Сцена Палена и Жеребцовой Октябрь 1800 г

Санкт-Петербург. Октябрь 1800 г. Поздний вечер. Кабинет графа Палена.
В приёмную врывается мужик в простецкой рубахе, с бородой по грудь. Дежурный офицер загораживает путь.
Дежурный офицер (гневно):
Осади, борода! Куда прешь? Чина не знаешь?
Мужик (твёрдо, с нажимом):
Пропустите! Меня ждёт его сиятельство.
Дверь кабинета распахивается. Выходит граф Пален — высокий, в мундире, с проницательным взглядом.
Пален (спокойно, оценивающе):
Что там у тебя, любезный? Тебя, верно, прислали с посланием?
Мужик внезапно переходит на безупречный французский, голос меняется — становится женственным, уверенным.
Мужик (по-французски):
Renvoie ton officier, comte! J'ai besoin de vous parler seul.
Пален (изумлённо, отступая на шаг):
Вы??
Машет рукой офицеру — убирайся! Офицер, ошарашенный, выходит.
Мужик срывает накладную бороду, бросает на стол. Под ней — изысканное лицо светской красавицы, аристократки Ольги Жеребцовой: бледная кожа, тёмные глаза, губы в напряжённой улыбке.
Пален (восхищённо, качая головой):
Это вы? Поверить не могу. Какое эффектное перевоплощение!
Жеребцова (с лёгкой дрожью в голосе, но твёрдо):
Нам нужно о многом переговорить, граф. Записками всё не объяснишь…
Пален жестом приглашает в кабинет. Она входит. Он следует, плотно закрывая дверь.
Жеребцова:
Вы, генерал, кажется, только недавно вернулись с марсовых потех?
Пален (усмехается, устало опускаясь в кресло, наливает бокал):
Мадам, каждый в армии вам скажет: война — пустяки, главное — манёвры.
На войне можно удачно составить донесение и преподнести полный разгром как великолепную победу.
А тут, у императора перед глазами, нужно быть особенно бдительным и осторожным…
Жеребцова (наклоняясь ближе, с интересом):
Я слышала, под Гатчиной в сентябре было жарко. Вы командовали корпусом?
Пален:
Да. Против меня выступал генерал Голенищев-Кутузов. Михаил Илларионович хитер, как старый лис, но государь остался доволен.
Понизив голос
— Признаться, Ольга Александровна, я был в одном шаге от опалы. Представьте: государь со всей свитой расположился на холме, в центре моей позиции, ожидая сокрушительного фронтального удара, который я готовил всей мощью моих войск. И в этот момент…
Жеребцова:
Кутузов?
Пален (смеётся, хлопнув по столу):
О, этот старый вояка превзошёл сам себя! Пока я разворачивал полки, Кутузов ловким манёвром зашёл с фланга, окружил холм и — вообразите сцену! — взял в плен самого императора со всем его штабом. Я уже мысленно прощался с чином генерала и прикидывал, хватит ли у меня денег с собой до Сибири…
Жеребцова:
И что же спасло вас от гнева Его Величества?
Пален (усмехается):
Генерал Дибич. Этот пруссак, в молодости бывший у своего короля адъютантом, не моргнув глазом, начал громко восклицать — так, чтобы Павел Петрович непременно услышал: «О, великий Фридрих! Видишь ли ты русскую армию? Под мудрым водительством императора Павла она превзошла твою!»
Жеребцова:
Какая тонкая лесть. И Павел поверил?
Пален (гордо расправляет плечи, показывая на свой мундир):
Поверил настолько, что вместо опалы я получил за манёвры Большой крест ордена Святого Иоанна Иерусалимского. А Кутузов — орден Андрея Первозванного.
Жеребцова:
То есть даже на манёврах главное — не строй и не тактика, а то, как ты подашь это государю.
Пален
Разумеется. Так вот, посмотрите, что происходит теперь. Государь окончательно разочаровался в Лондоне. Захват англичанами Мальты — это была последняя капля. Произошёл полный разрыв. Теперь нас ждёт настоящая война с Англией.
 О, мадам, если бы вы слышали, что творилось на военном совете этим летом!
Император в красках расписывал план обороны от британского флота. Нельсон, мол, подойдёт к Кронштадту, а там его встретят наши несокрушимые бастионы… Несокрушимые, да… Там со времён Петра Великого ничего не подновлялось! Укрепления рассыпаются от ветхости…
 Он несёт полную ахинею, водит пальцем по карте, никто ничего не понимает, а я только поддакиваю: «Очень по-военному, Ваше Величество! Очень мудро, Ваше Величество!»
Имитирует поклон.
И тут он поворачивается к Чичагову: «А ваше мнение, адмирал?» И я вижу — он уже набрал воздуха и сейчас всё выложит, про стратегический талант императора, про обвалившиеся бастионы... По счастью, Павел на минутку вышел из комнаты. Я второй раз спасаю строптивца: «Мой дорогой адмирал, неужели вы, такой умный человек, не сознаёте, что здесь можно говорить только: "Да", "так точно" и "очень хорошо". Вы погубите себя без того, чтобы это к чему-нибудь послужило...»
Император возвращается — адмирал образумился и доложил, что если англичане подойдут к Кронштадту — их перетопят всех до последнего судёнышка… Павел слушает, сияя от удовольствия… И что вы думаете? Когда за адмиралом закрылась дверь — он назидательно говорит: «Тюрьма явно пошла ему на пользу». Не угодно ли стакан лаффита!
И в тюрьму пришлось его отправлять мне в прошлом году, и вызволять – мне.
Тогда его вызвали в Гатчину для доклада, а адмирал Кушелев успел донести, что Чичагов — тайный якобинец и спит, и видит себя на английской службе. Донёс, опасаясь, что боевой офицер отодвинет его в глазах Павла. Кушелев… адмирал, да… Этот офицеришка, который на гатчинском пруду во времена Екатерины командовал двумя шлюпками под парусом ныне адмирал и возведён в графы в один день со мной.
Павел Петрович впал в такое неистовство, что бросился на него чуть не с кулаками, кричал, что засадит за якобинство в крепость. Чичагов пытался возражать, что имеет «Георгия», полученного в бою, а по статуту кавалеры ордена не подлежат заключению в крепость!
Жеребцова:
И это остановило императора?
Пален (смеётся, качая головой):
Куда там! Павел просто сорвал орден с его груди, в клочья изорвал мундир и прислал беднягу ко мне в одной сорочке! С короткой запиской: «Посадить в равелин».
Жеребцова:
И как же вы поступили?
Пален :
А что мне оставалось, не угодно ли стакан лафита? Распорядился отвезти его в Петропавловку. Только и сказал: сегодня — вы, а завтра, может быть, и я. В равелине бедняга Чичагов от сырости и обиды впал в сильнейшую горячку. Признаться, я всерьёз опасался, как бы он там не отдал богу душу. А государь прислал ультиматум. Либо Чичагов немедля бросает свои якобинские правила и принимает командование эскадрой, идущей с десантом в Голландию, либо… остаётся гнить в крепости до конца дней.
Жеребцова:
— Зная гордость Чичагова, он мог выбрать крепость.
Пален (весело подмигивает):
— Вот тут-то и пригодилось моё умение вести манёвры! Я сам, от своего имени, отписал ответ: «Адмирал глубоко раскаялся, адмирал исполнит всё, что будет приказано». А в каземат отправил верного человека шепнуть: «Батюшка, не губите себя, соглашайтесь на всё, море лучше равелина» …
Ну, Чичагов взял на себя это обречённое дело. Высадил десант в Голландии, как приказали… А там этот десант просто перебили. Англичане вывезли жалкие остатки.
Жеребцова:
— Я знаю об этом лучше многих, граф. Там погиб брат моего мужа — генерал Жеребцов. Храбрый человек, не чета моему благоверному. Стал жертвой чужого безумия.
Пален:
Мои соболезнования...
Жеребцова:
 Можно ли привлечь Чичагова к нашему делу?
Пален:
 Видите ли, он думает, что он единственный умный человек в округе, а остальные – так, дурачки. Да и горяч слишком…
Жеребцова: Тогда оставим его.

Пален:
Сентябрьские манёвры, Ольга Александровна, были лишь прелюдией. Государь назначил меня командовать армией у Бреста. Вторая армия Кутузова идёт на Волынь, фельдмаршал Салтыков возглавит резерв.
Жеребцова (резко, вставая):
Вы уезжаете из столицы? Сейчас?
Пален (с неизменной улыбкой, но глаза серьёзны):
Мадам, я старый солдат. Дело солдата — драться, и, признаться, я рад возможности сменить этот тяжёлый, пропитанный подозрениями воздух Петербурга на пороховой дым. По крайней мере, подальше от этого безумца…
Жеребцова (хмурится, голос становится резче, она подходит ближе): Сомневаюсь, чтобы при нынешнем правительстве любые ваши военные заслуги были оценены по достоинству. Великий Суворов – тесть моего брата Николая – как поступили с ним? Ссылка – возвращение. Снова ссылка – командование армией. В Италии он совершает чудеса. Сначала осыпан милостями, потом выходит запрет въезда в столицу.   Нет, генерал. Не советую идти в командующие. Ваше место здесь, в столице. Это ваш долг как патриота Отечества, как дворянина. С уходом вас в армию наш заговор обречён на бесплодные разговоры, граф. Генерал-губернатором Петербурга вместо вас назначили Николая Свечина. Сначала Панин, потом Рибас серьёзно беседовали с ним, предлагали присоединиться к нашему делу. А он им ответил, что они могут рассчитывать на его молчание, но он не верит в право частных лиц свергать и назначать правительство по своему усмотрению! Целую нотацию прочёл.
  (решительно)
Вы должны вернуться на должность генерал-губернатора. Свечин будет отставлен со дня на день. Он не будет возражать и согласен перейти в сенаторы.
Пален (пожимает плечами, скептически):
Панин, Рибас… прекрасные умы, тонкие стратеги. Моё присутствие ничего не изменит.
Жеребцова (голос становится вкрадчивым; она кладёт руку на его плечо — в этом жесте вся сила её обольщения):
Панин — штатский, дипломат, теоретик, он утонет в собственных планах. Рибас хитер, но ему не верят. За этим пронырливым испанцем никто не пойдёт. Генералам, офицерам нужен военный вождь. Им нужны вы! Гвардия смотрит на вас, Петр Алексеевич.
Пален:
Ну, если вы говорите о знамени — кто лучше всех может собрать вокруг себя всех, кто желал бы возвращения золотого века Екатерины, как не ваш брат — князь Платон Александрович?
Жеребцова (резко, с горечью):
Вы знаете, что это невозможно. Платон в ссылке под надзором владимирского губернатора, который шпионит за каждым его вздохом. Все его письма перлюстрируются. Все денежные операции — под контролем. На имения наложен секвестр. В Тайной экспедиции заведено дело, куда каждую неделю подшивают свежие доносы.
Пален (наклоняется вперёд, глаза хитро блестят):
Нет ничего невозможного, Ольга Александровна. Я подскажу, через кого надо действовать.
Жеребцова:
Вы говорите о Кутайсове?
Пален (кивает, усмехается):
Да.
Жеребцова (скептически, с презрением):
Этот лакей, вознесённый в графы?
Пален (убеждённо, понижая голос):
Этот лакей для мопса — идеал дружбы и исполнительности. Единственный путь к его уху лежит через него.
Жеребцова (с сомнением):
Но как вы думаете?..
Пален (хитро улыбаясь, наклоняется ближе):
Я подскажу. Ваш брат — всё ещё светлейший князь. И он неженат.
Жеребцова (впыхивает, глаза расширяются от возмущения):
Предложить этому турку породниться со светлейшим князем??? Не много ли чести!
Пален (усмехается, разводя руками):
«Дочь — светлейшая княгиня». Эта мысль затмит его скудный разум. А обещать — ещё не значит жениться…
Жеребцова (пауза, затем лукавая улыбка озаряет лицо):
О, я кажется, поняла. Главное — вернуть Платона в столицу, а там...

Жеребцова (решительно, понижая голос):
Но всё же, граф. Я знаю Платона. Он хорош на паркете. Был хорош в спальне. Но он генерал только по названию. В трудную минуту он спасует. Нам нужны вы!
Пален (сохраняя дежурную улыбку, но чуть прищурившись):
Вы сулите мне славу спасителя отечества, Ольга Александровна? Или просто ищете того, кто подставит голову под топор, если дело сорвётся?
Жеребцова (её рука скользит по отвороту его мундира, пальцы едва касаются орденской ленты):
Генерал, вы достойны многого. После… всего, нам понадобится не просто губернатор, а человек, который возглавит правительство. Настоящий диктатор порядка при молодом императоре. Александр молод, слаб и неопытен, он будет смотреть вам в рот. Разве этот масштаб не стоит того, чтобы рискнуть?
Пален:
Диктатор порядка... Звучит заманчиво.
Жеребцова (приблизившись, голос бархатный, но твёрдый):
Вы будете вершить историю. И я... я буду рядом, чтобы разделить с вами этот триумф. Вы ведь знаете, граф, что я умею быть благодарной тем, кто не боится действовать.
Пален (улыбка становится хищной; он перехватывает её руку, удерживая):
Вы искусительница, мадам. В этом грубом зипуне вы опаснее, чем в бальном платье. Значит, вы считаете, что без меня вы все пропадёте?
Жеребцова (не отводя взгляда, с вызовом, слегка сжимая его пальцы):
Я считаю, что только вы способны довести это до конца, не дрогнув.
Пален (после короткой паузы): — Черт возьми, Ольга Александровна! Ваше красноречие опаснее английских пушек. Хорошо. Считайте, что вы меня убедили. Я остаюсь. Завтра же я найду способ внушить мопсу, что Свечин не справляется, а без Палена Петербург превратится в вертеп якобинцев.
 Жеребцова (торжествующе улыбается): Нам нужно только ваше согласие, генерал.

Пален (решительно):
Я найду способ помочь вашим братьям вернуться в столицу. Будем действовать параллельно. Из службы исключены тысячи офицеров. Исключённый со службы — исключается из жизни. Толпы таких бродят в окрестностях столицы, они живут грабежом трактиров. Я постараюсь добыть указ о помиловании этих несчастных. Ваши братья немедленно подадут прошения. Они необходимы мне. Вокруг — сотни гвардейских вертопрахов, на которых невозможно опереться.
Жеребцова. Неужели нет надёжных людей?
Пален. Есть один старый товарищ. Исключительно мужественный и хладнокровный человек. Служил под началом графа Валериана Александровича, предан князю Платону Александровичу.  Но он не в Петербурге. Он, как почти все честные люди, ныне прозябает в отставке.
Жеребцова. Будем приглядываться к людям. Без содействия гвардии переворот невозможен.
Пален.
О, вы ставите мне непростую задачу. Придётся приступить к вербовке командиров гвардейских полков.
Жеребцова (ободряюще):
Недовольство мопсом стало всеобщим. Вам не придётся долго искать.
Пален (качает головой, с горечью):
Не скажите. Мопс разбавил полки гатчинской сволочью, вроде Кушелева.  Котлубицкий, Кологривов — несть им числа.
Жеребцова:
Гвардейские полки окружат Михайловский замок, как только мопс туда переселится. А вы войдёте с наиболее решительными офицерами и заставите его подписать отречение в пользу сына-регента по причине болезни.
Пален ( с нажимом):
ВАШ БРАТ войдёт...
Жеребцова (твёрдо, без колебаний):
Да, Платон.  И Николай вместе с ним. Слово заговорщика.