Осада Кейбда
1
Бак Терракой, владелец иллода Отомбург, сидел на веранде своего дома и пил из блюдца горячий карабагановый настой, освежающий и взбадривающий и лучше всякой воды утоляющий самую острую жажду, просветляющий ум, делающий четкой мысль. Он наблюдал за своими слугами, которые выгружали из повозок большие корзины с гроздьями смородины. Бак Терракой был владельцем обширных смородиновых плантаций, которые занимали огромную часть его иллода. Из смородины производилась настойка, славящаяся по всему Немногоозерью. Торговля настойкой приносила Баку Терракою колоссальные доходы. Он был богат, но не независим, так как вынужден был платить дань цигете Эльде, участвовать во всех ее делах по первому ее призыву и покорно выполнять все ее приказы.
Для Бака Терракоя – наследника самого известного и владетельного рода пандеримусов – такое положение было очень унизительно. Но он вынужден был с этим мириться, потому что после мятежа, которые пандеримусы, владельцы иллодов, окружавшие Кейбд, подняли против цигеты с тем, чтобы вернуть Кейбду прежнее правление знатных людей опасался заявлять о своих политических амбициях. Мятеж был жестоко подавлен цигетой Эльдой с помощью черных ирсов, хорошо вооруженных, сплоченных и обученных, знавших в своей жизни только войну и сражения с монстрами. Этой силе пандеримусы могли противопоставить только свою безрассудную храбрость, ибо всю свою жизнь они занимались управлением большими хозяйствами и торговлей. Именно на них лежало экономическое благополучие всего цигетарианства. Слабо обученные военному делу, плохо организованные пандеримусы, несмотря на помощь наемников, были разбиты в нескольких сражениях, лучшие из них погибли, кому-то удалось бежать в Лабрадалонду. Возможно, в той войне все было бы иначе, если бы не предательство горожан, которые в самый ответственный момент отказались поддержать пандеримусов.
После победы цигета конфисковала земли иллодов, оставив только значительно урезанные участки трех иллодов древних уважаемых родов – Терракоев, Сивканоров, Гроппенгоров. С ними был заключен договор, который обязывал выплачивать ежегодный налог на содержание стражи цигетского замка в Кейбде. Они были лишены права свободно торговать, заниматься многими промыслами, которые раньше приносили им большие доходы, а также заниматься ростовщичеством. Кроме того цигета запретила владельцам иллодов выращивать пшеницу, что всегда было приоритетом для их сельскохозяйственных поместий. Конфискованные земли иллодов были раздроблены на мелкие части и отданы тем крестьянам, которые некогда обрабатывали их в пользу своего хозяина. Все эти операции с землей привели к тому, что владельцы иллодов разорялись, земли приходили в запустение и обширная кейбдская долина, некогда бывшая житницей всего Немногоозерья, утрачивала свое значение, зарастая мелколесьем и диким карабаганом. Крестьяне, утратившие свои наделы, которые они раньше арендовали у пандеримусов нанимались в батраки к более богатым своим односельчана или целыми днями курили карабаган и шатались без дела. Все это конечно было совершенно неприемлемо для владельцев иллодов. Но способность в любых условиях заниматься трудом, который приносит прибыль, позволяла им выжить.
Бак Терракой, иллод которого был самым крупным, весьма неплохо зарабатывал на смородине. И кроме того через подставных лиц открыл в Кейбде несколько контор и продолжал ссужать нуждающимся деньги под разумные проценты. У него был богатый дом, множество слуг, наложниц и даже свой небольшой вооруженный отряд, который он, несмотря на строгий запрет цигеты, постоянно держал в своем поместье.
Владелец иллода Риз Сивканор не отличался столь большими умственными дарованиями и хозяйственной сметкой, как его сосед Бак Терракой. Это был человек во всех отношениях жалкий, старающийся угодить тем, кто выше него, и затоптать тех, кто ниже его. Не гнушавшийся вступать в интриги против владельцев скобяных лавок, с которыми он вел дела, так как его небольшой иллод располагался около Железной горы. Он поставлял железную руду кузнецам и скобяных дел мастерам. Его маленький иллод располагался на совершенно не плодородных каменистых землях, на которых произрастали только колючки и мхи. Поэтому его единственный доход состоял из железной руды, которая была не очень высокого качества. И благородному Ризу приходилось идти на всякие ухищрения, чтобы продать ее по цене высококачественной турапекской руды. Рудниками в Турапеке владела лично цигета. Из этой руды делали оружие для черных ирсов. А из руды Сивканора изготовляли скобы, гвозди и всякие железные изделия для кейбдских крестьян. Помимо этого, втайне от своих друзей пандеримусов Риз Сивканор занимался уже совсем неблагородным делом: в Кейбде у него были две лавочки, скупающие старье, и небольшой бордель с дешевыми женщинами. Риз иногда сам стоял в лавке, скупая старье и беспощадно торгуясь за каждую, даже самую драную вещь, норовя взять ее чуть ли не бесплатно, а продать втридорога.
Дом Риза Сивканора был совсем плохенький и больше походил не на жилище пандеримуса из древнего рода, а на жилище простого погонщика кейбдских пауков. Обычно лачуги этих бедолаг, проводящих свою жизнь на пастбищах, и лишь в зимний период возвращающихся домой, были сложены из огромных стволов триотикской секвойи, скрепленных между собой широкими стальными лентами так плотно, что между ними не могла проникнуть даже маленькая букашка. Внутри такие дома делились на несколько помещений, главное из которых отводилось для зимовки кейбдских пауков, впадавших зимой в спячку. Помещения не нужно было отапливать, потому что тепло, исходившее от огромных паучьих тел, полностью согревало дом. Кроме того, паучьи железы выделяли особое ароматическое вещество, так приятно пахнущее, что аромат его разносился по всей окрестности, привлекая диких косуль, так что пастухам на всю зиму хватало мяса. Жены пастухов изготовляли из этой ароматной жидкости духи и в зимний период торговали ими на рынках Кейбда. Дом Сивканора напоминавший дома пастухов, был однако сложен несколько изящнее и представлял из себя нагромаждение нескольких срубов, собранных из огромных бревен. Пригнанных друг к другу в таком беспорядке, что было совершенно непонятно, как в таком доме можно было вообще жить.
Риз часто бывал в гостях у Бака Терракоя. Тот относился к нему свысока и пренебрежительно. Однако он всегда принимал его, правда, не в самом доме, а в небольшом флигеле, где была кухня для слуг. Угощал смородиновой настойкой. Сам выпивал с ним редко. Риз пил настойку, нахваливал и по-видимому был очень доволен вниманием к нему. Бак Терракой полагал, что Сивканор весьма может пригродиться ему в том деле, которое он затеял. Хотя Риз не обладал крупными денежными средствами, у него не было отряда воинов и было очень мало слуг, но он был наследным вождем древнего племени багонов, могучих воинов, живших в кейбдских лесах. Бак Терракой смутно знал историю о том, как представители рода Сивканоров стали вождями багонов. Но одно ему было известно хорошо: каковы бы ни были нравственные качества их вождя, как бы он ни был жалок и убог, багоны беспрекословно будут слушаться его и выполнять все его приказы. Сам Риз легкомысленно относился к своей наследственной должности, багонов не любил, даже побаивался и искренно верил в старинную легенду о том, что багоны съедают живьем своего вождя в том случае, если он терпит поражение. В лесах у багонов он был только в возрасте своего совершеннолетия, когда ему исполнилось 5 лет. Тогда он вместе с отцом Газдрубалом Сивканором посещал леса, где жили багоны, и отец представлял старейшинам багонов своего наследника, который в будущем должен был стать их вождем. Багоны, огромные, волосатые, дурно пахнущие люди очень напугали маленького Риза.
Сивканору льстило внимание такого знатного пандеримуса как Бак Терракой. Своим маленьким, недалеким умом он, конечно, не мог понять, что Бак его презирает. Он полагал, причем искренне, что Бак его настоящий и истинный друг. А Бак Терракой, каждый раз принимая Риза Сивканора, и глядя на этого маленького, бледного, с вечно шелушащейся кожей человечка, часто думал о том, что Риз самый никчемный представитель своего древнего рода. И что еще не так давно отец этого жалкого человечка был вождем повстанцев в той великой войне против цигеты.
Третий из уцелевших владельцев иллодов Бен Гроппенгор владел большим поместьем, расположенным, однако весьма неудобно. Одна часть его земель была в оврагах и буераках, другая заболочена, и лишь третий участок представлял собой узкую плодородную земли в долине реки Триотики с хорошими заливными лугами и плодородными полями. Собственно, это единственный кусок почвы, который принадлежал роду Гроппенгоров с древности. Остальные были даны взамен прежних земель цигетой, которая после войны, сохранив в своем государстве лишь три иллода, старалась сделать так, чтобы они переселились из своих исконных иллодов в менее плодородные. Гроппенгоров в отличие от других в этом смысле повезло, так как их иллод не был единым целым, а был разрезан на множество участков, чересполосно с другими владениями. Это произошло вследствие того, что предки Гроппенгоров постоянно покупали небольшие иллоды разорившихся пандеримусов и присоединяли к своим владениям. Дом Гроппенгоров располагался на высоком холме над рекой. То было высокое трехэтажное здание с маленькими окнами-бойницами, толстыми стенами, тщательно оштукатуренными и окрашенными в белый цвет. Со всех четырех углов дома были устроены круглые башни с маленькими бойницами по всему периметру.
Дом Гроппенгоров во время войны так и не удалось взять штурмом черным ирсам. Причина состояла в том, что помимо храбрости его защитников, Гроппенгоры был единственными обладателями в Немногоозерье секрета огненного порошка или попросту пороха. Гроппенгоры, изготовив небольшие мортирки, расстреливали незадачливых ирсов каменными ядрами, когда те пытались приблизиться к дому пандеримуса. Цигета Эльда была настолько поражена зрелищем осады дома Гроппенгоров, что после войны, когда Гроппенгоры были вынуждены подписать договор о капитуляции, велела тайно схватить главу рода, старика Стахия Гроппенгора, и текер Монс долго, с большим умением, и очень обстоятельно пытал его в казематах кейбдского замка, пытаясь выведать у него секрет огненного порошка. Но старик так и умер, не сказав ни слова. А вместе с ним были утрачены и знания об этом порошке.
Бен Гроппенгор был человеком веселого нрава и авантюрных наклонностей. Он редко сидел дома, находясь в постоянных разъездах по Немногоозерью, встревая в различные рискованные предприятия. То он контрабандой торговал карабаганом в Цилиндрическом городе, в котором это трава была строго-настрого запрещена. То занимался браконьерской охотой в заповедных лесах цигеты, отстреливая серебристых оленей, то пускался в дальнее путешествие к Предельным горам, желая посмотреть, что находится за ними. А однажды он устроился на службу к цигете Аурелии начальником придворной гвардии и даже организовал заговор против цигеты, который был раскрыт, и Бену едва удалось спастись бегством и укрыться в Кейбде. Цигета Эльда не стала выдавать его Аурелии, своей давней сопернице. После этого случая Бен какое-то, достаточно продолжительное время почти безвылазно жил в своем доме на холме. Тогда у него появилось новое увлечение: он стал разводить племенных быков, которых потом продавал в разные части Немногоозерья. В ту пору он сблизился с Баком Терракоем. Они и раньше друг друга знали, но особой дружбы между ними не было. Однажды Бак купил у Бена двух быков, пригласил его к себе отметить это дело, и после этой сделки веселый улыбчивый здоровяк Бен Гроппенгор стал частым гостем у Бака Терракоя. Конечно же, хитрый, хладнокровный Бак никогда и ни к кому не испытывал дружеских чувств. Но ему нужен был этот смелый разухабистый малый, который как полагал Бак, наверняка согласиться на его предложение – принять участие в заговоре. Однако в ходе нескольких вечеринок, когда изрядно подвыпивший Бен Гроппенгор выражал свои мысли достаточно откровенно, Бак Терракой вдруг выяснил, что Бен Гроппенгор испытывает к цигете Эльде верноподданнические чувства, что он очень благодарен ей за то, что она не выдала его цигете Аурелии. Бак понял, что зря поит Бена дешовой настойкой, но он был уверен, что стоит им выступить против цигеты Кейбда, Гроппенгор не удержится и выступит на их стороне. Такова была суть его авантюрной натуры.
2
Под сенью плакучих ив, на берегу Зеленого пруда, в удобном гамаке, подвешенном к ветвям двух мощных ветел, лежал Старый Педро. Эпитет Старый мог быть применен к этому человеку с большой натяжкой. На вид ему можно было дать не больше сорока лет. Он был высок, чрезвычайно смугл, и смуглость эта происходила от того, что он проводил очень много времени под палящими лучами солнца, выслеживая диких мачул. Его лицо было гладкое и нежное, как у младенца, никогда не знавшее бритвы. Тонкие розовые ноздри на продолговатом носу всегда свирепо раздувались в тот момент, когда Педро держал в руках широкий анукет. Педро обладал миндалевидными глазами, придававшими его лицу некое загадочное выражение. Однако хищное выражение их, цвет радужной оболочки которых менялся в самой широкой гамме от зеленого до сине-черного, широкие скулы и свирепо выдающийся вперед подбородок придавали всему лицу грозное выражение, как бы говорящее каждому, встречающемуся со Старым Педро: «Этот багон шутить не любит».
Старый Педро по своим физическим данным уступал среднестатистического багона, а ростом был даже ниже багона-подростка. Его можно было бы назвать мутантом, порождением того мира, в котором провела большую часть своей юности его мать Абона. В свое время Абона вышла замуж за багона-изгоя Килху Натота. Его прогнали из племени за неподчинение вождю. Килху не признал власть над племенем Сивканора. Всю жизнь он одиноко прожил со своей женой Абоной в небольшом домике на Тухлых болотах, вдыхая гнилостные испарения, и его жена также дышала отравленным воздухом болот. И им же был отравлен плод, который она носила под сердцем. Рожденный ею ребёнок впоследствии станет знаменитым Педро Натотом по прозвищу Старый.
Старый Педро обладал замечательным искусством, которому его научил отец Килху. Искусство это заключалось в охоте на диких мачул. Мачулы были основным источником средств существования для багонов. Они охотились на них, использовали в домашнем хозяйстве в качестве домашних животных. Все части тела мачул шли в употребление. Их дивные шкурки с длинной волнистой шерстью, мягкой на ощупь, использовалась в качестве накидок для женщин. При определенных дубильных операциях из шкуры изготовляли багоновские защитные панцири. Упругое нежное мясо мачул было чрезвычайно питательным и вкусным. В Немногоозерье мясо мачул считалось деликатесом. Но самым ценным продуктом мачул было их молоко. Однако одомашненные мачулы молока не давали, так как утрачивали способность к размножению. Можно было убить мачул и добыть молоко при извлечении молочной железы, однако это был не очень эффективный способ, так как при этом быстро сокращалось поголовье мачул. Поэтому оставался один выход: мачул обычно ловили живьем, но не при помощи ловушек, так как это вызывало стресс. Обычно охотник находил места, где мачулы паслись, выискивая личинки гобистых бабочек. Нужно было часами ждать, пока они соберутся все вместе, выползут из своих нор, а затем осторожно подкрасться к ним, при этом напевая песенку веселых охотников на мачул после чего пустить в ход специальное орудие – анукет. Длинная петля анукета охватывала нежную бархатистую шею мачулы, на которой была расположена маленькая красивая головка с двумя парами черных глаз-бусинок и длинные усики, закрученные в спиральки. Сами мачулы внешне были похожи на две раковины, как будто склеенные друг с другом. У них было восемь маленьких лапок, коротенький хвостик.
Самое главное искусство охотника заключалось в том, чтобы заставить мачул вытянуть шею, чтобы на нее можно было накинуть петлю. Старый Педро в совершенстве владел этим искусством. Он, напевая песенку, подкрадывался к стаду мачул, садился рядом с ними и начинал с ними нежно и ласково разговаривать. Те сначала замирали, устремив на него свои круглые глазки, а затем, как малые дети, подходили к нему, рассаживались вокруг и вытягивали свои длинные шеи по направлению к нему. Старому Педро оставалось только накинуть петлю анукета и отвести их домой. Однако только на первый взгляд охота на мачул была безопасным занятием и даже, как может показаться, веселым. Дело в том, что у мачул в месте соединения створок на спине имелось грозное оружие – в момент малейшей опасности створки раздвигались и из них выскакивали два длинных щупальца со смертоносными иглами на концах. Надо было обладать мгновенной реакцией, силой и ловкостью, чтобы защититься от них. И когда мачулы окружали охотника со всех сторон, это было опасно, практически смертельно. Поэтому анукеты с другой стороны были снабжены широким лезвием, и старый Педро в совершенстве владел этим оружием, используя для обороны от щупалец мачул один из боевых комплексов борьбы коуяца. Что могла спровоцировать мачул на агрессию? Сложно сказать: неловкое движение, резкий звук, неприятный запах. Однако факт остается фактом, даже очень ловкий и опытный охотник часто становился жертвой диких мачул.
Старый Педро не раз попадал в трудные ситуации, и только знание борьбы коуяца и совершенное владение анукетом спасало его. Но однажды во время очередной охотничей вылазки, когда он увидел на моховой полянке пять мирно пасущихся большого размера мачул и решил, что сможет их всех пленить, ему не повезло. С утра он немного охрип, и его голос не произвел на мачул обычного впечатления. Мачулы как будто взбелинились: их мощные щупальца устремились к охотнику, и Старому Педро пришлось отступить. Но все же мачула успела ранить его в левую ногу. Яд удалось обезопасить, но с тех пор Педро Натот охрамел на правую ногу.
И вот теперь Старый Педро раскачивался в гамаке между двумя ивами, меланхолический покуривал трубку и предавался размышлениям о затеянной владельцами иллодов очередной войне против цигеты Эльды. Он скептически оценивал шансы на успех шайки Бака Терракоя и сожалел, что в это дело ввязались багоны. Старый Педро давно считал, что обычай племени – беспрекословное подчинение вождю или его потомку – давно устарел. А последний отпрыск рода Сивканоров – этот презренный Риз – вообще был недостоин, чтобы называться вождем даже винипуков, а тем более такого славного и досточтимого племени, как багоны. Педро примерно представлял, чем закончится заговор Бака Терракоя: возможно, на первых порах ему будет сопутствовать успех, и он возьмет Кейбд, однако ему вряд ли удасться пленить цигету, а та наверняка приведет чёрных ирсов, против которых не сможет устоять никакая человеческая сила, даже багоны. Кроме того, наверняка после захвата Кейбда в стане самих заговорщиков начнутся раздоры. Вряд ли наемникам удасться договориться с владельцами иллодов. А багоны, выполнив свою задачу и, возможно, заплатив своими жизнями за идеи, совершенно им чуждые, вернутся домой. Однако Старый Педро был очень мудр и не стал отговаривать багонов участвовать в этом безумном предприятии.
Он покуривал трубку, вертел в руках анукет, выписывая им в воздухе различные фигуры, как будто отрубая голову невидимому врагу, и ждал новостей от своего верного слуги и помощника Канокосты. Наконец он услышал его тяжелое дыхание, и вскоре перед ним появился коренастый, заросший с ног до головы волосами, грузный, рябой багон. Он остановился около гамака, флегматично покуривающего трубку Педро и тяжело дыша, держась за сердце сказал:
– Заговорщики уже выступили.
Старый Педро начал выбираться из гамака, опираясь на плечо Канокосты. Он велел ему подать свою коричневую шляпу со страусиным пером и, используя анукет, как посох, заковылял вслед за слугой на наблюдательную вышку, расположенную на Лысой горе. Откуда открывался прекрасный вид на весь город, где можно было наблюдать, как развиваются события, связанные с осадой Кейбда заговорщиками.
Охотник на мачул видел, как заговорщики тремя нестройными колоннами, одна из которых состояла исключительно из багонов, двинулись к Кейбду. Педро сразу же отметил, насколько неорганизованно и неумело действовали заговорщики. Одна из колонн тут же стала осаждать внешние стены замка, другая кинулась к небольшим укреплениям вдоль вала, полагая, что здесь хранятся запасы горожан. И лишь багоны стройными рядами, подхватив огромное бревно, устремились к главным воротам. Прикрываясь щитами, они начали методично бить бревном в створки ворот, и окованные железом дубовые двери затрещали под их мощными ударами. Усилия немногочисленных защитников замка, которые со стен кидали камни, лили горячую воду, метали дротики и стрелы, давали мало эффекта. Так как подоспевшие уже к этому времени наемники, удобно расположившись вдоль вала, из луков очень ловко поражали защитников, пытающихся отстоять свой город. Вскоре мощные петли ворот, державшие створки в стенах крепости, не выдержали под ударами бревна и рухнули. Нападающие с победными кличами и воплями ринулись внутрь замка.
3
Первый советник цигеты Эльды Рэндольф Лиденгорн, высокий мужчина средних лет, с аккуратной короткой стрижкой с пробором. В волосах Рэндольфа была заметна седина. Лицо его было несколько продолговатое, немного припухшее от постоянного пьянства. Он одевался всегда неброско, но с некоторыми претензиями на франтовство. На нем был долгополый, серебряного бархата сюртук, с индиговой подкладкой из кожи муталоновой синей лисицы. По своему обычаю сюртук Рэндольф никогда не застегивал, чтобы продемонстрировать, из каких дорогих материалов сделана подкладка даже его сюртука, тем более что мех синей лисицы имел одно удивительное свойство: он переливался разными цветами, когда на него падал прямой солнечный свет и мог источать аромат, который приятен толькко хозяину сюртука.
Рэндольф Лиденгорн происходил из старинного рода лабрадалондских генавов Лиденгорнов-Лотбакинов. Отец Рэндольфа – Эндал – поссорился со своим отцом, когда избрал в качестве своей невесты девушку из обедневшей генавской семьи Гахен-Крагенов. И вынужден был покинуть отчий дом, отправившись в Кейбдское цигетерианство, где был принят при дворе цигеты Эльды. Эндал с отличием закончил школу замковых мастеров в Лабрадалонде и поэтому был принят цигетой Эльдой с распростертыми объятиями, так как она в то время нуждалась в хорошем мастере для достройки укреплений замка. И вскоре Эндал занял пост главного замкового мастера. Услышав о таких успехах при дворе цигеты Эльды своего непокорного сына дедушка Рэндельфа Лиденгорна простил Эндала и согласился взять на воспитание в Лабрадалонду своего внука Рэндольфа, которому в то время было 7 лет.
Рэндольф воспитывался при дворе цигеты Аурелии. Учился в школе изящных искусств. Потом постигал философию и магические искусства в Академии высоких наук и надеялся остаться при дворе цигеты Аурелии, которую обожал как свой идеал настоящей женской красоты, однако был вызван отцом в Кейбд, принят цигетой Эльдой и сначала занимал должность вестового на 37 башне замка, затем был произведен в командиры гарнизона башни. Отличился при подавлении бунта мясников в пригороде Кейбда – Дакер-Моки. Его храбрость, сообразительность и ум была замечена цигетой Эльдой, которая сначала сделала его членом Высшего Совета цигетарианства, а потом он стал председателем Совета. Все это время, несмотря на головокружительную карьеру, Рэндольф Лиденгорн страдал от одиночества, от грубости нравов. Он презирал как он называл «всю эту кейбдскую деревенщину», ни с кем не дружил и, в общем-то, был всеми ненавидим. Духовные переживания постепенно пристрастили его к спиртному, но в душе он всегда лелеял одну единственную мечту – вернуться в Лабрадалонду, вернуться не просто обычным гражданином его, но, не потеряв всего того, что он приобрел в Кейбде.
Теперь, как он полагал настало время сделать в этом направлении решительные шаги. И вот Рэндольф Линденгорн покидает Кейбд под покровом ночи в сопровождении нескольких слуг. Он не знал о судьбе цигеты Эльды, после того как она отправилась в Эгер. Но назад для него пути уже не было, и терять, как он считал, ему было нечего. Линденгорн устал от душной атмосферы кейбдского замка, тупых чиновников и ограниченной, как он считал, цигеты Эльды. При дворе Аурелии процветали наука и искусство, Эльда же была просто солдафоном. В душе он ее искренно презирал. Кроме того, Линденгорну всегда казалось, что все эти претензии Кейбда на некую священность были сущим вздором. Линденгорн за долгие годы, проведенные в Кейбде, тщательно исследовал его историю, и, в конце концов, пришел к выводу, что мнение о некой особой роли Кейбда, о его святости сложились в ту пору, когда все его жители были умерщвлены цигетой Дандалалой. В новое время, когда и луны поменяли свой цвет и появились две священные реликвии, которые как будто и правда, имели чудодейственную силу, все было иным. Рэндольф Линденгорн как-то был свидетелем, когда цигета Эльда с помощью меча простого Парня (а по сути обычного кухонного ножа) поразила чудовище очень странной формы, проникшей из тьмы пустынь к самой Стене. Но Рэндольф и тогда не поверил в святость этих реликвий. Он считал, что некие свойства этим предметам приписывают сами жители Кейбда, преклоняющиеся перед ними как перед действительными артефактами. Он, уроженец Лабрадалонды, всегда искренне верил, что больше прав имеет на святость и особую роль в Немногоозерье его родной город, где находилась гробница первой цигеты. Если Кейбд был построен в течение многих столетий переселявшимися с разных земель Немногоозерья людьми, то Лабра по преданию была основана изгнанниками из Ирсерона. Некими титаническими существами, внешне похожими на птиц и драконов одновременно. Кто и за что их изгнал из города, так и осталось загадкой. Но именно они выстроили циклопические вооружения старой Лабры, которые покинули после того, как их животная сущность по каким-то причинам стала брать вверх над их разумом. Постепенно они стали просто огромными птицами, поселившимися в «долине».
Рэндольф Лиденгорн давно вступил в тайные переговоры с представителем цигеты Аурелии в Кейбде – Ганником Гавошем. В ходе этих переговоров ему удалось договориться о тех условиях, на которых он будет принят в Лабрадалонде. Со своей стороны, он обещал, что будет предоставлять некоторые услуги цигете Аурелии – снабжать ее информацией обо всем, что твориться при дворе Черной цигеты.
Когда Амболд Хот говорил Баку Терракою, что у цигеты Эльды плохо поставлена служба охраны, он был не совсем прав. Действительно, цигета не занималась организвцией слежки за своими поданными. Однако сам председатель Совета имел весьма разветвленную сеть агентов и осведомителей по всему Кейбскому цигетерианству, в этом он преуспел гораздо больше, чем Бак Терракой. Он знал, о чем говорят в тавернах и кабаках, о грязных делишках членов Совета, а также о заговоре владетелей иллодов во всех подробностях. Всю эту информацию он переправлял через Гавоша в Лабрадалонду, и красавица цигета Аурелия только и ожидала возможности вмешаться в дела Кейбда. Рэндольф Лиденгорн знал также, когда Бак Терракой готовит свое выступление. И они совершенно не ожидают, что в городе не окажется цигеты Эльды. Этот факт был весьма важен. А зная маршрут, по которому покинет город Эльда, можно было бы наконец-то представить Ее Превосходству – цигете Аурелии – действительно очень ценную информацию, так как и заговорщики, и цигета Лабрадалонды хотели достичь одной цели – пленить цигету Кейбда и таким образом лишить ее возможности управлять цигетерианством.
Рэндольф не совсем понимал, для чего это нужно Аурелии, хотя и знал некоторые подробности биографии ее. Они с Эльдой в Школе Равновесия были лучшими подругами, самыми лучшими и способными ученицами, которых впоследствии Совет архонтов по выбору матери Кларины и назначил цигетами. Но для Рэндельфа все это было не важно, для него было важно то, что он сможет выиграть задуманное дело в короткий срок. Однако он был в затруднении, так как буквально накануне восстания владетелей иллодов цигета Аурелия отозвала из Кейбда своего представителя – Ганника Гавоша, якобы для каких-то консультаций. Это несколько насторожило председателя Совета, потому что он уже сообщал Ее Превосходству Аурелии день и час наступления заговорщиков. И теперь не понимал ее действий.
Он был в замешательстве, почему Аурелия отозвала своего представителя – не хочет ли она обмануть его? И вот Рендольф вызвал своих лучших агентов, пообещал им высокую награду в том случае если они смогут доставить информацию цигете Аурелии об отъезде Эльды из Кейбда раньше, чем в Лабрадалонду приедет Ганник Гавош. Это, по его мнению, могло в корне изменить всю ситуацию в его пользу. Он знал, что Ганник Гавош обычно путешествует на греноках – длинноногих парнокопытных, которые хоть и неуклюжи, но весьма резво передвигаются. А запряженные цугом в повозку, они за короткое время могут покрыть до 500 амо в день. Поэтому чтобы опередить Гавоша агенты должны были преодолеть это расстояние верхом на даккских пучеглазых нуму. Они носились быстрее ветра. Нуму могли преодолеть расстояние от Кейбда до Лабрадалонды за несколько дней. Агенты, выслушав приказ хозяина, бросились проворно исполнять его поручение. А Рэндольф, скинув сюртук на спинку кресла, подошел к буфету из красного дерева с затейливой резьбой на дверцах. Приоткрыв ее, с любовью оглядел плотный строй бутылок с различными настойками и напитками. Он с особым умилением и нежностью взял маленькую кругленькую бутылочку, взболтал мутную лиловую жидкость, и налил себе в небольшую хрустальную рюмку. По помещению распространился стойкий аромат сливы, и знаток этой наливки мог бы определить по одному запаху этой наливки, что это урожая 17 года правления цигеты Эльды.
Рэндольф с удовольствием погрузился в высокое мягкое кресло, взял двумя пальцами хрустальную рюмку с благоухающей жидкостью, посмотрел через нее на свет, любуясь ее глубоким насыщенным аметистовым цветом, затем резким движением опрокинул в рот, судорожно втянул в себя воздух, потянулся правой рукой к стоящей на столе тарелочке с нарезанными лимонами, однако тут же откинулся на спинку кресла, голова его безвольно упала на плечо. И он заснул крепким сном, тихо похрапывая и посвистывая носом.
Разбудил Рэндольфа шум битвы, доносящийся со внутреннего двора замка, Рэндольф сладко потянулся, зевнул, отхлебнул из бокала остатки сливовой настойки и подошел к окну. Там, во дворе, во всю кипела битва. Немногочисленные стражники яростно сопротивлялись наседавшим на них заговорщикам. Однако силы были явно неравны, вскоре последний сражник, упал, сраженный мечом и испустил дух. Двор огласил победный клич мятежников. Среди них Рэндольф заметил Бака Терракоя: он отдавал приказания и вел себя как хозяин в собственном доме. Рэндольф накинул на плечи плащ и отправился вниз. Он шел по узким переходам тайных ходов, которых в замке было много и о существовании их знали лишь избранные. Тот ход, по которому шел Рэндольф Линденгор, вел к внешним укреплениям, расположенным за рвом и валом. Здесь Линденгорна ждали верные слуги с парой кейбдских пауков. Оседлав одного из них, Рэндольф двинулся по Крутобокой дороге, связывающей Кейбд с Лабрадалондой. Кейбд остался и без цигеты, и без председателя Высшего Совета.
4
Взятие замка обошлось малой кровью, сопротивление стражи было вяло и неактивно. Многие просто складывали оружие перед мятежниками, однако небольшой отряд черных ирсов, несший охрану цитадели замка оказал упорное сопротивление, заперев ворота, не желая сдаваться, отражая все атаки, и даже свирепые багоны не могли сломить их сопротивление. Багоны, потеряв несколько человек, отступили и расположились в казармах стражи замка. Цитадель от казарм отделяла широкая площадь, мощенная камнем. Весь остальной замок был полностью в руках мятежников. Бак Терракой как хозяин расположился в зале заседаний Высшего Совета. Он успел посетить покои цигеты, поваляться на ее постели, с наслаждением вытереть ноги о ее парадное платье, а также пообедать за столом цигеты, развалившись в ее кресле.
И хотя вся цитадель еще не была захвачена, Бак Терракой распорядился перекрыть все выходы и входы, а также велел разыскать подземный ход, который вел из цитадели за город. Он знал, что ирсов в цитадели не так многою, и командует ими опытный и закаленный в боях стапер Рон Габин. Несколько раз Бак Терракой посылал к нему переговорщиков, предлагая сдаться, однако всякий раз тот презрительно отвечал: «Ирсы никогда и никому не сдаются». Поняв, что переговоры с черными ирсами бессмысленны, Бак Терракой приказал багонам тщательно сторожить все входы и выходы. Бак разослал своих гонцов ко все кейбдским старшинам, управлявшим кварталами города, а также к главам ремесленных гильдий и купеческих союзов, приказав им явиться в замок для получения указаний и инструкций о совершенно ином устроении государства.
Однако в назначенный час от имени всех старшин, гильдий и союзов явился лишь Колон Боян, занимавший должность сукеса совета гильдии сапожников, который заявил от имени всего народа Кейбда, всех его горожан, что до тех пор, пока цитадель находится в руках черных ирсов, они будут считать своей госпожой цигету Эльду, а Бака Терракоя и его сторонников мятежниками и захватчиками власти. И с целью противодействия сторонникам Трракоя на Красных полях за стенами замка собралось городское ополчение, которое готово вооруженным путем выступить против мятежных иллодов.
Бак спокойно выслушал сообщение Бояна, который был хорошо ему знаком по прежним торговым операциям, связанным с поставкой зеленых сапог из кожи диких мачул в отдаленные районы Рио-дель-Транго. Бак Терракой помимо продажи смородиновой настойки почти во все части Немногоозерья, был очень заинтересован в сапожном бизнесе. Поэтому артель сапожников являлась его самым лучшим партнером, да и они были заинтересованы в его поддержке. Поэтому Бак Терракой не спешил отпускать Колона к тем, кто собрался на Красных полях. Он понимал, что есть возможность договориться.
С дружелюбной улыбкой он пригласил Колона Бояна пообедать с ним, особо подчеркнув, что обедать они будут за столом цигеты и пить самую лучшую смородиновую настойку из его запасов. Напиток с добавлением пупочков бородавчатых лизунов. При слове «бородавчатые лизуны» лицо Колона расплылось в сладострастной улыбке. Он знал, что вкус, который придает напитку пупочки бородавчатых лизунов, ни с чем несравним. Возможно, это из-за того, что лизуны обитают только в некоторых местах поместья Бака Терракоя в небольших грязных болотцах, наполненных глинистой белой жижей. Жижа эта состоит из перегнивших листьев атакерака, разложившихся плодов трубчатой бигудовки. Вся эта неповторимая дурно пахнущая масса является средой обитания бородавчатых лизунов и источником их пищи. Они перерабатывают ее в своях желудках, высасывая из этой жижи ароматную пахучую смолу, которую багоны называют лугун-а-татито-пуку. Этой смолой пропитано все тело бородавчатых лизунов, но особенно ее много скапливается в толстой зеленой бородавчатой коже, из-за которой лизуны и получили свое название, так как их кожа был покрыта маленькими шишечками наподобие бородавок. Лизунов ловили в определенный день года перед заходом солнца. Иначе смола, которой были пропитаны шишечки на теле бородавчатых лизунов, становилась страшно ядовитой. Впрочем, даже выловленные в урочный час лизуны, а точнее их кожа, все еще имела ядовитые свойства. Ее нужно было определенным образом высушить, нарезать и в известном количестве добавить в настойку. Только тогда настойка приобретала тот дивный вкус, ради которого Колон Боян согласился пойти на переговоры и принять предложение Бака Терракоя пообедать с ним, хотя его строго-настрого предупреждали, зная какой лис владелец иллода Отомбург, не вступать с ним ни в какие беседы, а лишь передать мнение общин города. Но Бак Терракой был хорошим дипломатом и прекрасно знал слабости своего старого партнера по сапожному бизнесу. И не преминул воспользоваться ими.
В прошлые времена бывая в качестве гостя в замке цигеты Эльды, Бак Терракой всегда удивлялся, насколько вышколена была прислуга в замке. Слуг набирали из народа онатов поно – немногочисленных и почти вымирающих. Они жили в лесах Прихангарья. Эти маленькие, исключительно плешивые мужички и такие же маленькие ширококостные женщины были приспособлены только к тому, чтобы четко и вовремя выполнять свои служебные обязанности. Казалось, они так и рождались с этими умениями – накрывать на столы, подавать блюда, наливать вино, убирать в комнатах, поливать цветы в горшках и прочие работы, так необходимые в любом домашнем хозяйстве. Онаты поно всегда соблюдали непроницаемую важность, которая присуща всякому лакею, служащему своему господину. Причем у Бака Терракоя создавалось ощущение, что этим маленьким людям все равно, кому служить, - хоть Озлоому. Кто бы ни был хозяином замка, они будут также четко, беспрекословно выполнять его приказы и делать свою работу.
Онаты поно как само собой разумеющееся восприняли известие, что цигета Эльда изгнана из замка и в нем воцарился новый хозяин. Приказания, переданные им через Амболд Хота, который все время шнырял по многочисленным комнатам замка и по обыкновению всякого наемника выносил оттуда все более или менее ценное были восприняты спокойно: надо было приготовить обед на двух персон, приготовили, как бы они это сделали для самой цигеты. Впрочем, о последней части своего приказания Бак Терракой впоследствии пожалел, так как, придя со своим гостем в обеденный зал, он обнаружил, что обед цигеты состоял из небольшого куска холодной телятины и кружки горячего шоколада. Баку Терракою пришлось распорядиться заново, чтобы принесли как можно больше еды, так как он и сам был голоден, и знал, что Колон Боян также не дурак пожрать. Через несколько минут на столе появился огромный телячий бок, свиные рыльца, запеченные с корнюшонами, желудки ползучей совы, сваренные в молоке триматокского свистящего дрозда, прекрасная наваристая каша, которую архи называли пончо, бутылка кизиловой наливки и смородиновая настойка на пупочках бородавчатого лизуна.
Первые десять минут они тупо ели, чавкали. Колон Боян даже похрюкивал, потом, когда насытились, и оба ковыряясь в зубах, откинулись в креслах, Бак Терракой начал свою коварную беседу, пытаясь не без успеха сделать из посланника горожан своего сторонника, который окажет положительное влияние на городскую общину или, по крайней мере, внесет разлад в стройные ряды горожан.
Бак Терракой начал издалека: спросил о жене, о детях, о дяде Колона, который был старшиной гильдии пожарных, усыпив, таким образом, бдительность парламентера, заставил его расслабиться, поверить в свою полную безопасность. Затем спросил:
–А почему старшины не хотят принять сложившегося положения вещей? В чем они видят препятствие? Ведь владельцы иллодов не собираются установить свое господство над Кейбдом, они только хотят устроить его жизнь на новых основаниях, дать народу подлинную свободу, избавить их от власти и тирании цигеты.
Колон слушал его и кивал согласно головой, но трудно было понять, то ли он действительно согласен с Баком, то ли просто слушает его. Наконец, когда Бак Терракой замолчал, чтобы выслушать мнение самого Колона Бояна, то последний высказался так:
– Все это ты, Бак, говоришь правильно. Все это верно, но ты не учел одного момента. А кто нас будет защищать от опасностей, которые исходят из-за стены. Ведь черные ирсы подчиняются только цигете, никого другого они не признают, это известно всем.
На это Бак только развел руками и криво усмехнулся:
–Ну, Колон, если ты считаешь, что эти угрозы можно воспринимать всерьез, то действительно с тобой не о чем говорить. Вспомни, за все время правления цигеты Эльды ты хотя бы раз видел хоть одно существо, которое пробралось к нам в цигетерианство. Может, их и нет вовсе? Может, это сказка, выдуманная цигетами для того, чтобы держать вас в покорности. Ты задумывался над этим?
Такая постановка вопроса несколько смутила Колона Бояна. Он с детства привык считать, что за Стеной существуют страшные чудовища. Однако сам он их никогда не видел. Конечно, недалекий ум Колона Бояна вряд ли мог проанализировать различные факты и сделать вывод о том, что если он ни разу в своей жизни не видел чудовище из-за Стены, это может значить, что просто черные ирсы хорошо выполняли свою работу. На это и рассчитывал Бак Терракой. Большинство горожан не отличались особыми склонностями к интеллектуальным размышлениям и анализу, и для них аргумент Бака Терракоя мог стать решающим. Уже не одно поколение кейбдцев не видело чудовищ. А может их их действительно нет? Семена сомнений в душу Колона Бояна были посеяны. Бак Терракой видел, что тот в растерянности, и понял, что пора заканчивать разговор. Он поднялся из-за стола, проводил Колона до двери, поблагодарив его за совместную трапезу, и на прощание сказал:
– Иди, Колон, подумай и поговори со своими друзьями сапожниками. Передай им мое предложение насчет того, быть ли вам свободными или подчиняться воле цигеты. И еще как следует подумай вот над чем. За все время правления цигеты Эльды мы ведем бесконечные войны и внутри нашего государства, и за его пределами. Может быть, все-таки без цигеты наступит долгожданный мир?
Этот вопрос погрузил Колона Бояна в большую задумчивость. С этим он и отправился к своим друзьям.
5
Командир наемников Амболдт Хот с подручными покинул замок и отправился в город западными воротами. Наемниками практически не пришлось участвовать в боях: всю работу за них сделали багоны. И отряды владельцев иллодов. Кроме того, Амболдт Хот заранее договорился со старшинами цеха ювелиров, и те открыли северные ворота наемникам Амболдт Хота без всяких затруднений, предварительно разоружив стражу. Договоренность была такова: Амболдт Хот возвращает городу прежние права городского самоуправления, бывшие еще до цигет, ювелиры при помощи наемников выгоняют из города своих противников, глава старейшин ювелиров избирается итоном города. А наемники с Амболдт Хотом получают солидную плату за свои услуги. Для беспринципного и коварного командира наемников служение двум-трем господам одновременно не было чем-то из ряда вон выходящим, а обычным явлением жизни. Он мог интриговать против одного, ему же служить, договариваться с другим, и еще получать плату от третьего. Цель таких манипуляций всегда была одна – всех друг с другом перессорить и снять для себя навар.
Амболдт Хот со своим отрядом медленно продвигался по узким улочками города и почти спиной чувствовал, что его солдаты удачи изголодались и жаждали не только выпивки, но и плотских утех. Нужно было срочно спустить пары. Амболдт Хоту на глаза попалась вывеска над какой-то забегаловкой «У бычка». Сюда всей ватагой и завалились. В таверне стоял густой дом от выкуренного карабагана. Запах этот щекотал ноздри и почти сразу же пьянил. Еще не выкурив и трубки, бойцы уже были навеселе. У самого Амболдт Хота повысилось настроение. Он сел за первый же попавшийся столик и велел подать жареного гуся с вишней и побольше рома. «У меня уже в печенках сидит смородиновая настойка Терракоя!» - заявил он. За столиками сидели мирные горожане, пили из больших деревянных кружек эль, попыхивали трубками и с опаской поглядывали на наемников. Между столиками проворно шныряла с подносом в руках, заставленными кружками, пышногрудая девица в малиновом платье с глубоким вырезом на груди. Она остановилась у одного из столиков, о чем-то долго и любезно говорила с черноволосым молодым человеком в бархатном камзоле. По одежде, золотистой перевязи, на которой болталась короткая шпага, Амболдт Хот сразу же определил, что молодой человек принадлежит к цеху ювелиров и возможно занимает в нем высокое положение. Командир наемников, несмотря на весь свой опыт и реакцию, не сразу понял, что произошло в следующее мгновенье. Он лишь видел, что кто-то из его ребят хлопнул девицу по толстому заду, молодой человек вскочил, ударил наемника, а тот недолго думая выхватил кинжал и пронзил молодого щеголя насквозь. Это была роковая ошибка, дурное стечение обстоятельств, та мелочь, которая разрушала великие планы. Мирные горожане, бывшие до того вполне спокойны, повскакивали со своих мест, засверкали клинки, наемники вынуждены были ретироваться и покинуть таверну. Хозяин таверны – крепкий старичок, длинные седые волосы которого были заплетены в косичку – посоветовал Амболдту Хоту как можно скорее убираться из города вместе со своими наемниками, потому что тот юноша, которого убил один из наемников, был единственным сыном главы старейшин цеха ювелиров.
Однако весть об убийстве сына старейшины ювелиров почти мгновенно разнеслась по городу. И не успел отряд Амболдта Хота добраться до Зеленых ворот, которые находились на юге Кейбда и получили свое название из-за того, что гонтовая крыша башни ворот густо обросла мхом, как дорогу наемникам перегородил вооруженный отряд молодых ювелиров и присоединившихся к ним подмастерьев из цеха краснодеревщиков. Наемники никогда не любили ввязываться в боевые столкновения и часто действовали путем устрашения, численного превосходства или хитростью. Цель любого наемника была одна – золото и драгоценности, больше ничего их не интересовало. Однако если все же доходило дело до серьезных столкновений, наемники не привыкли поворачиваться спиной к врагу и дрались с таким исступлением и отвагой, что им не было равных в Кейбде да и во всем Немногоозерье. Они были опытными воинами. Война была их хлебом, сутью их жизни, поэтому в этой схватке с молодыми, горячими ювелирами, краснодеревщиками все было предрешено. Уже через 10 минут схватки наемники своими широкими палашами и стилетами посекли всех ювелирщиков. При этом никто из наемников даже не получил ни одной царапины. Через несколько минут над окровавленными, изуродованными телами детей рыдали их матери, а отцы в ярости рвали волосы, посылая тысячи проклятий Амболдту Хоту и его молодчикам и обещая страшно отомстить им и ища тех, кто в отсутствии наемников, которые были уже далеко от города, мог бы стать объектом этой мести. Глубокой ночью город бурлил. Все мужское население вооружалось, кто чем мог, цеха собирались в отряды, и все устремлялись к дворцу цигеты, где засел ничего не подозревающий Бак Терракой со своими приспешниками. Весть о городском бунте стала для него полной неожиданностью. Он так и не узнал, в чем была причина столь резкой перемены настроения горожан. Сам он находился во дворце с небольшим отрядом, который он вооружил за собственный счет. Его союзники багоны расположились лагерем за рвом и не могли оказать ему помощь. Горожане заперли все ворота, и любого, кто пытался приблизиться к стенам города, осыпали тучей стрел, камней. Людская ярость, не знавшая удержу, когда ее выпустишь на свободу, способна разрушить города.
Однако на пути этой яростной атаки встали бесстрашные багоны, который, забрикадировав несколько улиц на подходе к замку с помощью перевернутых повозок и закрываясь широкими щитами так плотно, что невозможно было протиснуться сквозь щель даже мыши, просто-напросто встали стеной на пути неопытных горожан, ловко уязвляя их своими острыми копьями. Горожане понесли существенные потери и вынуждены были отступить. Это дало возможность отрядам самого Бака Терркоя укрыться в замке. Однако Бак Терракой оставил на произвол судьбы самих багонов, которые остались в абсолютном одиночестве во враждебном для них городе. Лишь неразбериха среди самих горожан, которые не сообразили закрыть все внешние ворота крепостных стен города, позволили багонам прорваться к восточным воротам и покинуть пределы Кейбда. Так Бак Терркой, Бен Гроппенгор и Риз Сивканор со своими небольшими отрядами остались в замке цигеты Эльды, осажденные разъяренными горожанами. Конечно, это можно было назавать полным провалом всех планов Бака Терракоя, но он не терял надежду, полагая, что наемники и багоны вернуться, чтобы закончить начатое.
Ему было даже невдомек что уже на следующее утро, отряд наемников Амболдта Хота напал на поместье Бака Терракоя, разграбил его, а уходя, подожег. Потом они ушли в Лабрадалонду к цигете Аурелии. Бак Терракой с энтузиазмом занялся организацией оборонный замка. Можно было полагать, что горожанам понадобиться какое-то время для того, чтобы организовать первый штурм. Замок был построен так, что его было нелегко взять даже хорошо обученным, профессиональным воинам, которые обладали всеми средствами для штурма крепостей. Что же было говорить о горожанах, вооруженных, как и чем попало. И совершенно не имевших никакого опыта в штурме крепостей. Бак Терракой поставил Сивканора и его 15 человек на восточную стену, Бена Гроппенгора – на западную, а сам со своим отрядом занял северную и южную стены. Терракой понимал, что самое слабое звено в обороне – это Сивканор, так как его отряд состоял из крестьян и слуг, вооруженных обычными топорами. Правда, у двоих были два старых ржавых меча, совершенно тупых, способных нанести лишь шишку сопернику. Но крестьяне, которые владели этими мечами, ни в какую не соглашались заменить их на другое оружие, утверждая, что этими мечами сражались еще их прадеды во время осады Кейбда цигетой Дандалалой.
Уже через несколько часов после того, как Бак Терракой заперся в замке, горожане предприняли штурм и именно со стороны восточной стены. Как будто они чувствовали, что ее обороняет робкий Сивканор. Его робость и трусость в данном случае была на благо. Когда Риз увидел, как горожане со свирепыми лицами карабкаются по лестницам на стены замка, с испуга начал кидать камни, сложенные на крепостной стене. Его примеру последовал его небольшой отряд, так что на голову горожан обрушился целый град камней, и они были вынуждены отступить, потеряв в этом штурме немало убитых, а еще больше искалеченных людей. Риз Сивканор, видя, что горожане бегут, настолько ополоумел от страха, обнаружив, что камни кончились, попытался мечом отковырять пару кирпичей от зубцов крепости, однако был остановлен подзатыльником, полученным от Бака Терракоя.
Итак, первый штурм был отбит. Горожане отошли и попрятались в своих домах и больше не предпринимали попыток в этот день овладеть замком. Ночью Бак Терракой со своим отрядом попытался выйти из замка и покинуть город, полагая, что горожане оставили его в покое. Они условились с Ризом и с Беном, что если удастся выйти, он пришлет гонца и будет ждать их у западных ворот. Однако к его большому разочарованию на главной улице, ведущей к западным воротам их встретил хорошо вооруженный отряд подмастерьев из цеха кузнецов. В короткой, но свирепой схватке, в которой Бак Терракой потерял двух своих людей, отряду Терракоя пришлось вернуться опять в замок. Они едва успели закрыть ворота. Бак Терракой лично пронзил мечом здорового детину, который уже почти ворвался внутрь замка. Наутро стало ясно, что горожане окружили замок со всех сторон, перекрыв все входы и выходы.
Именно в этот момент Ангелина Саяпина вошла в город через западные ворота. Стражи не было, никто ее не остановил. Улицы города выглядели опусташенными и покинутыми. Она прошла через несколько кварталов, пробираясь по узким, кривоватым улочкам, мощеным розовым плитняком. Местами противоположные дома улиц настолько близко подходили друг ко другу, что можно было прикоснуться обеими руками к ним. Лишь однажды Ангелина встретила какую-то испуганную девицу в белом платье, которая завидев ее поспешила скрыться в подворотне. Раньше Ангелина лишь читала в книжках о таких городах. За всю свою не очень длинную жизнь она нигде не бывала дальше Витюлина. Она теперь с большим интересом изучала новый для нее мир города Немногоозерья. Тем более что до этого она видела лишь леса, болота, поля и реки. Самые высокие дома в Кейбде достигали четырех этажей. Они были сложены в основном из небольших серых и светло-серых валунов, прочно скрепленных между собой коричневым раствором. Валуны придавали стенам волнистый рельеф а маленькие, почему-то разной формы, от овально до треуголной, окна довершали картину какой-то незаконченности и неуклюжести самих этих сооружений. Улица, по которой шла Ангелина, становились шире. Откуда-то издалека, по направлению ее движения доносились людские голоса, как будто фанаты болели за свою любимую команду. Вскоре ее взору открылась городская площадь, заполненная народом. В самом дальнем конце ее на высоком помосте стояло несколько горожан, одетых в богатые парчовые наряды. Один из них высокий круглолицый мужчина с черной бородкой, похожей на колбасу, что-то страстно говорил, пытаясь перекричать толпу. Ангелина начала пробираться поближе, чтобы услышать, что говорит этот человек. Она подошла почти вплотную к помосту, но из того, что он говорил, мало что поняла. Речь шла о каком-то Баке Терракое и о том, что с ним делать, когда замок будет захвачен. То есть горожане пытались решить то, что еще не осуществили. Ангелина покинула площадь и стала пробираться к центру города, справедливо полагая, что как раз там и находится та самая крепость, о которой говорили на площади. Вскоре она увидела высокие башни ее, шпили которых уходили высоко в небо и поблескивали на солнце. Цитадель значительно возвышалась и господствовала над всем городом. Высокие стены, многочисленные мощные башни представлялись неприступными. Создавалось впечатление, что крепость строилась не с целью защиты жителей в случае опасности, а наоборот для господства над ними. Подступы к крепости тщательно охранялись. В нескольких местах Ангелина пыталась подойти ближе, но всякий раз ее останавливал хорошо вооруженный патруль и отправлял обратно. Ангелина решила дождаться темноты, чтобы попытаться проникнуть внутрь. А пока решила зайти в харчевню переждать время.
Все действия свои с момента, когда ей приснился тот памятный сон, в котором отец вложил в нее мадулу, она контролировала себя как бы со стороны. У нее иногда возникало ощущение, что в ней есть кто-то другой, на нее похожий, но не она сама. Этот другой оказывает влияние на характер ее жизни, выстраивая ее линию в определенном русле, подводя к тем или ниым этапам, которые совершенно не зависели ни от каких ее собственных усилий. Она чувствовала, что сделать с этим ничего не может, хотя и сопротивлялась всеми силами своей души.
С самого начала, когда она отправилась на простую прогулку по приглашению Алексея Порогина, которого, как она полагала, любила, у нее складывалось ощущение, что все складывается не так, как она того бы хотела, а по воле того существа, которое одновременно и она, и не она. Любовь – еще один важный элемент в ее внутренней и внешней жизни. Сколько Ангелина себя помнила, она всегда была в какого-то влюблена. В школе в каждом классе из года в год она обязательно выбирала среди мальчиков объектами своих любовных переживаний и как могла пыталась обратить на себя внимание: вздыхала, томно смотрела, но чаще всего сам объект даже не подозревал о ее чувствах. Так все и оставалось в ее воображении. Создавая некий образ, она скорее любила именно этот образ, чем испытывала чувства к реальному человеку. Иногда она находила в этом удовлетворение, погружаясь в мир собственных грез, дающих ей утешение. Так было и с Алексеем Порогиным, хотя, безусловно она ценила в нем не только придуманные ею качества, но и те, которые у него действительно были. Он ей нравился. Впервые из всех мальчиков и юношей, которых она «любила», Алексей ей действительно нравился. Но она осознавала, что все же эти отношения к нему, были больше похожи на игру, как и прежде по отношению к другим мальчикам. Теперь она изображала страстно влюбленную, готовую пойти за любимым на край света. В результате ее фантазии привели к плачевным последствиям. Игра окончилась. Неожиданно цепь невероятных происшествий, начавшихся еще в Витюлино, поставили ее перед простым фактом – грядут события, в которые ее с колоссальной силой втягивает, но смысл этих событий она не понимает. А главное, ничего не может с этим сделать. Фантазия увлекла ее слишком далеко.
Ангелина Саяпина уселась за самый дальний столик в темном углу и вскоре выяснила, что расплачиваются здесь круглыми монетами желтого цвета. У нее таких не было. К ней подошел трактирщик, худощавый малый в длинной белой рубахе, подпоясанный веревкой, и спросил, намерена ли она оплачивать столик. Ангелина возразила:
– Ведь я ничего не заказывала.
Трактирщик хитро прищурился и сказал, что нужно платить и за место. Она предложила ему янтарный кулон, который висел у нее на шее. Мужичок скептически осмотрел кулон, но все же оставил Ангелину в покое, удалившись за стойку и, казалось, забыв о ней.
Девушка прислушивалась к разговорам, которые вели в трактире его посетители, состоящие в основном из ремесленников и подмастерьев, которые не состояли членами богатых цехов и перебивались кто как мог случайными заработками, выполняя заказы пастухов кейбдских пауков да селян из ближайших горных деревень. Все они были очень недовольны порядками, установленными цехами в городе, ведь у них были все крупные заказы. Стать членом цеха стоило больших денег, однако только такое членство давало хорошие перспективы в карьере. Конечно, многие говорили об осаде замка, и здесь оказалось, что нет ни одного человека, который бы желал успеха осаждавшим замок цеховикам. Все сочувствовали осажденным, но открыто выступить на их стороне не решались. Ангелина поняла, что низы города сочувствуют осажденным не потому, что испытывают к ним особую симпатию, просто считают, что их победа может дать им больше шансов на благополучную жизнь. Однако, как она поняла, положение осажденных незавидное. Их мало, и, хотя крепость почти неприступна и вряд ли горожане решатся ее штурмовать, но длительной осады осажденные не выдержат, так как припасов на это не хватит. В этот момент Ангелина ощутила себя как-то необычно, она будто расстроилась, причем каждая личность жила самостоятельно: первая – она сама, вторая – цигета Эльда в ней самой, и третья – Конрад, который из всех трех все больше брал вверх и требовал удовлетворения своего голода. Ангелина отчаянно сопротивлялась и желанию цигеты вернуться в замок, и желанию Конрада насытиться.
Ночью горожане решили штурмовать восточную стену замка. Она была ниже остальных из-за того, что ров в этом месте достигал наибольшей ширины и считался надежным препятствием на пути к стене. Несколько отрядов горожан, хорошо вооружившись и прихватив с собой лестницы, на длинных плоскодонных лодках поплыли к восточной стене. Была тихая ночь, обе луны еще не появились в небе, и тьма благоприятствовала предприятию горожан. Лишь слабый всплеск воды от опускавшихся в нее весел нарушал воцарившуюся тишину, но и он был настолько слаб, что больше походил на всплеск выпрыгивающих из воды рыб. Небольшая флотилия уже преодолела почти половину пути, когда на переднюю лодку вдруг налетела огромная птица, которая своими мощными лапами схватила двух бойцов, подняла их высоко и сбросила в воду. В нескольких следующих мгновениях стремительные атаки птицы повторились, она всякий раз выбирала лодку, а одну из них перевернула. Горожан охватила паника. Они повернули назад. Да и на стене замка появились огни факелов. Это значило, что нападающие их заметили. Атака была сорвана.
Действительно со стены заметили нападавших и подняли тревогу. На следующий день горожане только и говорили о ночном нападении крылатого чудовища, гадали, что бы это могла быть: очередное порождение пустыни, или же это какая-то новая порода ананаки, и тогда с этим ужасом сложно будет справиться. Поселившись в городе, этот монстр постепенно будет выедать квартал за кварталом, так как со временем аппетит его увеличивается. В крепости Бак Терракой, узнав о ночном происшествии и неожиданной помощи птицы, возрадовался духом, так как появилась надежда на спасение. Он не заметил, как Бен Гроппенгор, сидевший в это время вместе с ним и лениво поглощавший свой завтрак, нахмурился и вышел из трапезной залы. В роду Гроппенгоров хранились предания о птицах, с которым пришлось столкнуться нескольким представителям рода. Ничего хорошего никому из них это не принесло. У птиц не было друзей и союзников, и появление ее не сулило удачи ни осажденным, ни осаждавшим.
Между тем Ангелина снова проводила день в харчевне, прислушиваясь к разговорам горожан. Она смутно помнила ночь, для нее она представлялась бредовым сном. Но она четко осознавала, что никто из горожан от нее не пострадал пока. Правда у одного она стащила кошелек с монетами, но что делать? За жизнь в харчевне нужно было платить. Второе существо – ужасная птица – жило в ней. Девушка понимала, чего хочет это существо, но препятствовала ее желаниям и чувствовала, что в этом смысле птица находится в ее власти. Ночная вылазка была лучшим подтверждением того. Как не хотело чудовище крови, Ангелина не позволила ей этого. И она оставалась голодной. И чем больше голодной она была, тем становилась покорней.
В следующие два дня птица появлялась регулярно, и днем, и ночью, наводя ужас и на тех, кто осаждал крепость, и на тех, кто оборонялся. Птица не убивала, но всякий раз при появлении ее всех охватывал такой страх, что все разбегались и прятались в своих домах. В сущности, для Бака Терракоя и его команды эти моменты могли стать хорошей возможностью для того, чтобы покинуть город, но отказаться от такой близкой, как ему казалось, победы он не мог, и появление птицы он воспринимал как добрый знак. Все его мысли были теперь сосредоточены на том, как установить с ней контакт. Он часами наблюдал за тем, как огромная птица парила в небе, и призывал ее спуститься на землю.
После ночных приключений Ангелина отлеживалась все в той же таверне, пребывая в постоянной расслабленной истоме. Между тем она видела все, что происходит в городе. То чудовище, которое в ней жило, проникало каким-то удивительным образом не только во все уголки города, как в стане обороняющихся, так и в стане нападающих. Она чувствовала, что существо, несмотря на все ее сопротивление, все больше и больше поражает ее волю и вырывается на свободу. Она его сдерживала, вернее, изнемогая в этой неравной борьбе, из последних сил пыталась это делать. Но теперь ей предстояло сражаться не только с тем существом, которое овладело ей, но и с его собратьями, которых птица активно звала. Ангелина видела, к чему это может привести, проникая в темное прошлое этих существ, и она уже знала, что масса этих страшных птиц покинули места своего постоянно пребывания в долине и устремились к Кейбду.
Они появились в небе Кейбда ранним утром, когда солнце только всходило, освещая своим бледным светом темные окрестности. И как контраст к этой картине, огромное количество странных птиц, мощными крылами разрезающие воздух так, что этот звук был слышан за много миль от города. Но, пожалуй, только Ангелина, которая все последние дни не спала, пребывая в странном состоянии между бредом и сном, представлялись они в совершенно другом виде. Они представлялись ей как огромный конгломерат крылатой массы, покрывающей горизонт от края до края. Она знала, что они порождение Ирсерона, единственные и уникальные в своем роде. Это результат взаимоотношений с Озлоомом, который пытаясь вернуться в лоно Ирсерона породил, чуждые его природе образы, обретшие плоть и вырвавшиеся во внешний мир, где они превратились в причудливые титанические существа с крыльями и жаждой человеческой крови. Они долгие столетия спали в своей долине, удовлетворяясь плотью и кровью зверей, но нужна была лишь одна единственная капля крови человеческой, которую им дала мадула Ангелины, чтобы разбудить их от вечного сна. Теперь мощный налет чудищ на Кейбд она была не способна остановить, как не пыталась влиять через Конрада на них, их собрата, ставшего частью ее, и провозвестником их новой жизни. Но где-то в себе она чувствовала новую силу и призыв извне, чтобы сопротивляться этой массе. На заре она пробудилась от несуществующего сна. Город мирно спал, устав от постоянного противостояния двух частей его, и никто кроме Ангелины не видел надвигающейся беды.
Этой массированной атаки никто не ожидал. Ангелина покинула город за полчаса до нее, направившись на север, следуя непонятному зову, исходящему с той стороны. Жители же, проснувшись утром, пошли по своим делам, ничего не подозревая и оказавшись совершенно беспомощными. Осаждавшие готовили решительный штурм, который по их мысли, должен был привести к падению замка. Они готовили оружие и лодки, чтобы переплыть канал. И когда масса чудовищных размеров птиц обрушилась на них, схватывая когтями и подбрасывая в воздухе и зетем хватая своими клювами и разрывая тела людей на части, снова подбрасывая и снова хватая окровавленные куски на лету. И они снова и снова нападали, так что те, которые только-только готовились к штурму, вынуждены были попрятаться. А осажденные возликовали, подумав, что это к ним пришла неожиданная помощь. И они высыпали на стену, радуясь. Однако птицы, лишившись жертв на земле, стали нападать на тех, кто был на стенах, жадно хватая их, как только что хватали их врагов.
К полудню город опустел. Жители попрятались в своих домах, плотно закрыв ставнями окна. Птицы, не находя новых жертв, разбрелись по всему городу, десятка два их собралось на площади. Они важно прохаживались взад и вперед, зорко высматривая, не покажется ли кто-либо из горожан. Другие хозяйничали на улицах, бесцеремонно стуча своими огромными клювами в ставни первых этажей, так что от этих ударов некоторые ставни разлетелись вдребезги и птицы пытались просунуть свои длинные и толстые шеи вовнутрь противно щелкая клювами. Но не так-то просто было достать этих маленьких червячков – людишек – в их укрытиях.
Собственно, птицы не ели самих людей, им нужна была их кровь. И все те жертвы, которые уже имелись к этому моменту, были лишь страшно изувечены многочисленными порезами от острых зубов, которые, как бритвы, были расположены в клювах птиц. Те же, кого сбросили с большой высоты, разбились насмерть. Вокруг высоких башен птицы по-прежнему медленно и плавно летали. Они не могли причинить ее защитникам, укрывшимся внутри башен, никакого вреда.
Бак Терракой долго наблюдал с раздражением через бойницы за крылатыми тварями, за тем, как они то приближались и с шумом проносились мимо, то отдалялись и кружили где-то над самой башней. Наконец Бак не выдержал, выхватил лук одного из воинов и выпустил стрелу через бойницу, просто наудачу, почти не целясь. И попал. Птица издала звук, похожий на кошачье «мяу» и улетела. Была видно, что правым крылом она машет не так часто, видимо в него и попала стрела. Поняв, что столь эффективным способом можно, по крайней мере напугать птиц, Бак Терракой отдал приказ стрелять по ним из всех бойниц. И вскоре птицы удалились от башен на почтительное расстояние. Внушив людям некоторую уверенность в том, что и с ними можно эффективно бороться.
6
Дорога, которую выбрал Рэндольф, редко использовалась жителями Кейбда. Когда-то по ней шла армия цигеты Дандалалы, чтобы покорить их город. С тех пор она была закрыта. Плотное покрытие из плоской каменной плитки поросло жесткой травой, вылезшей сквозь трещины в камнях. Неожиданно впереди на этой пустынной дороге в тот момент, когда Рэндольф, погруженный в собственные мысли, мало обращал внимание на окружающую его обстановку, появились темные фигуры всадников. Они были еле различимы, и узнать, кто это был, невозможно. Небольшой отряд Рэндольфа Линденгорна остановился, все с напряжением ожидали приближения незнакомцев. По мере приближения трех всадников, восседавших на мощных, угольного цвета жеребцах Линденгорн узнал в одном из них Мирата Хогена – владетеля иллода, чей род всегда и последовательно был верен цигете Кейбда, за что и получил различные привилегии и в собственное, полностью независимое правление город Эггера. Хогену было поручено самостоятельно защищать часть Стены, недалеко от Эггеры, подчиняясь непосредственно самой цигете, минуя власть командира чёрных ирсов Гонсалеса Иньего Рисида. Рэндольф и Мират были друзьями, но как давно это было! Он уже лет десять не видел Мирата. Разные слухи ходили о нем. И то, что он стал разбойником, и работорговцем, в особенности охотился на молодых красивых девиц, которых продавал в город разврата Рамон. Рэндольф не верил в эти слухи, так как хорошо знал и Мирата, и его семью. Хотя и принадлежали они к враждебной для Рэндольфа партии цигеты Эльды. Но его искренняя преданность цигетам Кейбда вызывала уважение
В юности они с Хогеном часто проводили время вместе, много говорили, спорили об устройстве Немногоозерья, цигетарианской власти, что называется с «пеной у рта», потому что Мират был убежденным сторонником цигеты Эльды. А Рэндольф просто служил ей. Потом как-то связь их распалась. Мират все больше проводил времени в Эггере, где требовалось его постоянное присутствие, и лишь изредка наведывался в Кейбд. В эти редкие дни они кутили ночи напролет, вспоминая молодые годы. Но вскоре и эти редкие наезды прекратились, и снова поползли зловещие слухи, что Мират Хоген в своем эггерском замке занялся практикой дромахии, редкой науки, древней и ужасной, способной вызвать из тьмы пустынь самые отвратительные образы, содержащиеся в прикровенных снах самого Озлоома.
Хоген приближался. Образ его и внешний вид за столько лет стал забываться Рэндольфом. Но даже сейчас он отметил какую-то печать отрешенности, печали, даже муки на его лице. Оно было темно и безразлично ко всему окружающему, будто внешний мир никак не касался Хогена. Возможно, он и проехал бы мимо отряда Линденгорна, не заметив его, но Рэндольф не сдержался и окликнул друга. Мират остановил коня, но не сразу повернул голову в сторону окликнувшего его друга, как будто соображая, действительно ли он что-то слышал. Но вслед за этим лик его озарил луч узнавания, и Мират обратил свой взор на Линденгорна. Хоген спешился. Спутники его остались на своих местах в седлах застывшие, как изваяния. Если бы позже у Рэндольфа спросили, как они выглядели, он бы не смог их описать. Хоген шел к нему какой-то неровной походкой, как будто кто-то внешний управлял им, дергая за веревки, он был похож на марионетку. Когда он приблизился, то молча поприветствовал его. В свою очередь Рэндольф Линденгорн также спешился и по привычки хотел уже открыть объятья, но что-то остановило его. Ему вдруг показалось, что Мират совсем не похож на себя, в нем есть нечто чуждое. То ли такое впечатление создавало почему-то слишком смуглая кожа лица его, хотя, сколько помнил Рэндольф, у Мирата всегда была чистая белая кожа. То ли что-то показалось странным в его застывшем взгляде, внимательно изучавшем Рэндольфа Линденгорна, как будто Хоген видел его в первый раз.
– Разложим здесь огонь? – Неожиданно предложил Хоген.
– Что? – Не понял Рэндольф.
– Костер. – Пояснил Мират. – Просто разожжем костер, чтобы приготовить пищу, и два старых друга смогут вкусить ее.
Рэндольф сделал знак своим слугам, те засуетились, собирая хворост и разводя огонь. Рэндольф и Мират сели друг против друга на камни у обочины дороги. Между ними уже заполыхали языки пламени, охватившие небольшой котелок, подвешенный над огнем. Слуги собирались приготовить крольчачью похлебку, любимое кушанье обоих. Хоген поводил плечами, как будто ему было зябко, протянул руки, отогревая их, к огню. Наконец Рэндольф решился спросить его:
– Куда же ты держишь путь, Мират?
Рэндельофу показалось, как будто этот вопрос вызвал некое недоумение у Хогена.
– Путь? – Повторил он. – Разве у нас теперь есть путь?
После этих слов он вынул из кармашка на его кожаной жилетке с правой стороны небольшой прозрачный зеленый камень, похожий на изумруд. На мгновенье он задержал его перед глазами, глядя сквозь него на солнце, затем бросил в котелок с кипящей водой. Тотчас же поднялись клубы зеленоватого пара, такого густого, что Рэндольф не видел ничего вокруг. Когда пар или туман рассеялся, Рэндольф увидел другого Хогена, прежнего, какого он знал раньше, белолицего, румяного, улыбающегося, будто вдруг исчезло та темная личность, которая его заслоняла, но все же лицо его было обеспокоено, он торопился так, будто за ним кто-то гонится. На Рэндольфа нахлынули чувства прежней радости от общения с другом. Он хотел было уже расспросить его о брате, отце, о том, как дела. Но Хоген жестом остановил его и сказал:
– Подожди, не торопись, выслушай меня. Последние лет шесть жизнь в Эггере совсем захватила меня. Столько было разных забот по управлению хозяйством, что я уже не успевал выбраться в Кейбд, чтобы лично засвидетельствовать свое почтение цигете Эльде. Я лишь отсылал к ней караваны с данью и гонцов с известиями о том, что на северо-западных границах цигетарианства все в порядке. Население города было довольно, сам город процветал, я начал возводить крепостную стену, заложил новый дворец и даже принимал различных гостей, в том числе пригласил и посланника из Лабрадалонды. Участок Стены, который прилегал к городу, был наиболее безопасным местом на всем протяжении ее. Даже старожилы не помнили, когда в последний раз здесь появлялись чудовища. Стену патрулировал постоянный отряд, состоящий из лучших моих воинов, который менялся каждую неделю. Я сам изредко выезжал, чтобы с вершины зубчатой стены осмотреть окрестности. Однако неожиданно все изменилось. Я бы даже так сказал вдруг все изменилось. К Стене стали приходить разные люди. Откуда, не знаю, но, кажется, из мира, который называют Гардарика. Там одна луна, и солнце светит не так ярко, как у нас. Во всяком случае, не так равномерно распределяет свое тепло. Вначале мы думали, что это шпионы, но при тщательном допросе их начинали понимать, что люди эти чем-то сильно напуганы, причем сами не могут объяснить причину своего страха. А кроме того они совершенно не понимали, где находятся, умоляли вернуть их назад. Однако мы не могли им ничем помочь. Почему-то мне пришла в голову мысль поселить их отдельно от остальных горожан, за пределами города, в моем загородном доме, который я давно не посещал. Мне не хотелось, чтобы они общались с эггерцами. Всего их было 12 человек. Решение о том, что с ними делать дальше, я отложил до того момента, как вернется гонец, посланный мной к цигете с известием об этом происшествии. Ведь ты сам знаешь, что мы обязаны докладывать сразу же о любых явлениях с другой стороны Стены. Некоторые мои советники усомнились в том, что явившееся к нам люди имеют человеческую природу. Они говорили о том, что образы из пустынь могут принимать совершенно необычные формы. Однако за такое продолжительное время, что существует Стена, мы никогда не слышали, чтобы они принимали вид людей. И, тем не менее, стоило быть осторожнее. Ведь Эггера по представлениям всех находилась в самой близкой точке к тому месту в пустыне, где, как говорят, господствуют прикровенные сны Озлоома.
Прошла неделя или две. Больше никто у Стены не появлялся. Однако, как это ни странно, не возвращался и гонец от цигеты. Я начал беспокоиться и послал второго гонца. Между тем мне доносили, что те пришельцы в загородном доме ведут себя спокойно и как будто уже привыкли к новым обстоятельствам своей жизни. Кто-то из них даже разбил клумбы и высадил цветы во дворе моего загородного дома. Но однажды утром мой слуга сообщил мне, что со мной желает поговорить вожак этих людей по имени Иеронимус. Я был очень удивлен, так как и не подозревал, что у этих 12 человек есть какой-то лидер. Во всяком случае, когда они прибыли к нам, они друг друга не знали и были совершенно разобщены. Иеронимус хотел прибыть ко мне сам, однако я не захотел, чтобы хотя бы кого-то из этих людей видели в городе, и отправился к ним сам.
Я сразу почувствовал, что-то не так, хотя бы потому, что у себя дома я ощущал себя как в гостях. Я не брал с собой охраны и своих воинов. Зачем, ведь я ощущал себя на собственной земле и чувствовал себя в безопасности. Но как только я переступил порог своего собственного загородного дома, это ощущение меня тут же покинуло. Иеронимус вел себя как хозяин, принимавший пускай почетного, но гостя. Все 12 пришельцев сидели в креслах и на диванах, выставленных для них полукругом, смиренные и покорные. Шесть мужчин и шесть женщин. Лица их невозможно было запомнить – так унылы и однообразны они были, как будто их лепили с одного образца. Иеронимус усадил меня за маленький столик, а сам сел напротив, чтобы начать разговор. И вот какой у нас состоялся диалог.
- Вы должны это принять.
- Что принять? О чем вы говорите?
- Разве не ты, Хоген, звал Озлоома прийти к тебе?
И я действительно, все последние месяцы занимался практикой дромахии, пытаясь обрести место равновесия, которое сделает равными все миры или превратит их в точку. Это было возможно, так как я управлял городом, находящемся на границе нескольких миров. Давно уже с беспокойством думал о том, что очередная война между ними неизбежна. Противоречие между господствующим Кейбдом и стремящейся к господству Лабрадалондой неизбежно приведет к их столкновению. Мучительно обдумывая это все, я, наконец, пришел к выводу, что для восстановления равновесия между мирами необходимо восстановить первую цигету, дух которой уже распространился в новом времени, но суть пребывает в образах прикровенных снов Озлоома в Пустыни. Я знал, что существует тайное учение дромахии, с помощью которого это можно сделать. Во всех землях и мирах оно находилось под запретом, адепты его строго преследовались обеими цигетами, однако через торговцев-контрабандистов мне удалось приобрести священную «Книгу обширных и ненужных заклинаний, а также системы чисел».
Среди множества заклинаний, содержащихся в книге, я нашел одно, отмеченное специальной звездочкой под которой стояла пометка «Заклинание связано с опасностью для твоей жизни». И называлось оно «Воплощение прикровенных снов Озлоома». Из описания самого заклинания я понял, что заклинание приводит к воплощению духа Озлоома в видимом мире через его прикровенные сны. Меня не испугала эта перспектива. Путем многих размышлений я пришел к мысли о том, что именно Озлоом является тем местом равновесия, которое может восстановить баланс между мирами. Именно это являлось основой благополучия Немногоозерья. Я ни минуты не сомневался в том, что в совершаемом деянии есть благо для всех, а главное это благо для цигеты Кейбда. Ни на минуту я не забывал о своей верности Эльде. А главенство Черной цигеты будет гарантией стабильности и мира во всем Немногоозерье и вокруг него. Моя вера в эту идею подвигла меня совершить ритуал, описанный в книге заклинаний. Он был прост. В книге были описаны координаты места, где нужно было пролить каплю собственной крови. Я с удивлением обнаружил, что это место находится недалеко от моего города и оно довольно-таки известна среди местного населения. Это так называемая Разинутая роща, в которой росло три дуба, появившихся здесь по утверждению старожилов Эггеры до того, как был построен Кейбд.
Я исполнил все как написано в книге. Когда два полумесяца находились в зените, я отправился к трем дубам и там кинжалом, лезвие которого было сделано по особому заказу, в форме листа ивы, я порезал себе ладонь струйка горячей крови, обагрила землю между тремя дубами. Ничего не произошло, но я знал, что только спустя семь дней прикровенные образы обретут свою форму. И вот семь дней прошло. И у стен появились эти 12 человек. Я никак не ожидал, что именно они станут воплощениями прикровенных снов. Иеронимус объяснил мне: «Да, это мы, те самые прикровенные образы, которые ты вызывал». После этих слов Иеронимус и его спутники стали таять, как будто свечка под действием огня. Они превратились в большую черную лужицу, чрезвычайно подвижную, которая стала подниматься по моему телу, она сковывала все мои движения и стремилась к моему рту. И как не сопротивлялся я, она проникла внутрь меня. И после этого я потерял себя.
Я очнулся в своем загородном доме на полу. Но никак не мог понять, как здесь оказался. Я ничего не помнил: ни как сюда попал, ни что было перед этим, куда делись мои слуги и воины. В город я вернулся пешком, никто из окружения моего даже не спросил где я был. На следующий день я заболел. Проснулся с высокой температурой, руки покрылись кровавыми язвами, и с каждым часом я все больше и больше слабел. К исходу дня я умер. Все население города было опечалено этим известием, и почти все пришли на третий день проститься со мной. Ближайшие мои помощники были настолько опечалены, что даже забыли послать к цигете Эльде гонца с известием о моей смерти. Меня похоронили в усыпальнице рода Хогенов, положив гроб в склепе рядом с гробом отца. На крышке каменного гроба был сделан искусный барельеф, изображающий меня в полном воинском облачении с мечом в руках.
Хоген умолк, зеленый дым рассеялся и Мират снова как будто окаменел, почернел, превратившись в некоторое подобие человека. Он продолжил свой рассказ.
- Спустя четыре дня после моего погребения по городу поползли слухи, что человека, похожего на правителя Эггеры видели несколько раз в разных частях города. Обычно он появлялся после заката солнца. Те, кто его видел, утверждали клятвенно, что видели меня, страшно изменившегося: кожа моя очень потемнела, а глаза горели необъяснимым зеленоватым огнем. Мало кто верил в это россказни. Однако рассказ плотника, жившего на Цветочной улице, заставил многих призадуматься. Плотник говорил, что, когда вечером он возвращался из своей мастерской домой и по пути решил заглянуть в кабачок пропустить кружку-другую пива, он свернул в темный переулок, отделявший одну улицу от другой, и тут из подворотни вышел человек, в котором он сразу узнал меня. Плотник оцепенел от ужаса. А так как это я перегородил ему дорогу, он не сразу сообразил, что ему делать. Воспользовался его замешательством я сказал плотнику: «Дай мне свою руку». Бедный мастеровой покорно протянул мне правую руку, и тот, кто был похож на Мирата Хогена, просто пожал ее чуть выше запястья. Потом я ушел. Плотник на следующий день рассказывал всем эту жуткую историю и показывал всем красные кровоподтеки на том месте, где ее касался явившийся плотнику незнакомец. В этот же день к вечеру у мастерового поднялась температура, и он слег. К утру плотник умер. Тело его было покрыто такими же кровоточащими язвами, как и у меня.
Хоген умолк. Пристально посмотрел на Рендольфа и протянул ему свою руку. Лиденгорн мгновенно вскочил на коня и помчался в противоположную от Эггера сторону. Он несколько раз оборачивался, проверяя, не следует ли за ним Хоген. Но видел только его застывшую, темную фигуру, стоящую на страже границы Эггеры.
История Хогена, плотника да и самого города Эггера, свидетельствовала о том, что Озлоом все больше проникает в мир Немногоозерья. Вопрос только в том насколько глубоко?
Ирсерон. Глава V
© Copyright: Олег Лёвин, 2026
Свидетельство о публикации №226031301454
Свидетельство о публикации №226031301454
Рецензии