежели не найдется золоту хозяин, то дочери самой и решать его судьбу. Как наговорились, так и улеглись, а мешок, Степан решил по утру на место воротить, заодно и дочери указать безопасные проходы через топь, не ко времени по темну болото топтать. Александра, хорошо понимая чувства и положение отца, приняла случившиеся в ее жизни, тревожные перемены, как должное; она любит и понимает отца, а потому и помогать ему станет во всех его печалях и тревогах. Степан благодарил дочь, что не отстранилась от родителя, а на его сторону встала, стала ему нужной и верной помощницей. Так и должно быть, иначе тоска смертная, ведь только на любви и доверии ближнему добрые отношения в семье ладятся.
   А на утро, с зорькой, треск по тайге пошел, за версту слышно.
     -  То глухари, - шепнул тихо отец, - пусть разгуляются. Пойди понаблюдай за ними, а я костром займусь. Не стреляй пока, не тревожь их свадебного настроя, охоту на петуха после ладить будем - покажу тебе. Место токования – токовище они любят в старых сосняках устраивать; он хорошо просматривается и подлеска нет, легко уйти можно. Ты сама увидишь, как ловко у них получается. Птица свое токовище бережет и надолго сохраняет его. В нем и молодые глухарята вырастают. А токование, Александра – песня… Песня их жизни и любви; побьешь петухов без меры, утихнет лес надолго и песни не услышишь.
   Выбралась Александра из шалаша и тихо, украдкой с ружьем к лесу пошла, на глухариный ток скрытно поглядеть.
   Управился Степан у костра, котелок снегом набил, подвесил и за дочерью, следом. А та меж старых валежин сухое место нашла, притаилась и смотрит, а больше слушает, как глухари токуют. Не приходилось Сашке такую красоту наблюдать, так и затаилась выжидая. Присел осторожно и Степан, прислушался к клокочущему пению петуха, замер.
     -  Они ведь любят друг друга… - романтично и нежно, по необычному для Степана, произнесла теплые слова дочь.
     -  Ты, Сашка, у меня какая-то особенная. Вот и тебе далась любовь глухарей, стало быть, понимаешь их чувства – это, танец, они же птицы, а весной все птицы поют, и друг перед дружкой танцуют.
   Александра задумчиво устремила взгляд в сторону токующих глухарей, вздохнула слышно и глубоко:
     -  Они танцевали, кружились, словно поддерживали друг друга перышками, как ладонями или руками. Капалуха клонила головку, а он гордо поднимал – красиво…
   Нравились Степану чувственные слова дочери; сам бы и не приметил такое.
     -  Но одного то петуха нам с тобой подстрелить все же надо. Матерью кладенное со вчерашнего прибрали, а днем что-то есть надо, дорога долгая. На то она и птица, чтобы при нужде на потребу идти. Ты только не волнуйся; этих, твоих, мы трогать не будем. После с ветки одиночку сниму, чтобы спокойнее на душе было.
     -  Может зайца или утку стрельнем?
     -  А тех не жалко? Ты таежница, Александра, а ежели в охотнике жалость к добыче пробуждается, знать пора ружье в сторону ставить, так что тебе выбирать.
   Солнце уж занялось, пряталось, однако за лесом, таившим прохладу едва пробуждавшейся весенней оттепели. Она подступала неприметно, крадучись, словно опасаясь нарушить предутреннюю тишину, в потаенных уголках которой слышалась лишь грациозная песня глухаря. Казалось, лес говорит, курлыча и клокоча гортанными переливами птицы, погруженный в тайну преображения, в миг рождающий грядущее. И плывет оно, разносится по распадкам старого, но живого сосняка, хранящего в видавших виды, кривых стволах былых столетий, сокрытую тайну, впечатанную в морщинистый взор усталого бора. Вот и сейчас он с печалью взирал во след покидавшим его людям, нашептывал о чем-то своем, таившем может предостережение, может оклик, который даже опытный Степан не распознал, не услышал…

   Беда пришла неожиданно, как ветер нахлынувший шквально, как почва, уходящая из-под ног, как удар со стороны, который не ждешь и вовсе не готов принять его извечную карающую суть. Она обжигает сердце, лишая его способности защищаться, всецело повергает в хаос борьбы за жизнь, вынуждая терпеть и маяться, не находя успокоения в душе.
  Трагический случай в тайге; да кто бы мог предвидеть. Земля вдруг ушла из-под ног Александры, и она исчезла в узком проеме земной тверди. Степан не успел удержать, не смог дотянуться, хотя инстинктивно уже осознал опасность, узнал ее, был с нею знаком. Волчья яма, ловушка; бросило жаром в лицо, опрокинуло сознание в стремлении оборотить вспять течение времени, отвести беду. Сашка лишь громко вскрикнула; она лежала на самом дне глубокой западни, обманки, в проеме остро заточенных кольев и смотрела на отца широко раскрытыми глазами. Она шевелила губами, силилась что-то сказать, но не могла, не получалось. Ее ватная телогрейка со спины была пробита насквозь острием смертоносного кола, с алыми следами крови по вершине. Но дочь жива, она пытается что-то сказать, подняться, и не может. Степана охватил ужас; он кинулся к шалашу за топором и принялся рубить стоявшую рядом молодую березку, чтобы спуститься и прийти на помощь дочери. Лишь один центральный кол, разодрав тужурку, вскользь прошел по позвоночнику, лишив тело способности двигаться. Степану приходилось, будучи в рядах партизан, скрывавшихся по лесам, сталкиваться с положением, в котором оказывались несчастные, угодившие в ловушки, порой специально устраиваемые для защиты от разъездов и вражеских лазутчиков. В редких случаях бойцу или даже лошади удавалось остаться невредимыми. Степан спешил поскорее извлечь дочь из ямы и осмотреть рану. Болевой шок надолго лишил Александру сознания, и она первый раз застонала, когда, лежа на устроенной отцом волокуше, рядом с «золотым» мешком, который не было у Степана времени воротить назад, ощутила сильное головокружение.  Потом опять провал в памяти. Вновь очнувшись, поняла, что ее берут на руки и укладывают на бричку. Парализованное тело не способно было шевелиться; сильная боль в позвоночнике не давала возможности делать какие-либо движения. Не произнеся ни слова, она вновь погрузилась в беспамятство.
   Степан спешил, рана на спине дочери сильно кровоточила, и потеря крови или заражение могли стать причиной еще большей беды. Дорога не близкая, но иного выхода нет. Отец гнал лошадь в Колпашево, к поселковому травматическому пункту, только там есть врачи. Он надеялся и верил, что они обязательно помогут.