4. Пророчество Каткова о Пушкине

По внешней форме уже первые произведения Каткова отличались необыкновенной отделанностью слога, доходящей иногда до риторики. Риторика впоследствии исчезла, а прекрасный слог остался у Каткова навсегда. Как работал Катков над своими статьями, видно из следующих слов Н. А. Любимова: «Чтобы напечатать написанную им или продиктованную статью по интересующему предмету, M. H. Катков проводил ее через целый ряд корректур. За отделкой формы, начинались колебания относительно содержания: что недоговорено, что переговорено. Иногда из-за сомнения по поводу одного слова статья, совсем готовая, откладывалась до другого дня». Отлично владея языком, как писатель, Катков был плохим оратором: «Когда была необходимость, он говорил с заметным усилием, тоном лишенным простоты и свободы. Вообще он не любил и затруднялся говорить публично».

Такая тщательная отделка статей, когда он был завален всякой работой, свидетельствовали о замечательной усидчивости Каткова; энергия и неутомимость в работе были одной из основных черт его характера. Необходимо отметить еще одну черту, проявленную Катковым на первых шагах его литературного поприща и затем сохраненную им на всю жизнь: это глубокий и искренний патриотизм, вера в силы и великую будущность России. Точно так же относился он и к славянам: «Грешно нам, пишет он, не ощущать силы, заключенной в славянстве, и не предчувствовать его благородной будущности. Оно будет велико в духе и человечестве, славянское племя».

Первым произведением М. Н. Каткова, появившимся в печати, и обратившим на себя всеобщее внимание, следует считать предисловие к переводу в "Отечественных Записках" 1839 года критического отзыва Варнгагена фон Энзе о Пушкине. Отзыв этот в то время, через два года по смерти великого поэта, имел особенное значение для России и сразу привлек внимание к имени его переводчика.

Вот что писал Катков:
«Наш великий поэт нашел, наконец, себе отзыв в сердце Германии – в Пруссии. Чье сердце не забьется сладким восторгом и мужественною гордостью, кто истинно русский (это мы подчеркнули) не заплачет от умиления при следующих строках известного германского биографа и критика? По крайней мере, в нашей жизни было мало таких вдохновенных чувствований, как при этом благородном, при этом германском отзыве на голос нашего Пушкина, нашего великого Пушкина, в котором
жило и которым проявилось все лучшее в нашей жизни… Все минуты высокого наслаждения, дарованные Пушкиным и рассеянные в жизни пишущего эти строки, собрались и сосредоточились в эту светлую, в эту несравненную минуту. Еще под ее наитием, еще когда сердце не остыло от сладкого чувства, рука чертит мертвые буквы…
Пушкин! Мы так мало оценили тебя, так мало сделали для твоей славы! Смешно бы, может быть, показалось многим, если бы сказали, что Пушкин – поэт всемирный, стоящий наряду с теми немногими, на которых с благоговением взирает целое человечество. Им было бы смешно; а отчего им было бы смешно? Что, если мы скажем, что сейчас сказали, от лица иностранца, чуждого всякого пристрастия, иностранца, который судит о России и об ее явлениях не как член народа, а как член целого
человечества; что скажут они тогда? Не окажется ли тогда, что своей насмешкой они смеялись над самими собой?..
Мы твердо убеждены и ясно сознаем (опять мы подчеркиваем), что Пушкин – поэт не одной какой-нибудь эпохи, а поэт целого человечества, не одной какой-нибудь страны, а целого мира; не лазаретный поэт, как думают многие, не поэт страдания, но великий поэт блаженства и внутренней гармонии. Он не убоялся низойти в самые сокровенные тайники русской души… Глубока душа русская! Нужна гигантская мощь, чтоб исследить ее. Пушкин исследил ее и победоносно вышел из нее, и извлек
с собой на свет все затаенное, все темное, крывшееся в ней… Как народ России не ниже ни одного народа в мире, так и Пушкин не ниже ни одного поэта в мире».

Таким образом, уже при первых пробах пера, в своем юношеском отзыве о Пушкине М.Н. Катков, первым в России, будто пророчил то, что почти полувеком позднее на Пушкинском юбилее в Москве под углом своих воззрений доказательнее высказал в полном расцвете умственной зрелости Ф. М. Достоевский. И что, тогда же, не согласен был признать И.С. Тургенев. И этот юношеский приговор Каткова, подкрепленный Достоевским, в наши дни приобрел общее признание ученой критики в Европе.

Впоследствии известный критик, скрывавшийся под псевдонимом Н.Н., во всеуслышание, поставил имя Каткова в один ряд с именами Пушкина и Филарета. В тайниках высоких созданий Пушкина черпнула, проявила первые свои проблески всепроницательная мыслительная сила в Каткове. Потом эта сила постоянно росла в нем в соответствии с непрерывавшимися самообразовательными трудами, – с возраставшею со дня на день научной эрудицией и литературной начитанностью, доросла до самостоятельного творчества и последовательным творчеством в русском национальном духе подняла своего носителя до равноправия с Пушкиным в отечественной истории ().