Бессмысленная жизнь

философская повесть

Предисловие

Следует, видимо, начать с того, что основная идея этих записей уже содержит логическое противоречие: если жизнь как таковая не имеет смысла, то зачем вообще писать какие-то повести, ведь понятно, что они тоже никакого смысла не имеют? Зачем заниматься бессмысленным делом? Вопрос очень правильный. Но. Скажем так, при всём том, что есть ясное понимание бессмысленности всего происходящего, мне хотелось бы сформулировать и выразить определённое недоумение и задать в конце один важный вопрос. Собственно, это, судя по всему, и заставляет меня заняться писаниной.
Что же касается собственно «писанины», то хочу сразу предупредить, что меньше всего меня заботит изящество слога, вспомним Лао-цзы: «истинные слова неприятны, приятные слова не истинны». К сожалению, мне нечего предложить ценителям образности и музыкальности речи. Ну и, конечно, если вы, уважаемый читатель являетесь любителем лихо закрученных сюжетов, то закройте эту книгу и больше никогда не открывайте. Я вообще не писатель, если честно сказать.
Обо всём по порядку.
И вначале несколько слов о себе: Золотарёв Вадим Николаевич, родился 27 декабря 1982 года в городе Златоуст; образование – восемь классов школы; с 1999 года проживаю в Москве (сменил несколько съёмных квартир), работаю слесарем в жилищно-коммунальном хозяйстве; неженат. Как может заметить уважаемый читатель, ничего особо выдающегося в моих личных данных нет.
В повести параллельно с изложением своих мыслей опишу поездку во время отпуска в гости к сестре Нюре в Уфу и к себе на родину в Челябинскую область.


I
Как тяжко мертвецу среди людей
Живым и страстным притворяться!
Александр Блок

Второго июня 2025 года на Казанском вокзале я сел в поезд «Москва – Челябинск», отходящий в 21:40. Засунув рюкзак в рундук, завалился на свою правую верхнюю полку. В купе слева у окна сидел интеллигентного вида пассажир в пиджаке с галстуком и в очках, а до того, как поезд тронулся, вошли еще двое.
Я в поездах не могу уснуть, если только под утро совсем уж вырубит, то поспишь часа полтора. Вот и в этот раз, провалявшись два часа на полке, почитав немного (читаю «Гетику» Иордана) и, не надеясь, что засну, я вышел в коридор и стал неспешно прогуливаться туда-сюда. В одном из купе не спал ребёнок, он то вскрикивал, то что-то бормотал, то принимался плакать. В конце концов, мать стала вполголоса читать ему книжку: «… скажи-ка мне что-нибудь на своём секретном языке, «кука маркука балям барабука», – сказал щенок». Ребёнок утих.
Я не был на родине с 2014-го года, то есть, больше десяти лет. А сейчас решил съездить, не потому, что вижу в этой поездке какой-то смысл, а лишь для того чтобы чем-то заполнить пустоту того времени, которое отведено нам в жизни.

Около часа ночи остановились в Рязани, и стояли минут двадцать. На время стоянки я вышел на перрон и, глядя на огромные светящиеся на вокзале буквы «Рязань-1», почему-то подумал, что этот город правильнее было бы назвать «Рязань-2». Ведь известно, что древний город Рязань, находившийся отсюда километров за пятьдесят, был в 1237-м году ордой Батыя стёрт с лица Земли и больше не возродился. А этот город, где я сейчас стою на перроне, в старину назывался Переяславль-рязанский.
 Потом в голову пришла интересная мысль, что города и цивилизации исчезали не только по причине военных разорений, но и, как ни странно, из-за таких как я, слесарей, вернее их отсутствия. Слесарь ЖКХ считается профессией непрестижной. Но скажу я вам со всей прямотой, что обслуживание коммунальных систем является базой любой цивилизации и культуры. Когда в хозяйстве древнего Рима начался упадок, и некому стало обслуживать водопровод, то это непростое сооружение обветшало и попросту рухнуло. В Рим перестала поступать вода, и после этого сразу куда-то исчезли все поэты, драматурги, историки, ораторы и прочие античные гении мысли. И начались тёмные века. Тут подходит пословица «цирк сгорел, и клоуны разбежались». Так что, друзья мои, уважаёте труд простых слесарей. Примечательно, что в этом плане жизнь моя даже имеет какой-то смысл.
Кстати, ещё в детстве я заметил, что у людей искусства к техническим профессиям, да и к науке вообще отношение какое-то насмешливо-презрительное. И меня это всегда коробило. Помню, ещё до школы (лет мне было шесть или семь) праздновали в семейном кругу Новый Год. Гости пришли – мамина сестра тётя Тамара с семьёй. Болтовня, подарки, накрывали на стол. А по телевизору шёл новогодний фильм Эльдара Рязанова «Карнавальная ночь». Я начал было его смотреть, но бросил – ничего интересного. Занялся каким-то своим делом. И вдруг спустя некоторое время я краем уха слышу из телевизора, что на празднование Нового Года приглашён учёный-астроном с лекцией «Есть ли жизнь на Марсе?». Я, естественно, отложил все дела и прильнул к экрану в ожидании научного доклада, данный вопрос меня в детстве очень интересовал. Уважаемый читатель, конечно, смотрел этот фильм и знает, что лекция не состоялась, астронома напоили в стельку, и вместо доклада он (заметим, в исполнении блистательного Сергея Филиппова) на подмостках, размахивая портфелем, лихо отплясывал лезгинку под неистовый хохот всего зала. Когда я, мальчик, после получаса ожидания лекции это увидел, то почувствовал себя оскорблённым до глубины души и заявил во всеуслышание: «это фильм дурацкий для дураков». Я тогда не мог понять, что вообще в головах у создателей этой картины? Подобные сцены – лучший способ выставить себя идиотами.
Или взять, допустим, Пушкина. Когда я в школе по программе читал «Капитанскую дочку», и дошёл до того места, где главный герой Гринёв (тоже в юности) изрезал карту мира для воздушного змея и приклеивал хвост к мысу Доброй Надежды, то, в принципе, мне было уже неинтересно, что там дальше будет. Зачем читать истории про дурачков? И, главное, герой-то вроде бы положительной, и эпиграф достойный: «береги честь смолоду». В обязательном школьном сочинении по повести я написал, что автор в самом начале повествования ясно дал понять, что главный герой – глупый человек, и все злоключения, произошедшие с ним – из-за его глупости. За сочинение учитель поставил мне тройку – я, оказывается, не понял основную идею Пушкина.
Поэтому в детстве я любил Жюль Верна. Уж ему бы не взбрело в голову сделать из астронома посмешище. И его герои забавы ради карты не резали.

Часам к трём все в вагоне, включая проводницу, уснули, а я всё стоял в коридоре, гладя на свое отражение в окне на фоне проносящегося погруженного во тьму леса с едва светящимся над ним небом. Начало светать.
Я уже несколько раз коснулся темы смысла жизни, вернее его отсутствия, и сейчас, пожалуй, нужно постараться как можно более обстоятельно изложить уважаемому читателю своё к этому вопросу отношение.
Начать здесь следует опять-таки с детства. Расскажу одно воспоминание, врезавшееся мне в память на всю жизнь. В конце восьмидесятых годов (точно год не помню) довелось мне смотреть по телевизору какую-то передачу, вернее её концовку с эмоционально-философическим уклоном. Помню, показывали старые могильные плиты с полустёртыми и совершенно стёртыми надписями. За кадром траурный голос диктора вещал: «Исчезнет всё, от нас не останется ничего». На меня, ребёнка, это произвело колоссальное впечатление. Сама мысль о том, что я когда-нибудь умру и после этого буду полностью забыт, меня настолько потрясла, что я всю ночь после этого плакал и не мог уснуть. Потом я много думал над этим, и решил для себя, что в жизни я, во что бы то ни стало, обязательно прославлюсь, стану великим знаменитым человеком. И пусть люди забудут всех моих друзей, одноклассников, родню, но меня будут помнить вечно. Так я в детстве преодолел этот страх посмертного забвения. Смыслом моей жизни стало стремление к славе. Моё детское тщеславие выразилось в том, что я старался в школе получать как можно больше знаний и зарабатывать хорошие оценки.
Но шли годы, и примерно в тринадцатилетнем возрасте я утратил этот смысл. Я доказал себе, что любая слава также преходяща. И всех великих и сколь угодно гениальных людей тоже рано или поздно забудут: не через десять тысяч, так через сто тысяч лет; не через сто тысяч, так через сто миллионов лет – всё равно все люди будут напрочь забыты. И в этом плане прав оказывался философ Эпикур, который говорил: «проживи незаметно». Я пришёл к выводу, что в жизни вообще неважно кем быть: дворником или светилом науки, монахом-отшельником или бандитом-головорезом, спекулянтом или генеральным секретарём Организации объединённых наций. Любые устремления обесценивались и не стоили затраченных на них усилий.
После этого я для жизни как будто умер, меня вообще перестало что-либо интересовать. То есть я жил, ел, пил, ходил в школу, но смотрел на это всё, как на полную бессмыслицу. Мне по большому счёту стало наплевать, как я выгляжу, как я одет. Я вообще перестал учиться, перестал делать домашние задания. Учителя, ранее гордившиеся мной, не могли понять, что со мной случилось, и кое-как натягивали мне троечки за четверти и годы. Помню, наш классный руководитель Кострова Регина Павловна спросила: «Вадим, что с тобой произошло? Ты же раньше хорошо учился», я ответил: «у меня нет стимула к учёбе». Наверное, она списала мой случай на кризис пубертатного возраста и махнула рукой, у неё кроме меня проблем хватало.
Говорят, человек умирает дважды: первый раз физиологически, второй раз – когда его забывают, и значит, он полностью перестаёт участвовать в жизни, хотя бы как-то влиять не неё некой памятью о себе. В моём случае, можно сказать, произошло наоборот: ещё до своей физиологической смерти я полностью выпал из жизни, перестал на неё хоть как-то влиять, полностью замкнувшись в себе.
На бурлящую вокруг жизнь я смотрел, по удачному выражению апостола Павла, «как бы сквозь тусклое стекло», равнодушно.
Кстати, по поводу бурления жизни. Время тогда было весьма турбулентное – середина 90-х годов – в стране полный швах. И какой-нибудь специалист, учитывая этот фактор, может быть, скажет обо мне: «с тобой, парень, всё ясно – бытие определяет сознание». Но мне почему-то думается, что бытие тут совершенно ни при чём. Даже если бы, допустим, 90-е годы были эпохой мира и благоденствия, то как бы это само по себе скорректировало мои представления о смысле жизни? Чисто логически – никак.

Брезжил рассвет. Я вернулся в купе. Интеллигентного вида пассажир на нижней полке не спал, включив ночник над головой и надев очки, читал конфуцианский трактат «Чжун Юн – Следование середине». Я залез на своё место.

Когда я был мал, родители  мои (подробно о них я расскажу потом) возлагали на меня определённые надежды, но когда я утратил смысл жизни, они, как мне кажется, с досадой сочли меня непутёвым. Не вдаваясь в подробности, скажу, что отношения мои с родителями осложнились.
После того, как я окончил девятый класс, папа через знакомого устроил меня слесарем в ЖЭК, для этой работы специальное образование не требовалось. А в 1999 году я, как уже было сказано, перебрался в Москву и уже через свои знакомства устроился там в ЖКХ.
 Чтобы как-то разбавить невесёлое начало своих записей расскажу весьма забавную историю, приключившуюся со мной во время переезда в Москву. Дело было в мае. Дали московский адрес: Петровско-Разумовский проезд, дом 37/59, корпус 4, строение 5 «И», сказали, что как только приеду на Казанский вокзал, мне на пейджер придёт сообщение, как добраться (мобильного телефона у меня тогда ещё не было, они вообще в те годы были не у всех). Я приехал на Казанский вокзал во второй половине дня, жду сообщения – сообщения нет. Ходил по Казанскому вокзалу минут сорок – сообщения нет, видимо человек про меня забыл. Вышел на площадь, тут же увидел спуск в метро и схему метрополитена на большом табло. Стал изучать схему и в верхней её части нахожу станцию «Петровско-Разумовская». Всё понятно, думаю, туда и надо ехать. Приехал. Вышел из павильона (тогда на «Петровско-Разумовской» был только один выход), огляделся: автобусные остановки, рынок, какая-то железная дорога неподалёку грохочет. Нужного адреса не видать. Надо у кого-то спросить. Подошёл на автобусной остановке к одному прилично выглядящему человеку.
- Извините за беспокойство. Ищу дом по адресу: Петровско-разумовский проезд, дом 37 дробь 59, корпус 4, строение 5 «И». Не знаете, случайно, где это?
Приличный человек придирчиво оглядел меня: я одет не по погоде тепло, рюкзак, большая клетчатая сумка – сразу видно, что приезжий. Отвечает:
 - Вам вот туда надо идти минут пятнадцать, – и показал в сторону стоявших в отдалении кирпичных зданий.
Поблагодарив «приличного» человека, я направился туда. Минут через десять вышел на широкое шоссе, по табличкам на домах определил, что шоссе Дмитровское. Еще минут через пять вышел к перекрёстку с Третьим Нижнелихоборским проездом. Нужного названия не было. Надо у кого-то спросить, опять обратился к «приличному». Человек объяснил, что идти нужно по Третьему Нижнелихоборскому проезду, потом подземный переход под железной дорогой, и дальше всё время прямо.
Помню, уже в первый день пребывания в Москве, пока ходил по этим улицам, меня удивило повсеместное строительство. Если в провинции практически ничего не строилось, то в столице в те времена, да и сейчас, трудно найти такое место, откуда бы не был виден подъёмный кран.
Через полчаса я уже вышел на Алтуфьевское шоссе. А надо сказать, что тёплым майским днём ходить в верхней одежде с тяжёлым рюкзаком и тяжёлой сумкой несколько утомительно. Решил, что надо действовать как-то по-другому. Увидел возле автобусной остановки газетный ларёк. Подошёл. Среди продаваемой печатной продукции стоял за стеклом и атлас Москвы. Купил (всё равно, думаю, пригодится) и стал изучать.
В общем, в этот день я сделал некоторые жизненные выводы. Во-первых, наш Третий Рим настольно интересный город, что в нём, вот кто бы мог подумать, Петровско-разумовский проезд территориально к станции метро «Петровско-разумовская» не имеет ни малейшего отношения. Во-вторых, приличные москвичи, как выяснилось, большие любители шуток и розыгрышей, особенно, по отношению к приезжим.
Впрочем, что касается москвичей. Поработав в московском жилищно-коммунальном хозяйстве среди таких же простых слесарей, плотников, электриков, маляров, техников я понял, что жители Москвы – люди очень надёжные, умные, способные понять другого человека, придти на помощь, если нужно. Но для этого тебе нужно войти в так называемый «свой круг», положительно себя зарекомендовав. «Свой круг» – это название повести Людмилы Петрушевской, в ней хорошо описан этот свойственный москвичам принцип межличностных отношений. Очень полезная книга для желающих обосноваться в Москве, рекомендую. Одним словом, если люди убедятся, что тебе можно доверять, то ты станешь абсолютно своим, даже если у тебя отличается цвет кожи или разрез глаз. Замечу здесь же, что больше половины работников ЖКХ – приезжие.

У дотошного читателя, конечно, может возникнуть вопрос: если ты, дружище, не видишь в жизни никакого смысла, то зачем вообще куда-то переселяться, зачем что-то менять? Какая в этом цель? Попробую ответить. Дело тут вот в чём: да, действительно, я понимаю, что жизнь бессмысленна, но, видите ли, где-то в глубине моих убеждений всегда есть некое подспудное сомнение – может быть, в жизни и есть смысл, просто я его не могу его найти и понять в силу недостатка житейской компетенции и жизненного опыта. Может, мне нужно расширить свой мировоззренческий горизонт, и тогда мне откроется что-то важное о мире, в котором живу, тогда я что-то пойму. Вот это, пожалуй, и заставляет меня прилагать усилия по переменам в своей жизни. 


II
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого не жалели,
Мы пред нашим комбатом, как пред Господом Богом чисты.
Семен Гудзенко

Солнце светило в лицо. Я открыл глаза и посмотрел на соседнюю верхнюю полку, пассажира на ней не было, и бельё было убрано. Это значит, он сошёл, и я этого не заметил; это значит, я всё-таки уснул и немного поспал, – это хорошо. Время на смартфоне – 8:14. От недосыпа немного болела голова.
«Интеллигент» в очках читал книгу, сидя в том же пиджаке, но уже без галстука. Сейчас есть такое мнение, что интеллигенция как тип человека определённой этики и нравственности, исчезла, остались просто интеллектуалы. Поэтому этот попутчик, может, и не являлся интеллигентом как таковым, но чисто внешне настолько соответствовал стереотипному представлению об интеллигентах (вытянутое лицо, зачёсанные назад волосы, очки, клиновидная бородка), что для удобства я так и буду его называть.
Под моей полкой никого не было, но постельное бельё лежало неряшливой кучей. Хозяин этого места, впрочем, тут же пришёл. Это был невысокого роста полный человек лет шестидесяти, с небольшой лысиной. На нём была майка и трико. В толстых огрубелых пальцах он держал стакан чая в железнодорожном подстаканнике. Тяжело дыша, сказал хрипловатым голосом как бы сам себе:
- Ух, ёкарный бабай.
И сел на своё место.
 
Купе вагона – это вообще метафора человеческого существования. Можно сказать, что все близкие нам люди: родня, друзья, коллеги по работе – это не более чем случайные попутчики, с которыми мы едем по жизни в одном купе. Приедет поезд на конечную станцию, и все разойдутся кто куда.
В 12:18 поезд остановился в Самаре. К нам вошёл молодой парень, одетый в камуфляжные жилетку и шорты, с рюкзаком и баулом. Ниже колена левой ноги у него был бионический протез, обутый как и правая нога в кроссовок. Вошедший запихнул баул под нижнюю полку, а рюкзак поставил на верхнюю. Фронтовик, подумал я.
- Служивый? – спросил снизу пассажир в майке.
- Служивый-служивый.
- Давай меняться, чего будешь безногий по верхам скакать?
- Не надо, – сказал как отрезал фронтовик.
Я вышел за кипятком для чая, а когда вернулся и сел к столу, в купе шла оживлённая беседа о войне на Украине. В те годы везде только и разговоров было, что об этой войне. Пассажир в майке рассказывал:
- …а у меня брат двоюродный живёт во Владимире-Волынском. Звоним, общаемся. Спрашивает меня как-то раз: «Ну, ты, Вася, сам как думаешь, кто виноват в этой войне: Россия или Украина?», я говорю ему: «Вовка, ёкарный бабай, думал я, думал, и так тебе скажу: в этой войне виноват на самом деле я». Он такой: «В смысле?». Я говорю: «А вот послушай. Что я имею в виду, когда говорю «я»? Я имею в виду, что виноваты самые простые люди, такие как мы с тобой работяги. У нас, у простых людей есть два очень плохих качества: глупость и лень, отсюда и вся беда. Приведу один лишь маленький пример. Я сейчас газет не покупаю, всё в интернете есть, а лет двадцать назад каждое утро по пути от метро до заводской проходной покупал в ларьке «Московский комсомолец». И вот, в начале двухтысячных, когда был отбор на чемпионат мира по футболу, и Россия играла с Украиной, иду я мимо этого ларька и вижу на витрине в какой-то газете крупными буквами: «БЕЙ, ХОХЛОВ!». Я охренел, честно говоря, ёкарный бабай – так мне противно стало. Там между словами, конечно, запятая была, но кто ж на неё смотрит. А у нас в сборной тогда был футболист Дмитрий Хохлов, но не все же разбираются и знают об этом. В общем, прёт газета на международный скандал, да и у нас в России украинцев – миллион. Думаю, по-хорошему, подать бы в суд на редакцию за разжигание, и пусть суд разбирается, можно так формулировать заголовки или нет. Но, дело-то в том, понимаешь, Вован, что ни в какой суд я не подал. А почему? А вот как раз потому, что, во-первых, никогда в жизни не судился и понятия не имею, как там чего оформлять и подавать, – это называется глупость. А во-вторых, просто неохота было мне всем этим заниматься – а вот это уже лень. И вот так мы, простые люди, годами спускали на тормозах все эти разжигания, хотя надо было реагировать. И на Украине тоже разжигателей всегда хватало, а народ простой сидел и молчал. Вот и довели до войны ситуацию. Знаешь, в уголовном кодексе есть понятие «преступное бездействие» – наказывается так же, как и действие. Вот, народ наш как раз преступно и бездействовал. А сейчас все спрашивают: почему за всё расплачиваются простые мужики, гибнут тысячами на фронте? А я так скажу: потому и расплачиваются, что «простые», то есть глупые и ленивые. А были бы непростые и удавили бы в зародыше всех разжигателей – никакой войны бы не было. Так что, как говорил Глеб Жеглов, наказания без вины не бывает. Вот и весь сказ.
- И что вам Владимир ответил? – спросил интеллигент.
- А что ответил – прав, говорит, на сто процентов.
- Да…, - сняв очки, задумчиво произнёс интеллигент, - война эта, конечно, интересная. Я бы даже сказал…
- Ничего в ней интересного нет, - перебил его фронтовик.
- Нет, вы меня не поняли. Я имею в виду глобальный смысл происходящего. Посудите сами: несмотря на огромные ресурсы, фронт практически не движется. То есть, практика войны дошла до такого предела, что наступать практически нереально. Мы как бы показываем всему миру, что в современных условиях войны бессмысленны вообще. И в этом огромный гуманистический смысл. А значит, война не напрасна.
Наверное, в Первую мировую тоже подобные мысли высказывались, подумал я.
- Что? Какой ещё гуманный смысл? – фронтовик неприязненно посмотрел на интеллигента, – вот вы все в тылу, сидя на диванах, рассуждаете о войне, не имея абсолютно ни малейшего о ней представления. Вы вообще в армии служили?
- Нет, у нас в университете была военная кафедра.
- А вы? – махнув рукой на интеллигента, спросил фронтовик «простого работягу» Василия.
- А как же, три года на Северном флоте в Гаджиево.
- А вы? – вопрос был обращён ко мне.
- Нет, я откосил в своё время.
- Откосили. Не любите армию. Вы, наверное, вообще против СВО?
После того, как я в молодости утратил смысл жизни, у меня выработалось два варианта взаимодействия с окружающими людьми: либо, как уже было сказано, «глядеть сквозь мутное стекло», то есть полное отрешение, либо, в отдельных случаях, имитировать интерес и вовлечённость в «бурление жизни». Эта имитация для меня всего лишь способ хоть как-то заполнить пустоту того времени, которое мне отведено в жизни. Вот и сейчас я решил прибегнуть ко второму варианту:
- Я, на самом деле, ни за и ни против. Эту войну я считаю просто очередным идиотизмом в полной идиотизма человеческой истории, ни больше, ни меньше. Мы можем сказать, что сражаемся за Россию, за нашу культуру, за святыни, за ценности, но… приведу такой пример, – я достал со своей полки «Гетику» и отлистал до нужного места: – вот, допустим, историк Иордан перечисляет народы, населявшие Европу почти две тысячи лет назад: миксы, евагры, отингис, герулы, граннии, аугандзы, евниксы, тэтель, арохи, рании и так далее. Все эти народы исчезли без следа и были забыты напрочь. Точно так же когда-нибудь исчезнут без следа и Россия, и русская культура и русский язык, и напрочь будут забыты, - не через десять тысяч, так через миллион лет, не через миллион, так через сто миллионов – всё это исчезнет без следа. И отдавать свою жизнь за нечто временное – просто абсурд.
- Мысль понятная, – ответил фронтовик, – но я вам так скажу, по-простому. Если я чувствую угрозу здесь и сейчас, то я буду действовать здесь и сейчас. И мне совершенно наплевать, что будет через сто миллионов лет.
- Я бы еще возразил вам вот в какой части, - заметил интеллигент, - да, вы правы, ничто, как говорится, не вечно под луной, но всё-таки следует согласиться, что есть и нечто непреходящее. Я имею в виду созидание как принцип, реализованный в человеке в виде нравственного закона. То есть, человек всегда делает этический выбор, чему он служит: созиданию или разрушению. И Россия в данном конкретном случае борется против разрушительных сил. И объективная историческая правда на нашей стороне.
Он немного подумал и добавил:
– Кстати, если мы копнём историю, то нетрудно заметить, что Россия в этой войне ещё легко отделывается. Ведь по сравнению с монгольским нашествием в тринадцатом веке, Первой мировой войной, Великой Отечественной – нынешняя война практически никак не отражается на демографической ситуации. По большому счёту, для страны СВО проходит незаметно.
- Незаметно? – фронтовик опять бросил на интеллигента тяжёлый взгляд, – вам с такими разговорами лучше у нас на фронте не появляться. Бойня! – вот как у нас это всё называют. Они без конца лупят нас, а мы – их. А фронт почти не движется.
- Так я, собственно, именно это и имел в виду, когда говорил о гуманистическом смысле происходящего. Тут, кстати, в плане ценностей гуманизма нужно отметить, что в таких предельных условиях, в условиях, как вы говорите, бойни, важно каждому оставаться человеком. И здесь каждый ежеминутно делает свой выбор: зверь он или человек.
Фронтовик усмехнулся:
- Да, на счёт выбора вы, конечно, совершенно правы. Но есть одно «но». Я вот тут недавно прочитал пост в блоге у одного снайпера. Пишет, когда он только пришёл на фронт, у него был принцип – не стрелять по людям, эвакуирующим раненого с поля боя. И он неуклонно ему следовал. Но в один прекрасный день он увидел, как их снайпер расстрелял всю нашу группу эвакуации вместе с раненым. И после этого он решил: хватит миндальничать, и начал воевать так же, как воюют они. Вот и весь смысл войны. Хотите в благородство играть – играйте. Но знайте, что вы в таком случае будете убиты, задача не выполнена, а война проиграна, – он, подумав, добавил, – так что, как говорил Константин Симонов, «нас не надо жалеть, ведь и мы никого не жалели». 
В устах инвалида звучит достойно, хоть с авторством он и ошибся.
- Слушайте, - вмешался Василий, - разговорами же сыт не будешь, ёкарный бабай. Давайте организуем скромную трапезу. У меня есть отличнейшая брусничная настойка.
С этими словами он стал доставать из стоявшей внизу сумки всякую еду: шпроты, сырокопчёную колбасу, банку лечо, хлеб в нарезке, и прочее и, конечно, пластиковые одноразовые стаканы, в которые, обратившись к присутствующим, стал разливать настойку. Я и интеллигент деликатно отказались от настойки и угощения. А фронтовик не побрезговал, и в свою очередь достал из своего рюкзака солдатский сухой паек, вскрыв который выложил консервы: гречневую кашу с тушёнкой, икру баклажанную, паштет, печенье и т.п. Выпили вдвоём, после чего Василий обратился ко мне:
- Вот, вы говорите, народы исчезают без следа, и война это абсурд, и всё кругом временно. У нас в гальваническом цеху тоже один такой товарищ есть, кладовщик на складе химикатов. Тоже, говорит, весь мир это иллюзия, всё когда-нибудь исчезнет без следа, читает всякие восточные сутры-мантры. Так до чего дело дошло – собрался уходить в астрал. А у самого жена, дочка маленькая. И вот, на работу не ходит, лежит дома на диване, смотрит стеклянными глазами в потолок. Жена вся в слезах, не знает, что делать, говорит, Ванька мой помирать собрался. Ёкарный бабай. Ну, мы в цеху с мужиками покумекали, оператор-гальваник наш Степан Геннадьевич и говорит: «тут только водка поможет, но купить надо дорогую, хорошую». Короче, купили водки хорошей, закуски, как положено. Мужики мне говорят: «ты иди, Вася, ты у нас птица-говорун». Ну, и что вы думаете? – прав оказался Геннадьевич. Пришёл я к Ваньке с водкой и закуской. Выпили по одной, по второй – Ванька наш разговорился, взгляд стал осмысленный, и никакого астрала. На завтра уже на работу вышел. Вот так, можно сказать, бутылка водки человеку жизнь спасла.
Все в купе заулыбались, и я в том числе. Я, впрочем, мысленно отметил, что сравнение меня с кладовщиком Ваней выглядит очень странно, он – явный идеалист, а я всю свою жизнь был материалистом, и все эти астралы на дух не переношу.

Поезд остановился на какой-то станции, и я вышел на перрон подышать свежим воздухом, правда, оказалось, дышал не свежим воздухом, а душным. А когда возвращался, мимо меня по коридору прошли в тамбур Василий с фронтовиком. Удивительно, но солдат спокойно шёл на протезе безо всякой трости – в движущемся вагоне.
В купе интеллигент спросил:
- Вот, вы говорите, всё временно, всё исчезнет без следа. Получается, по-вашему, в жизни вообще смысла нет?
- Да, я считаю, что в жизни смысла нет. А вы в чём видите смысл?
- Смысл – в созидании, как я уже говорил. Но если говорить о нас, людях умственного труда, то применительно к нынешнему времени, главная задача интеллектуалов – примирение. Сейчас в обществе много ненависти. Либералы и патриоты взаимно ненавидят друг друга. Атеисты и верующие взаимно презирают друг друга. А надо сделать так, чтобы все друг друга уважали: атеист – верующего, верующий – атеиста. Пора уже заканчивать все эти дурацкие гражданские войны. Я сам преподаю историю и социологию в ВУЗе, и студентам своим эту мысль вдалбливаю постоянно. Если мы, современная интеллигенция, не справимся с этой задачей, и страна опять сползёт во внутренний конфликт, то грош нам всем цена. Вот и весь смысл жизни.
Пока он говорил, вернулись наши попутчики и расселись по местам. Василий, наливая еще по одной, спросил фронтовика:
- Ну ладно, Витёк, вот ты мне скажи: зачем контракт подписал? Из-за денег?
Они выпили и закусили.
- Деньги это, конечно, вещь хорошая, – фронтовик теперь говорил тихим голосом и вообще не выглядел уже таким жёстким, весь его солдафонский гонор куда-то исчез, было похоже, что после выпитого он как-то обмяк, и его потянуло на искренность и задушевность, – я всю жизнь был слабым, вот в чём всё дело, слабым, неуверенным. Не чувствовал в жизни никакой опоры. Проще говоря, я вообще не понимал, как жить. Из-за этого, например, в своё время женился, думал, будет жена – будет какая-то ясность, и уверенность, и опора. Но дело-то в том, что жене самой нужна была надёжность и гарантия, а я не мог ей этого дать. И в один прекрасный момент она это поняла и просто от меня ушла. И вот тут я уже впал в отчаянье, понял со всей ясностью, что я как мужик, как человек – полное ничто. Пошёл в военкомат. Война для меня тогда казалась способом самоутвердиться, завоевать уважение.
- А если убьют?
- А убьют – ну что ж, значит, так мне, ничтожеству, и надо. Пусть живут сильные, а не слабые.
- Понятно, - ответил Василий сочувственно, - бабы. У меня такая же вышла история. Жена Клавка ушла к бизнесмену одному крутому, денег у него куча. Остался один. Сын приезжает раз в год из Питера. В общем, тоска. Один только дружок остался – кобелёк мой, дворняга, Бублик. Он и выручил меня чуток, я же для него как Господь Бог. Гуляю я с ним по парку, палки кидаю, а он за ними бегает и приносит. Вот вы тут, - Василий обратился к интеллигенту, - про смысл жизни говорили. Так у моего Бублика смысл жизни – за палками бегать. И думаю я, а мой тогда смысл жизни в чём? Жены нет, сын далеко. Может быть, в том, чтобы палки Бублику кидать, а он бы за ними бегал, ёкарный бабай?

Попутчики ещё много о чём разговаривали, но я не уже не принимал участия в беседе.
В 21:45 поезд остановился в Уфе, и я сошёл.


III
Разложила девка тряпки на полу,
Раскидала карты-крести по углам,
Потеряла девка память по весне,
Позабыла серьги-бусы по гостям.
Яна Дягилева «Нюркина песня»

К Нюре я приехал примерно в одиннадцать вечера.
Нюра была младше меня на три года.
Прежде, чем рассказать о своей сестре, следует оговориться, что я чувствую перед ней свою вину. В каком-то смысле я своей философией негативно на неё повлиял и, можно сказать, испортил ей жизнь. Подражая мне, Нюра тоже забросила учёбу («ну, Вадька же домашку не делает») и кое-как с горем пополам закончила девять классов. Мне, скажу честно, было досадно, что Нюра в этом плане брала с меня пример. «Ну, ладно я – со мной всё ясно, не вижу смысла в жизни, поэтому настроен бездарно прозябать, но Нюре-то я желал бы всяческого благополучия», – так я рассуждал.
После школы Нюра переругалась с родителями (я в это время уже был в Москве) и вообще, как говорится, отбилась от рук. Снюхалась с одним местным лихим пацаном, по имени Рэм, стала подолгу из дома пропадать. И кончилось это тем, что в 2001 году она влипла в совершенно жуткую историю.

В один прекрасный солнечный день звонит мне мать (у меня как раз в это время появился мой первый мобильный телефон – популярный тогда Nokia 3310):
- Про Нюрку-то нашу слышал?
- Нет, а что, с ней что-то случилось?
- Случилось… В аварию попала, позавчера… я хотела вчера тебе позвонить, да закрутилась, забыла, - мать в своей привычной манере делала паузы, - ты же знал подружку эту её придурошную Верку-сепультуру, оторва хуже нашей?
Эту Верку я знал. Она училась в нашей же школе, была на год старше Нюры. Отец её занимал какой-то пост в районном ГИБДД. Высокая, ходила вечно в чёрном плаще и берцах, слушала дэт-метал, брила виски и затылок, а на темени делала ирокез, раскрашивая его во всевозможные цвета: фиолетовый, оранжевый и прочие. Внизу затылка у Верки была татуировка: каменный могильный крест с надписью SEPULTURA. Её так и прозвали – Верка-сепультура.
- Ну, видал, когда в школе учился, а что?
- Целая история. Два их дружка-бандюги Рэмчик и Гришка-кузюк, чтоб им пусто было, вздумали налёт устроить на магазин «Спорттовары», и этих дурёх с собой взяли. Наша-то, слава Богу, не участвовала, сидела в машине на заднем сиденье, ждала. А те бандюги с Веркой пошли, все трое с оружием. Но что-то у них не сложилось. Всё бросили, рванули из города по Кусинскому шоссе. Милиция им на хвост села, гналась за ними километра три. Гришка-кузюк за рулём сидел, с управлением не справился, и улетели в кювет на полной скорости. Сам Гришка, главное, успел выскочить, прокатился колобком по обочине, отряхнулся и лесом в горы убежал. Нюрка наша вылетела через лобовое стекло.
- С ума сойти! Она же на заднем сиденье сидела. Как она могла в лобовое стекло вылететь?
- Я сама не понимаю, так люди говорят. Ключицу себе правую сломала, разрыв коленного мениска на левой ноге, правое ухо разорвано, по всему лицу синяки, порезы, всю себя кровищей залила, - мать опять сделала паузу, - а Верка – всё, голову ей оторвало, голова в кусты улетела. 
- Ох, ни чего себе!
- Да, какой-то сержантик искал эту голову полчаса, всё найти не мог. Потом заметил в траве крест, наколотый на затылке, - по речи чувствовалась, что мать вся на нервах, - моя из больницы выйдет – я ей тоже голову оторву. Как подумаю, что… - она осеклась и надолго замолчала.
- А Рэм?
- Рэмчик чудом жив остался, весь переломанный, да ещё и потеря памяти. Доктора говорят, инвалидом останется. Болгарками машину пилили, чтобы достать.
- А Гришка-кузюк?
- Исчез. Ищут, найти не могут. Люди говорят, не столько тюрьмы боится, сколько отца веркиного, подполковника милиции.

После этой истории Нюра уехала из Златоуста. Сначала жила в Магнитогорске, снимала комнату, родители, конечно, деньгами помогали. В каком-то учебном центре выучилась на логиста по закупкам. Потом по этому профилю устроилась на работу в мебельный магазин. В 2010 году в Магнитогорске появился супермаркет «Перекрёсток», и Нюра перешла туда. 
Мы с ней созванивались регулярно. Потом возникла социальная сеть «В контакте», и мы стали общаться уже в этой сети. Она присылала фотки, на них у неё всегда была стрижка до плеч, дело в том, что правое ухо у Нюры так и осталось изуродованным, поэтому скрывала его волосами. Судя по последним фоткам, она немного пополнела.
Лет десять назад у Нюры появился молодой мужчина. Звали его Мамаев Тимур Маратович, он был наполовину башкир, наполовину татарин, родом из Уфы. В 2019 году они расписались. Свадьбу как таковую с многочисленными гостями они не устраивали, дело в том, что у этого Тимура родители были в разводе и, причём, настолько взаимно ненавидели друг друга, что он вообще не представлял, как бы они могли находиться в одном месте. Расписавшись, переселились в Уфу на родину Тимура.
Для того чтобы быть ближе к мужу Нюра даже приняла ислам. Здесь нужно заметить, что мы с Нюрой были из атеистической семьи, нас с ней родители не крестили в младенчестве. Наши родители тоже были некрещёными, о Боге и вере они никогда не говорили, хотя и церковь никогда не ругали. Получается, что формально для Нюры принятие ислама не было переходом в другую веру, она именно принимала религию «с нуля». Впрочем, зная свою сестру, я предполагал, что принятие ислама для неё было пустой формальностью, сделала она это, как уже было сказано, ради мужа, а в душе, я так думал, осталась атеисткой.
В 2021 году у них родилась дочь, и буквально сразу же они с Тимуром развелись. Причин развода я не знаю. Могу лишь обратить внимание на одну деталь: родившейся девочке дали не мусульманское имя, а христианское – Надежда. Может быть, тут имел место конфликт, какой был, допустим, в моём случае (об этом я расскажу позже). Но, подчеркну, что это лишь мои ни на чём не основанные измышления.
Я, конечно, спросил Нюру, почему они с Тимурчиком разбежались, она ответила то ли в шутку, то ли всерьёз: «Он туалетную бумагу неправильно вешает – отрывным краем к стене, а надо наоборот – отрывным краем вперёд; ещё и меня переучивал». Я посмеялся, но подумал, что с сестрой и согласен и не согласен. Я, например, тоже не понимаю, как можно вешать туалетную бумагу краем к стене, но если бы у меня была жена и вешала бы её краем к стене и от меня бы требовала вешать так же, то я бы смирился с этим и не стал бы устраивать спор. В конце концов, как эта пустяковина может быть вопросом принципа? В жизни есть вещи поважней.
Сейчас Нюра с дочкой живёт на окраине Уфы, снимает двухкомнатную квартиру в пятиэтажке. Работает бухгалтером в логистической компании, работа у неё надомная, поэтому маленькую комнату она оборудовала под рабочий кабинет с компьютером, а в большой они с Надей спят.

- Братишка! Какой же ты молодец, что заехал! Сколько лет, сколько зим! – мы с Нюрой обнялись в прихожей, - располагайся в маленькой комнате, я там тебе раскладушку поставила. Сейчас Надюху уложу, и посидим на кухне хоть немного.
Я зашёл в маленькую комнату, в ней кроме компьютерного стола и шкафа стоял велотренажёр, надо полагать, Нюра борется с лишним весом, молодчинка. Над столом на книжной полке лежали кучей пособия по бухгалтерскому делу и логистике, а также стоял Коран и, почему-то, христианский молитвослов. Кроме того, здесь же были прислонены к книгам две маленькие иконки: святая Анна и святая мученица Надежда. Было похоже, что сестра уже не атеистка.
Вместе со мной в комнату вошёл бело-рыжий кот (Бонифаций, как я узнал позднее). Он с любопытством обнюхал мой рюкзак, прошёлся по застеленной раскладушке и стал тереться об мои ноги, видимо, требуя, чтобы его погладили.
Я слышал через стенку, как Нюра читала дочке Пушкина, Надя всё время перебивала и задавала вопросы.
- «Он скорей царицу будит; та как ахнет!... «То ли будет? – говорит он, - вижу я: лебедь тешится моя».
- Мам, а почему лебедь чешется? У неё что, блохи, как у соседского Лорда?
Нюре приходилось разъяснять.

Уложив дочку, Нюра заглянула ко мне:
- Уснула. Я говорила Наде, что ты приедешь, она ждала. Пойдём на кухню, хоть чайку попьём.
Но чай пила только она, а я был накормлен полноценным ужином. Нюра рассказывала про своё житьё-бытьё, спросила, как я поживаю. Потом пошла речь о ребёнке: детский сад, методики развития. Надя уже, оказывается, буквы знает. У Нюры был составлен целый список литературы для дочки, в том числе и для её духовного развития. Коснувшись этой темы, сестра вдруг задумалась, и, помолчав какое-то время, обратилась ко мне с довольно неожиданной просьбой:
- Ты знаешь, Вадя, я на самом деле хочу Надю крестить. И хочу, чтобы ты был крёстным отцом.
Вот тебе раз. Я, признаюсь, опешил.
- Так, подожди. Стоп. Во-первых, ты же мусульманка.
Нюра опять задумалась.
- Ну да, мусульманка. Но, как бы тебе объяснить, для меня уже давно никакого разделения между исламом и христианством не существует. Я вообще, считаю, что их надо объединить. Понимаю, конечно, что говорю ересь и полную чепуху, но по-другому у меня в голове всё это не укладывается. Бог один, в конце концов. Ну, вот такой простой пример, читаю Наде Пушкина: «Град на острове стоит с златоглавыми церквами, с теремами и садами». Объясняю ребёнку, что церкви – это храмы Божьи, хотя сама – мусульманка. Понятно, для чего я так это ей объясняю – чтобы не создавать у Нади кашу в голове. Поэтому для меня всё это едино: ислам и христианство.
- Ну, если всё едино, так пусть Надя тоже будет мусульманкой, как и ты.
- Нет, ты не понял. Я же именно и хочу Надю крестить, чтобы у неё в голове тоже никакого разделения не было: я – мусульманка, она – христианка.
Тут до меня начала доходить её идея, и я даже решил пошутить:
- Я, кажется, понимаю, это некий проект объединения христианства и ислама в рамках одной отдельно взятой семьи.
Нюра засмеялась.
- Да-да, именно так, братишка.   
- Как это у того же Пушкина: «Над ним крестом осенена магометанская луна».
- Типа того.
- Так, ну ладно, это было «во-первых». А во-вторых, ты же знаешь, я вообще не верю в Бога.
- Верю – не верю. Для меня главное, что ты человек хороший и родной. И, потом, ты же мне как-то говорил, что, вроде бы, крестился.
Обстоятельства моего крещения были, мягко говоря, нетривиальными. Об этом я расскажу позже.
- Креститься-то крестился, но к вере ближе нисколечко не стал. Для меня вообще большой вопрос, что я смогу дать в этом плане ребёнку. Чему смогу научить, если я вообще неверующий? Ты же знаешь, я живу и не вижу в жизни абсолютно никакого смысла.
- Ну, ты хотя бы подумай над этим. Для меня очень важно, чтобы именно ты стал крёстным для Нади.

Эта её просьба, признаюсь, заставила меня крепко задуматься. Как я уже говорил, у меня есть чувство вины перед Нюрой за её испорченную жизнь. Может быть, став крёстным для племянницы, я хотя бы немного искуплю эту вину. Но что хорошего, позитивного я смогу дать ребёнку? Каким научу жизненным мудростям, если сам в этой жизни ничего понять не могу? Можно, конечно, и будучи неверующим, рассказывать девочке о церкви и Боге, но как-то это, прямо скажем, странно. С другой стороны, отказав сестре, я бы мало того, что смалодушничал, так ещё бы и обидел её. В общем, перед сном мне было о чём подумать.


IV
 -Это хорошо! – обрадовался Гав. –
Скажи-ка мне что-нибудь на своём секретном языке
-Кука маркука балям барабука! – сказал щенок.
Григорий Остер «Котёнок по имени Гав»

Мне детей жалко, если честно сказать. Нынешняя малышня мне представляется какими-то беспомощными слепыми котятами, выброшенными в эту сумасшедшую жизнь, в которой даже взрослые разобраться не могут. Глядишь на какого-нибудь ребёнка, и с тяжёлой тоской думаешь, что его в жизни ждёт? От этого лишь щемящая жалость и больше ничего.
Что же касается племянницы – я бы сказал, что Надя полностью перевернула моё представление о детях. Ни в какой жалости она не нуждалась. Этот ребёнок нёс в себе какой-то совершенно феноменальный заряд позитива и всё время фонтанировал радостью. Я даже не могу объяснить природу этого позитива. Откуда его столько в маленькой девочке? Как будто она обладала каким-то секретом, дающим ей жизнелюбие и оптимизм.
Никогда бы не подумал, что на свете есть живое существо, которое бы мне так радовалось. Проснувшись, я увидел, что Надя в дверную щель подглядывает за мной. Увидев, что я открыл глаза, она с криком «Дядявадя проснулся!» ринулась ко мне. Смеясь, обняла меня за голову, трогала мои уши, щёки, видимо, для неё очень важен был тактильный контакт. Глаза у неё были чёрные – папины.
- Доброе утро, маленькая принцесса, а у меня для тебя подарок.
Я достал из рюкзака плюшевого розового осьминога с большой головой и восьмью маленькими лапками-щупальцами снизу по окружности.
- Мама-мама, а Дядявадя мне подарил восьминога!

На завтрак была каша из пяти злаков и бутерброды с маслом и сыром. Кот Бонифаций крутился у стола и всячески всем досаждал. Сначала запрыгнул на табурет Нюры и уже готов был залезть на стол, Нюра его скинула. Потом он полез на колени к Наде, та его тоже спихнула. Наконец Бонифаций залез на колени мне и уже норовил лапой достать на столе бутерброд. Нюра взяла его за шкирку и отнесла к двери:
- Боня, а ну-ка пошёл отсюда вон!
Котяра обиженно посмотрел на всех и, задрав хвост трубой, вальяжно удалился. Через какое-то время из туалета послышалось шуршание в кошачьем лотке, и по всей квартире распространился не способствующий аппетиту запах.
- Вреднющее создание! – Нюра открыла окно и пошла наводить порядок в лотке.
Когда мы все, наконец, уселись к столу и приступили к еде, Надя, игриво улыбаясь, заметила:
- А кошачьи какашки невкусно пахнут.
- Золотце моё, не говори глупостей, ешь.
Я ответил:
- Зато кашка у твоей мамы очень вкусно пахнет.

Нюра решила не водить дочку в детский сад пока я в гостях.
В первой половине дня мы с Надей посетили Уфимский аквапарк с огромными изваяниями динозавров. Нюра с нами, понятно, не поехала – у неё был рабочий день. О самом этом посещении рассказывать особенно нечего. Уже на входе Надя заявила, что эти динозавры ненастоящие, и задорно веселилась на каждом аттракционе.
Она вообще радовалась буквально всему, даже траве на газоне, когда мы ехали на автобусе: «Дядявадя, смотри, какие обдуванчики!».
Ближе к вечеру я отвёл племянницу на кружок рисования для самых маленьких. Детей там было не больше десяти. Я спокойно сидел в комнате, пока шло занятие, идти мне было некуда. Надя рисовала солнышко, бабочек, цветы, причём из шестнадцати разных по цвету карандашей использовала почти все. Женщина-наставник обратилась ко мне:
- Вы кем Наде приходитесь?
- Дядей.
- Для вас тоже есть задание.
- Какое?
- Нарисуйте фантастическое животное.
Она дала мне лист А4 и с дюжину разноцветных карандашей. Я покрутил лист, подумал, взял один лишь простой карандаш, и нарисовал им некое существо чёрного цвета, похожее на ощетинившегося динозавра с огромными смотрящими вниз глазами. Наставник подошла и взглянула на моё художество:
- Вы знали, что на подобных тестах каждый аллегорически изображает сам себя?
- Нет.
- Ну, вот теперь имейте в виду.
Я, значит, ощетинившийся динозавр?

Вечером мы с Надей читали и листали разные книжки. У Нюры было много Корнея Чуковского и старых и новых изданий. Что характерно, допустим, в «Мухе-Цокотухе» иллюстраторы, не сговариваясь, и в старину и нынче героического комарика всегда изображают этаким бравым гусаром, такая вот негласная традиция.
Любопытный Бонифаций, конечно же, крутился рядом и тоже тыкался носом в раскрытые страницы.
- Наш четвероногий друг тоже любит книжки с картинками, - заметил я.
Но племянница меня поправила:
- А про кота надо говорить не четвероногий, а четверолапый, - и показала мне на одну из иллюстраций у Чуковского, - угадай, кто это?
Нарисована была какая-то чёрная клякса-рожица со множеством ног и рогов.
- Всё понятно, это кука-маркука-балям-барабука, это все знают.
- А вот и нет, - опять не согласилась со мной племянница, - это бяка-закаляка кусачая.
- Бяка-закаляка?
-Да, вот тут написано, прочитай.
Рядом с картинкой было помещено стихотворение про Мурочку, которая нарисовала Бяку-Закаляку и сама же её испугалась:
- «Это Бяка-Закаляка кусачая, я сама из головы её выдумала». «Что ж ты бросила тетрадь, перестала рисовать?». «Я её боюсь!», - прочёл я и прокомментировал: - какая смешная девочка. А ты боишься Бяку-закаляку?
- Нет, она не настоящая.
- Как динозавры в аквапарке?
- Да.
- А что настоящее?
- Я – Надя Мамаева.
- А ты что-нибудь из головы можешь выдумать?
- Нет, я рисую то, что есть.
Понятно, материалист, как все мы. У меня и раньше возникали мечты о собственных детях, но теперь я вдруг впервые в жизни сильно пожалел, что у меня нет детей.

Перед сном Катя опять читала дочери Пушкина, только теперь сказку «Золотой петушок»:
- Инда плакал царь Дадон, инда забывал и сон. Что и жизнь в такой тревоге! Вот он с просьбой о помоге обратился к мудрецу, звездочету и скопцу.
- Мама, а что такое скопец?
- Ну, как тебе объяснить, золотце моё, это такой мужчина, у которого нет жены и детей.


V
А если это так, то что есть красота
И почему её обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?
Николай Заболоцкий «Некрасивая девочка»

На следующий день (это был четверг, пятое июня) я планировал выехать в Златоуст. Но билеты были только на утро пятницы. Поэтому я остался у сестры ещё на ночь.
Вечером после ужина, отправив Надю в комнату («взрослые разговаривают»),  Нюра спросила по поводу моего решения быть или не быть крёстным для Нади. Мысленно я уже склонялся стать им, но всё же решил изложить сестре свои сомнения. Во-первых, я – неверующий, во-вторых, я убеждён, что христианство (как, впрочем, и всё остальное) – это временное явление в истории человечества, в-третьих, я не вижу смысла в жизни, и в этой связи непонятно, что позитивного я могу племяннице дать. Нюра перебила меня:
- Послушай, Вадя, по поводу твоей философии я так скажу, по-житейски – все твои страдания по поводу бессмысленной жизни от того, что у тебя нет семьи. Была бы у тебя жена и дети, ты бы вообще о смысле жизни не думал, хватало бы других забот и хлопот. Кстати, женщин у тебя, наверное, никогда и не было?
Для меня сама тема отношений с женщиной является непростой. Понятно, что в жизни я видел много женщин, но никогда ни к одной из них у меня не возникало того иррационального влечения, которое многократно описано в художественной (как, впрочем, и в научной) литературе, и которое принято называть «любовью». У меня нет ответа на вопрос: а нужна ли вообще мужчине женщина? Пытаясь разобраться в этой теме, я понял лишь то, что никакое чтение тут не поможет. Что говорить, если даже священные тексты противоречивы. Допустим, в «Книге Экклезиаста» чёрным по белому написано: «… и нашёл я, что горче смерти женщина, потому что она – сеть, и сердце её – силки, руки её – оковы», а на следующее странице тот же Экклезиаст пишет: «наслаждайся жизнью с женою, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей». Как хочешь, так и понимай. Поэтому на вопрос Нюры у меня был ответ простой: нет. Но раз уж пошла речь на эту тему, то я всё-таки решил рассказать ей одну историю двадцатилетней давности.
- Почему не было? Была одна в 2004 году, могу рассказать. Звали её Маша, лет ей было около двадцати. Она у нас в ДЕЗе работала маляром, правда, проработала недолго. Так… с чего бы начать? Знаешь, в русском языке есть такое интересное прилагательное: «страшненькая». То есть, девушка вроде бы некрасивая, но уменьшительно-ласкательный суффикс «еньк» немного исправляет ситуацию, и получается, что страшная, но всё равно хорошенькая. Вот она как раз такая и была. Сократ говорил, что у настоящего философа жена должна быть маленькая, тихенькая и чёрненькая. Это именно про неё. У неё было неестественно заостренное лицо, что-то было в нём мышиное или даже крысиное. Я вот сейчас вспоминаю, ты знаешь, наверное, было бы неправильно сказать, что я её любил, это была скорее какая-то жалость. Да, и кроме того, самое главное, она всегда брилась налысо, то есть, волосы чуть отрастут, сразу брилась. Так и ходила всегда с совершенно лысой головой (в Москве, кстати, даже простые люди терпимо относятся к таким чудачествам). И вот это меня, как говорится, зацепило. Сразу было понятно, что она – «огонь, мерцающий в сосуде». У Заболоцкого, помнишь, стихотворение «Некрасивая девочка»: «… что есть красота? И почему её обожествляют люди? Сосуд она, в котором пустота или огонь, мерцающий в сосуде?». Сейчас очень много кругом девиц, лепящих из себя кукольных красавиц: макияж, маникюр, накаченные губы, груди. Я смотрю на такую, сразу понимаю: это сосуд, в котором пустота. Маша была абсолютной противоположностью. Она не особо зацикливалась на своём внешнем виде, хотя в целом, была опрятная. В общем, она была не такая, как все.
- Как и ты, я поняла. Ну, и что дальше?
- И вот, представляешь, в голове у меня вдруг начали возникать какие-то мечты о женщине, которая была бы всегда рядом со мной, о семье. А я же ни малейшего представления не имею, как за девушкой ухаживать. В общем, что делать, не знаю. Но отношения у нас начались, причём, можно сказать, случайно. Помню, был конец февраля, пришёл я по заявке в одну пятиэтажку, где маляры как раз подъезд отделывали, и проходил по лестничной площадке мимо Маши. Она стояла на стремянке в своей пёстрой от потёков краски и побелки спецовке. И мне показалось, что она на меня сверху как-то так интересно посмотрела. Я спросил, как делишки, она ответила, ну, и, короче говоря, так мы начали с ней общаться. Потом началась весна, снег растаял, и Маша стала приезжать на работу на велосипеде. А я всё думал, что бы ей такое подарить, и тут узнал в интернете, что в апреле (не помню число) – день велосипедиста, ну и подарил ей в честь этого «большого праздника» крепление для бутылки на раму, и она с ним стала ездить. Потом думаю, надо куда-то с ней пойти. И решил пригласить её в палеонтологический музей на лекцию о зарождении жизни на Земле, думал, что это ей будет интересно. Она выслушала меня, улыбнулась и говорит: «какие ещё лекции? Пойдём лучше на концерт «Короля и Шута». Я, естественно, сразу же согласился. Купил билеты в первые ряды. Концерт был в Подмосковье. Приехали туда на электричке. Она мне сразу: «Зачем купил на сидячие места?», я говорю: «А какие надо?», «Конечно, в танцпол». В общем, мы сразу же перебрались в танцпол и весь концерт колбасились там вместе со всеми доблестными панками. Панки там и слэм устраивали (это такая имитация драки) и пого скакали – всё как положено. В один прекрасный момент Горшенёв, разгорячившись, начал их поливать водой из бутылки, и мне, кстати, тоже досталось прямо в глаз. Грохот от музыки стоял такой, что приходилось орать в ухо друг другу, чтоб что-то услышать. И вот, под конец концерта, во время песни «Ели мясо мужики» я Маше прокричал в ухо: «Ты мне очень нравишься!», и она мне в ответ в ухо крикнула: «Ты мне тоже». Я еще подумал, что навряд ли у меня бы получилось ей сказать такое, если бы мы пошли в музей на лекцию. Когда ехали обратно на электричке, то рассказали друг другу о себе кое-что. Маша жила на Соколе (это от работы километра три) в двухкомнатной квартире с мамой, отец от них ушёл «к какой-то профурсетке». После восьми классов она поступила в колледж архитектуры, но на втором курсе бросила.
Здесь я задумался. Дело в том, что дальше надо было рассказать о нашей с Машей поездке к ней на дачу, где я повёл себя, говоря по-мужски, как трус или даже вообще как не мужик. А трусость, как и любое чувство, сложно логически обосновать и объяснить словами. Да и стыдно в этом признаваться. Катя бы меня просто не поняла.
- Ну, а дальше что было?
- А потом настало лето. И как-то раз Маша предложила мне поехать с ней на дачу. У них с мамой дача по Рижскому направлению. И вот субботним утром мы с Машей отправились туда на электричке. Сошли на платформе, а у платформы стихийный рыночек, – бабульки продают там варенье, соленье, растения и прочее. И Маша накупила у них огромное количество всякой рассады, в основном, цветы: лилии, ирисы, бархатцы и бог знает, что ещё. И пока мы были у неё на даче, всё это сажали. Я копал ямки, Маша удобряла, сажала, поливала. А сама дача – маленький домик, участок – шесть соток. И вот, представь себе, по всему участку кругом цветы. Огорода почти не было, - так, три грядки с зеленью. Маша, оказывается, без ума была влюблена в цветы, обожала их как детей. Ходила, любовалась каждым малюсеньким цветочком. Я, ты знаешь, в принципе, понял Машу: её цель – иметь в этом сумасшедшем мире какой-то свой маленький райский уголок, чтобы было куда приехать, отдохнуть, насладиться всей этой красотой.
Я опять на какое-то время задумался.
-  А я… вообще, для меня эта поездка была, скажем так, временем непростых раздумий. Ты же знаешь моё отношение к жизни: всё это пустое, всё это бессмысленное. И вот, когда я ехал туда, то была у меня какая-то смутная надежда, что если я побуду какое-то время вместе с Машей, поработаем с ней, пообщаемся ближе, погружусь в эту дачную среду, то во мне что-то изменится, что появится некий позитив, может даже почувствую во всём этом какой-то смысл. Но… Как бы это получше сформулировать? Вот, у японцев в культуре есть особый философский подход к прекрасному «моно но аварэ» – когда видишь красоту природы и одновременно чувствуешь её тленность, мимолётность, и от этого испытываешь светлую грусть. Так вот, от этой поездки и обилия цветов у меня никакого позитива не появилось. Я даже не почувствовал этого японского «моно но аварэ». В общем, я не увидел никакого смысла заниматься всем этим. У меня даже возникло такое тяжёлое подозрение, что мы с Машей, наверное, совершенно чужие друг для друга люди, что наступит день, когда нам просто будет не о чем разговаривать. И, кроме того, думаю, хорошо, допустим, мы с Машей создадим семью, – а где жить? У меня в съёмной однушке или у них с мамой? А если будут дети – тогда где?
- О Господи! – не выдержала Катя, – я не понимаю, зачем надо вообще обо всём этом думать. Знаешь, есть хорошая поговорка: «Будет зайка – будет и лужайка». Ты, вообще, слишком у нас какой-то замороченный.
Я задумчиво смотрел в окно. Можно было парировать, заявив: «Но я же, простите, мужчина, вся ответственность на мне. Как же мне обо всём этом не думать?», но этот довод выглядел бы как слабая попытка оправдаться.
- Да, ты, наверное, права. Я, видимо, правда, вместо того, чтобы что-то делать, тысячу раз обо всём думаю, сомневаюсь, боюсь ошибиться в жизни. Я, откровенно говоря, может быть, вообще, всю жизнь прожил неправильно.
Минуту мы сидели молча.
- Ну, а дальше-то что было?
- А дальше, можно сказать, ничего и не было. Пока мы днём работали в саду, занимались посадками, в голове у меня сочинялось стихотворение о нас с ней и о цветах. И к вечеру оно полностью сочинилось. Вот такое:

Ты говоришь: ах, Боже мой, как это мило,
Разве не волшебство эти цветы в садах?
Я говорю: цветы – это объекты материального мира,
А значит, время пройдёт, и они обратятся в прах.
Ты говоришь: радость – это то, что внутри нас,
Надо видеть прекрасное и ценить каждый момент.
Я говорю: пустые восторги это наивность,
Все преходяще, а значит, смысла в этой жизни нет.
Ты говоришь: мой друг, все-таки не понимаешь ничего ты
Да, всё тленно, но ты воспринимай этот мир как игру.
Я говорю: правила этой игры придумали идиоты –
Радоваться каждой пустяковине, погружаясь в черную дыру.
Можно спорить без конца о том, что истинно, и что ложно.
Но где-то в глубине гложет меня сомнения червь:
Может быть, это во мне что-то испорчено безнадёжно.
Может, в моих представлениях есть какой-то непоправимый ущерб.

- Вечером мы планировали поужинать на террасе. Маша перед ужином пошла мыться в уличный душ. Я ещё пошутил: «Ты каким шампунем пользуешься?», но она, нисколько не смутившись, ответила: мылом «Солнышко». И вот, пока она была в душе, я стишок этот написал на листочке и оставил его на террасе на столе. Сам пошёл на станцию, сел на электричку и уехал в Москву.
- То есть, у вас с ней ничего не было?
- Нет, не было. Помню, еду на электричке и думаю, правильно, что уехал, если бы я с Машей сошёлся, то своим негативом ей бы только всю жизнь отравил.
- И потом вы уже не общались?
- Нет. Она у нас в ДЕЗе ещё поработала какое-то время и уволилась. Я не знаю, где она сейчас.
Катя стала собирать тарелки со стола. Сгрузив их в мойку и включив тонкую струю воды, она выдала свою резолюцию:
- Я тебе так скажу, Ваденька. То, что у тебя было по отношению к Маше – это что угодно, только вообще не любовь. Может быть, это была какая-то непонятная симпатия или, как ты говоришь, жалость. Если бы ты её любил по-настоящему, то, уверяю тебя, ты бы забыл и про негатив, и про квартиры, и про смысл жизни, и про всё на свете. И никуда бы ты не уехал, ты бы просто чисто физически не мог без неё жить. Так что тебе не надо особо переживать по этому поводу. Может, у тебя ещё всё впереди. Я искренне надеюсь, во всяком случае.
- Спасибо, сестричка. На счет крёстного я отвечу в ближайшие дни.

Перед сном Надя зашла пожелать мне спокойной ночи.
- Дядявадя, а ты завтра уезжаешь?
- Да, утром уеду.
- М-м, жаль, - она грустно опустила голову.
- Но я ещё буду приезжать в гости.
- Дядявадя, а у тебя нет жены и детей?
- Нет.
- Всё понятно, значит, ты – скопец.
Как много нового и интересного я узнал о себе, погостив у сестры: ощетинившийся динозавр, скопец.

Нюра перед сном читала дочке «Старика Хоттабыча» Лазаря Лагина. Услышав заклинание «лехододиликраскало», Надя удивилась:
- Какое большое слово.
- Да, это длинное слово, потому что это слово волшебное – заклинание.
- Мам, а какое самое большое слово?
- Хочешь узнать, какое самое длинное слово? Сейчас посмотрим в смартфоне… так… вот… это – «превысокомногорассмотрительствующий» - тридцать пять букв.
- А что такое «превысоко…смотритель…щий»?
- Сейчас узнаем… так… это человек, который слишком много обо всём думает, больше чем нужно обо всём размышляет.
- А наш Дядявадя – превысокосмотрительщий?
- Да, ты совершенно права, золотце моё. Наш дядя Вадя – превысокомногорассмотрительствующий.


VI
Почитай отца твоего и мать твою,
[чтобы тебе было хорошо и] чтобы
продлились дни твои на земле,
которую Господь, Бог твой, дает тебе.
Исход. 20:12

В пятницу около десяти часов утра я сел в поезд «Севастополь – Челябинск». Освещённые солнцем холмы по мере движения состава сменились горами, и часа через полтора мы остановились в Аше. Родимая Челябинская область, мне всегда нравилось само её название: «челеби» в переводе с тюркских языков означает «интеллектуал», «носитель знаний», «одарённый природным умом».
Кстати, по той же причине я любил и наименование родного города – Златоуст, тоже связанное с мыслительной деятельностью. Примечательно, что при богоборческой советской власти город не был переименован, несмотря на его связанное с верой название. Впрочем, сохранили свои религиозные названия и такие города, как Благовещенск, Архангельск и Прокопьевск (в Кемеровской области), названный в честь покровителя горняков святого Прокопия Устюжского.
В половину четвёртого название «Златоуст» обозначилось над знакомым с детства вокзалом в стиле хай-тек. А в пятом часу я уже был у родителей.

Я уже говорил, что по молодости отношения у меня с родителями были сложные. Но сейчас все эти напряжённости забылись.
Мамин муж Золотарёв Николай Гордеевич, которого я в детстве считал своим отцом, на самом деле был мне отчимом. Меня в годовалом возрасте он усыновил, дав и отчество и фамилию. Правду мать мне сказала, лишь когда я получал паспорт в четырнадцать лет, решила, видимо, что именно это – подходящий момент. «А настоящий твой отец – Краснощёков Фёдор Парфёнович», - сообщила она, и добавила, подумав: «в Благовещенске живёт, как в восемьдесят втором году уехал, так и живёт там до сих пор».
Не смотря на то, что к четырнадцати годам я, как уже говорил, утратил смысл жизни, и по логике, к этой информации я бы должен был отнестись равнодушно, но, признаюсь, после слов матери к моему индифферентному отношению к жизни добавилось чувство какой-то пустоты, растерянности, словно вдруг пропала опора в жизни. Но постепенно это чувство прошло. Восемьдесят второй год – значит, для Нюры папа (как я всю жизнь называл отчима папой, так и продолжаю называть) всё-таки родной отец.
Потом я узнал, что Валерий Ильич (муж тёти Тамары), оказывается, время от времени созванивается с бывшим свояком, делится новостями. Он мне дал телефон отца: «вот, запиши себе, может, захочешь как-нибудь позвонить, поговорить».

Я позвонил настоящему отцу один единственный раз в жизни, когда обосновался в Москве, думал, ему будет интересно узнать об этом.
- Ало, - на заднем фоне слышались звуки какого-то веселья, люди громко говорили, что-то выкрикивали, смеялись, как бывает при застольях.
- Добрый день, это Вадим, - я решил пояснить на всякий случай: - сын ваш.
Последовала небольшая пауза.
- Да-да, Вадим, привет. Вот так неожиданность!
- Хотел поделиться новостью, я сейчас в Москве живу.
- В Москве, м-м, ну что ж, здорово!
- Устроился в ДЕЗ слесарем.
- В ДЕЗ? А что это такое?, - нетрезвый женский голос на заднем плане крикнул: «Федя, дуй к столу, какого хрена?»
- Дирекция единого заказчика, ну, раньше это были ЖЭКи.
- А-а, в ЖЭК слесарем, понял. А живёшь где?
- Снимаю комнату на окраине, в центре дорого.
- Ну да, понятно… м-да… э-хе-хе, - тут я вдруг понял, что отец не сильно, но пьян, - спасибо, что позвонил, молодец. Рад слышать твой голос… Вадим… - отец добавил зачем-то через какое-то время: - А я ведь хотел назвать тебя Петром, но Люся настояла на имени Вадим. Её же не переспоришь. Целый год, сколько жили с ней, столько ругались.
- Понятно, ну ладно, телефон есть, может, еще созвонимся когда-нибудь, до свидания.
- Да, давай, как-нибудь созвонимся.
Вот такая история – ругались целый год. Возможно, если б моя мать была более уступчивой, то я сейчас был бы не Золотарёв Вадим Николаевич, а Краснощёков Пётр Фёдорович. А голос отца – как бы это выразиться, в общем, как только он сказал «ало», причем произнёс его с какой-то особой доброжелательной интонацией, я сразу почувствовал что-то очень близкое и знакомое. Люди в таких случаях говорят: «ну а что ты хочешь? – родная кровь».
Больше я отцу не звонил. Повода значимого не было, чтобы на почту идти и заказывать межгород. И хотя в 2001 году у меня уже был мобильный телефон, но до созвона дело так и не дошло.
 Не знаю, что с ним сейчас. Наверное, жив-здоров. Если бы помер, дядя Валера сообщил бы.

Родные места, пятиэтажки, дворики, родной подъезд.
За ужином говорили, как обычно в таких случаях, о новостях, делах, здоровье. Спустя какое-то время папа многозначительно посмотрел на мать и произнёс:
- Ты же хотела что-то сказать Вадиму.
- Да, Вадечка, - мать обратилась ко мне, - ты должен с пониманием к этому отнестись. Дело в том, что мы с папой переписали завещание. Эту квартиру мы полностью оставляем Нюре, всё-таки у неё ребёнок. А у тебя детей нет, и, может, и не будет. Вообще, тебе стоит узнать о праве на жильё в Москве. Там ведь работникам ЖКХ со стажем как-то дают жилплощадь, хотя бы комнату в общежитии.   
Честно говоря, прожив четверть века в Москве, я уже и думать забыл, что на меня завещана какая-то доля в квартире где-то в Богом забытом Златоусте. С моей стороны не соглашаться с решением родителей было и глупо и даже недостойно. И понятно, что я полностью доверял родителям, и не допускал мысли о том, что решение по завещанию преимущественно папино, и что руководствовался он тем, что я ему неродной сын. 
- Я полностью согласен. Конечно, Нюре жильё гораздо нужнее, чем мне. Так что, с моей стороны никаких возражений.
- Вот и хорошо, Вадечка, - сказал папа, - может быть, ты в Москве ипотеку оформишь. Мы бы могли помочь с первоначальным взносом.
В 2025 году выплаты по ипотеке в Москве достигли каких-то совершенно чудовищных размеров. Я, думая об этом, всегда виню только самого себя. Если бы я не был неучем, закончил хотя бы колледж, то мог бы стать и бригадиром и мастером, и зарплата была бы больше, и ипотеку бы потянул. По правде говоря, я – человек несостоявшийся в жизни, скажем прямо, со своей философией я и не мог состояться. Иногда меня иногда охватывает чувство глубокого нестерпимого стыда, стыда и отвращения от сознания того, насколько бездарно я прожил свою жизнь.
- Может быть, я подумаю. 

Вечером, размышляя об этом, я вспомнил, что в глубокой древности у воинов-русичей был обычай всё имущество оставлять дочерям, а сыну – только меч. Средневековый арабский географ Ибн Русте еще в начале Х века так писал об этом: «Когда у них рождается сын, то он [рус] дарит новорождённому обнажённый меч, кладёт его перед ним и говорит: «Я не оставлю тебе в наследство никакого имущества, и нет у тебя ничего, кроме того, что приобретёшь этим мечём».

Засыпая, я услышал с улицы какие-то нечленораздельные крики, визги, звон стеклянной посуды и даже, почему-то, треск древесины.
В коридоре раздался ироничный комментарий матери:
- О! Опять наша алкашня по пятницам развлекается.
Крики стихли, звякнула стеклянная посуда. Потом с улицы раздалось хоровое пение. Пели «Уральскую рябинушку». Звучали тенора, баритоны и даже один бас: «вечер тихой песнею над рекой плывёт и т.д.». В припеве добавились несколько сопрано: «Ой, рябинка кудрявая, белые цветы, ой, рябина, рябинушка, что взгрустнула ты». Репертуар дворового хора тематически в основном касался растительности средней полосы: после рябинушки запели о том, как цветёт калина в поле у ручья. После калины довела тропка дальняя до вишнёвого сада. Потом клён шумел над речной волной. Кульминацией концерта по логике должен был бы стать приснопамятный шумящий камыш, но не стал – слишком устарел и приелся.
А в Москве культура вечернего хоровых песнопений по пятницам утрачена навсегда.

Утром я с удивлением узнал, что мать, оказывается, в последние годы стала иногда посещать церковь. Поначалу она ходила туда с какой-то своей верующей подругой, а потом уже и одна. Эту свою потребность она объяснила так:   
- Я на самом деле в церковной жизни абсолютно ничего не понимаю: когда какие праздники, где какие иконы, куда какие свечки ставить – ни в чём этом не разбираюсь. И в церковь хожу только ради литургии. А потому что вот так живёшь-живёшь, и как будто какая-то каша в голове, мысли поганые лезут. Уж не знаю, кто как с этим борется, а по мне так надо в церковь сходить. На литургии стоишь, слушаешь, и на душе светлее становится, весь мрак этот куда-то уходит. И даже в голове как будто порядок наводится, какая-то ясность наступает. А долго не походишь в церковь – опять в голове чёрте что.
Я мысленно отметил, что в искусствоведении это называется «катарсис».
Я уже говорил, что родители мои никогда не были ни верующими, ни воинствующими безбожниками. Папа к церкви относился с уважением, но никогда не посещал. Он говорил так:
- В старину одного викинга спросили: «в кого ты веришь: в Христа или в Одина?», и тот ответил: «я верю только в собственную доблесть». Мужчина должен быть сильным, а хождения по церквам – это признак слабости.
К маминым посещениям литургии он относился с пониманием, видя, что ей это помогает в жизни.
Так вот, была Троицкая родительская суббота, и мама поутру засобиралась в церковь.
- Если хочешь, можем вместе сходить? – предложила она мне.
Я подумал и согласился.
Но перед тем как поведать о визите в церковь, мне в качестве необходимого дополнения придётся рассказать один весьма постыдный случай из своей жизни. Никому никогда об этом не рассказывал, но здесь для ясности надо всё выложить начистоту.

В 2000-м году в конце сентября случился у меня вдруг финансовый кризис, причины которого излагать не хочу. Не хватало двух тысяч заплатить за съём комнаты (в то время я ещё снимал комнату, а не квартиру). И где их взять, неизвестно. Сижу я, помню, на лавке в Петровском парке, соображаю, что делать. Платить надо уже завтра, никакими шабашками две тысячи за день не заработаешь, да и не было никаких шабашек. Потерять всякий стыд, и в который раз попросить у родителей? – но прислать к завтрашнему дню точно не успеют. Хоть с жилища съезжай, полный тупик. По парковой аллее ходят прохожие туда-сюда. И вдруг подходит ко мне человек: лет двадцати с небольшим, прилично выглядит, твидовое пальто, чёрный костюм с галстуком, волосы аккуратно уложены с чётким пробором.
- Можно к вам обратиться?
- Да, пожалуйста.
- Вы что-нибудь знаете о Боге?
Понятно, что типичный сектант.
- Я в Бога не верю.
- И очень зря. А хотели бы что-то узнать о вечной жизни?   
На это у меня всегда ответ готов:
- Во мне нет ничего такого, что нужно хранить вечно.
- И здесь вы ошибаетесь. Я представляю христианскую общину. У нас на общениях вы могли бы открыть для себя много очень важного…
И тут вдруг до меня доходит, что это же шанс решить вопрос с деньгами. А сектант продолжал:
- То, что вы не верите в Бога – это плохо. Вера, я могу сказать совершенно точно, очень помогла бы вам в жизни. Кроме того, наша община – это настоящее братство, вы можете обрести друзей.
- Вы знаете, на самом деле, то, что вы говорите – это очень интересно. Для меня, понимаете, особенно важно было бы найти людей близких. Я, признаюсь, человек совершенно одинокий, мне и поговорить-то не с кем. Так что я бы, пожалуй, попробовал.
- Ну что ж, отлично, тогда пройдёмте со мной, наш Дом Веры тут недалеко.
Мы вышли из парка, и пошли по Мирскому переулку в сторону Петровско-Разумовского проезда. Он спросил:
- Вы крещёный?
- Нет.
- А когда-нибудь Евангелие читали?
- Пробовал читать, но меня всегда смущало требование слепой бездоказательной веры всему, что написано. А где гарантия, что всё, что написано, – правда, и исходит от сил добра? Где гарантии, что всё это не шарлатанство, не мошенничество? Верьте мне, идите за мной и будете правы! -  а где гарантия?
- Сама вера и есть гарантия. Надо верить, что Евангелие создано силами добра, тогда так оно и будет. Евангелие – одно, другого нет.
Я усмехнулся:
- Но мы же знаем, что веря, можно и обмануться. Сколько было таких примеров, вот пять лет назад в Японии религиозная организация «Аум Синрикё», – вроде, верующие люди, к истине стремились – в итоге ничего лучше придумать не могли, кроме как людей в метро газом травить. Поэтому просто на веру полагаться нельзя. Я вам больше скажу, когда я читал Евангелие, то всегда возникало такое паршивое чувство, что меня хотят облапошить. И в этом смысле самой правдивой священной книгой я считаю «Бхагават-Гиту». Там Бог Кришна со всей прямотой заявляет князю Арждуне, что всё человечество – это полное абсолютное ничто, просто пыль. И всё, в чём мы, люди, видим смысл, на самом деле полностью лишено какого бы то ни было смысла. И это правильно!
- Вот здесь и есть самая главная ложь и глубочайшее заблуждение «Бхагават-Гиты», - для пущей убедительности он поднял вверх указательный палец, - Творец – это любовь, и люди для него – не ничто, а любимые чада. Если бы он нас не любил, нас бы просто не было, и ничего этого, - он нарисовал пальцем в воздухе большой эллипс, - не было бы. Поэтому Творец, конечно же, не может относиться к людям как к пыли. Я чувствую, вы будете очень интересным собеседником, мы в общине иногда серьёзно спорим о добре и зле, вере, истине, судьбах человечества. Но, вы, конечно, не подумайте, что у нас какой-то раздрай, у нас на самом деле настоящее братство.
- Братство - это здорово! Это, признаюсь, то, чего мне в жизни не хватает.
Он остановился и посмотрел мне в глаза.
- То есть, вы готовы вступить в нашу общину?
- Готов.
- Вас как зовут?
И вот тут я солгал:
- Пётр.
- А меня зовут Михаил. Пётр, могу вам гарантировать, что вы будете приняты.
Я улыбнулся.
- И мы, значит, будем с вами как братья?
- Считайте, что мы уже как братья. Но, конечно, нужно совершить таинство крещения.
Мы много ещё о чём говорили, пока дошли до Дома Веры. Я спросил, сколько, по его мнению, ещё будет существовать христианство: десять тысяч лет? сто тысяч лет? Он ответил, что вера в Бога будет существовать вечно, допуская при этом, что наименования самой религии могут меняться.
Дом Веры ничем не выделялся из окружающих. У входа на стене табличка, что-то типа «Дом истинной Христианской веры». Когда всходили по крыльцу, я, наконец, решился спросить:
- Послушайте, Михаил, раз уж мы с вами как братья, могли бы вы мне по-братски дать в долг? У меня сейчас материальные трудности.
Думаю, если он сейчас мне откажет, то сразу разворачиваюсь и ухожу.
- А сколько вам нужно?
Полторы тысячи – за съём комнаты, еще на житьё-бытьё деньги нужны. Думаю, была не была:
- Три с половиной тысячи, – по тем временам это почти что моя зарплата.
- Пётр, никаких проблем, мы, конечно же, вам поможем.
Крещение состоялось в простой комнате, без икон; на кафедре лежала внушительных размеров Библия. Спросили паспорт, я сказал, что он не при себе, хотя он у меня был с собой. В записях о крещёных меня вписали как Краснощёкова Петра Федоровича. Домашний адрес и телефон выдумал на ходу. Молодой гладко выбритый пастор в очках с серебристой оправой, в чёрной одежде с фиолетовой ленточкой, спадающей с плеч на грудь (я потом узнал, что, у протестантов, оказывается, такие узкие епитрахили) читал молитвы не по-старославянски, а на современном русском языке («отец наш, который на небесах…»), но с лёгким английским акцентом.
После таинства крещения мы с Михаилом прошли в соседнюю комнату, где стоял шкаф и письменный стол. Сидящая за столом миловидная девушка в белой блузке посмотрела на нас и, улыбнувшись, сказала:
- Так, вспомоществование брату Петру.
С этим словами она открыла шкаф, открыла стоявший в шкафу сейф и запросто выдала мне оттуда деньги. Я краем глаза заметил, что в сейфе денег полно, - эх, надо было больше просить.
Потом состоялось общение. В небольшой зале за стоявшими «покоем» столами сидело нас с пастором человек пятнадцать, тема была «Первое послание апостола Павла коринфянам»: «если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий». Я только молчал и слушал, не пристало, думаю, неофиту рот открывать.
По окончании попрощался с Михаилом и ушёл. Пообещал, конечно, прийти на следующее общение, но, понятное дело, не пришёл. Вот так мошенническим путём я, грешный человек, завладел чужими деньгами.
 Всё это я рассказал, собственно, для того, чтобы было понимание, что формально я крещён и являюсь христианином, но моя принадлежность к христианству, как можно видеть, весьма и весьма номинальна. Поэтому когда мы с матерью отстояли литургию, а потом последовали исповедь и причастие, то с моей стороны это не было нарушением церковного чина. Знаю, например, что на Шпицбергене по межконфессиональному соглашению лютеранам можно посещать богослужения в православном храме. Ну, а если лютеранам можно, то и другим протестантам, по логике, не возбраняется*.

А на исповеди я оказался по недоразумению. Но обо всём по порядку.
Прихожан на литургии было немного, человек тридцать, в основном пожилые женщины в платочках, была мать с сыном лет десяти, супружеская пара с новорожденным на руках матери, два старика. Священник отец Платон был молодым, лет двадцати пяти, высоким, с небольшими усами и бородкой. Скажу сразу, что служба не произвела на меня никакого впечатления. Никакого порядка и мира, как говорила мать, в голове не наступило.
Я, конечно, понимаю, что на разных людей чтение молитв и песнопения, как, впрочем, и музыка в широком смысле, психологически действуют по-разному. Вот, например, известный киевский музыкант Алексей Поддубный, вспоминая посещение концерта группы Pink Floyd в Москве в спорткомплексе «Олимпийский», говорил, что выйдя по его окончании на улицу, он какое-то время не мог понять, где он вообще находится, настольно сильно эта музыка его поглотила. Но это музыкант Поддубный, а другой человек послушает концерт Pink Floyd, пожмёт плечами и скажет: «я такое не понимаю». Вот так и я могу сказать о литургии: «я такое не понимаю». Впрочем, женское хоровое пение звучало довольно проникновенно.
Во время литургии мы с матерью, как оказалось, стояли в той группе людей, которая собралась для исповеди. Когда исповедь началась, и я понял, что мы стоим в очереди к священнику, то мне бы, конечно, следовало сразу отойти в сторону, но из уважения и из-за какой-то нерешительности я как-то так остался стоять рядом с матерью. А когда уже она подошла на исповедь, уходить было глупо. Все подходившие до неё исповедовались устно, но мать в отличие от них подала отцу Платону бумагу, на которой её рукой было написано семь-восемь строчек, и стояла, молча, опустив голову. Читая, священник почему-то взглянул на меня, и я подумал, может, мать про меня что-то там написала. Закончив читать, отец Платон порвал бумагу, вернул матери клочки, и, покрыв её голову епитрахилью, грех отпустил.
 Подойдя к священнику, я сказал то, что всегда было у меня на уме:
- Мой главный грех это уныние, уныние от того, что я не вижу никакого смысла в своей жизни.
Отец Платон, немного подумав, дал довольно обстоятельный ответ, суть которого сводилась к тому, что наша жизнь нужна для подготовки к жизни вечной, что церковь помогает человеку подготовиться, что жить нужно по евангельской заповеди и так далее, что уныние – это грех самый тяжкий.
- Когда вы последний раз были на исповеди и причастии?
Я, естественно, никогда на них не бывал, но рассудил так, что само крещение можно расценить как причастие.
- В двухтысячном году.
- Ясно. Скажу вам так – это недопустимо большой перерыв. Вы говорите, что живёте в унынии и не видите смысла в жизнь, – вам просто нужно изменить своё отношение к Богу.
Он накрыл мою склонённую голову епитрахилью и грех отпустил.

Мать, как потом объяснила, оказывается, всегда исповедуется письменно:
- Потому, что ходя в церковь, всегда настраиваешься на радость, на какое-то светлое чувство. А если в церкви про себя всякие гадости говорить, то всё это будет испорчено. Вот и пишу исповедь заранее на листочке, а при батюшке вообще стараюсь об этом не думать. 

Выходя из храма, мы заглянули в церковную лавку. Мать купила и подарила мне икону:
- Вот, «Уверение Фомы». Ты у нас Фома неверующий, это как раз для тебя.
Святой Фома, как известно, был апостол-материалист. На иконе он, склонившись, в окружении более крепких в вере собратьев засовывал пальцы в раны спасителя, чтобы убедиться, что раны действительно смертельные. Спаситель спокойно смотрел на него сверху вниз. Фоме мало было просто видеть, ему надо было именно руками потрогать, настольно он не принимал всё на веру. Для него, как для племянницы Нади, важен был тактильный контакт.
Рассеянно рассматривая ряды икон на витрине, я вдруг заметил нечто очень странное. На одной из них вместо лика было изображено большое испещренное линиями кольцо, над ним городская стена с башнями, под ним – языки пламени. Мысль зацепилась за кольцо как символ, я как-то стереотипно привык считать, что все эти круги, колёса, кольца, как олицетворения извечной цикличности, больше свойственны восточным учениям с их рождениями-перерождениями: колесо дхармы, Инь и Ян в «Великом пределе» и так далее. Что символизирует кольцо в христианстве? Что оно вообще тут делает?
- Простите, а что это за икона? – спрашиваю.
- Это не совсем обычная икона, а так называемая назидательная, называется «Духовный лабиринт». Видите: кольцо – это большой лабиринт, душа человека в нём бродит, спасётся – попадёт в град Божий, не спасётся – в огонь.
Меня, конечно, весьма удивило, что согласно иконе для попадания в град Божий достаточно всего лишь найти ход в лабиринте, то есть приложить один ум, вера необязательна.
- Всё понятно. Беру.

Во второй половине дня я уехал на археологический объект «Аркаим».


VII
Так что нет причин плакать,
Нет повода для грустных дум;
Теперь нас может спасти только сердце,
Потому что нас уже не спас ум.
Борис Гребенщиков «Капитан Воронин»

Приступая к описанию своей поездки на Аркаим, я должен признаться, что передо мной стоит довольно непростая задача. В предисловии к повести я заявил, что в конце её намерен задать один важный вопрос. И сейчас я как раз к этому подхожу. Так вот, дело в том, что во время поездки на Аркаим я сам нашёл ответ на этот непростой вопрос, и мне предстоит изложить этот ответ максимально понятно. Я, конечно, постараюсь, но у меня нет уверенности, что мне удастся донести свою мысль во всей её полноте и объяснить ход своих рассуждений настолько логично, что уважаемый читатель всё поймёт и полностью согласится со мной, а именно это – самое важное.

Итак, приступим.
8 июня в полчетвёртого утра я сошёл с поезда на станции Бреды. Светало. На заказанном заранее такси я отправился к посёлку Амурскому, который находится неподалёку от древнего городища Аркаим. У меня уже давно была мечта побывать на этом городище. Уважаемый читатель уже, наверное, заметил, что я интересуюсь древней историей. Должен признаться, что этот интерес для меня не только один из способов заполнить ту пустоту, которая отведена нам в жизни, но и, может быть, найти хотя бы некий намёк на то, что в этой жизни есть какой-то смысл. Эта надежда всегда теплится во мне. Хотя должен сказать, что изучение древностей пока лишь только добавило путаницы в моей голове.
Примерно в пять утра мы миновали посёлок Амурский, такси остановилось на обочине. Я вышел из машины, надел рюкзак, огляделся. Взошедшее на безоблачное небо солнце освещало холодную после ночи степь с редкими похожими на карагачи деревьями. На севере возвышалась сопка-гора Аркаим, мне предстояло идти мимо неё. Вообще, этот путь до городища я рассчитывал преодолеть часа за полтора-два. Справа виднелся посёлок Амурский.
В пути я вспоминал вчерашний день: посещение церкви, исповедь. Когда на исповеди я сказал про уныние, то ничуточки не солгал. Если вы, уважаемый читатель, никогда не испытывали уныния, то мне довольно трудно будет вам объяснить, что это такое. Что это за висящее чугунной гирей, отравляющее всё сознание чувство, чувство полной всеобщей бессмысленности и ничтожности, чувство, парализующее волю, убивающее на корню любые мечты, любую деятельность. Это уныние, и я с ним живу.
Но вот в чём парадокс. Я не могу объяснить, откуда оно, не могу понять его природу. Я всегда, всю свою сознательную жизнь был убеждённым материалистом. Так вот, с позиций материализма, с позиций своих убеждений я уныние объяснить не могу. Я не голодаю, я одет, обут, я не инвалид, я живу, не страдая, не мучаясь от боли. Да, у меня нет своей квартиры, так она мне и не нужна, кому я её оставлю? Да, я в жизни ничего не достиг и уже ничего не достигну, и вообще, впереди у меня лишь смерть и полное забвение, – ну так, и всех этих знаменитых и деятельных Львов Толстых рано или поздно человечество забудет напрочь, это я для себя уже давным-давно доказал. Чего ж тут унывать? И, тем не менее, учитывая всё это, у меня не проходит чувство какой-то бездонной тоски. Как пел Александр Башлачёв, «по радио поют, что нет причины для тоски, и в этом её главная причина».
Вот мой вопрос, уважаемый читатель: откуда у меня уныние? Предполагаю, что вы такой же материалист, как и я, и спрошу вас как материалист материалиста: в чём материалистическая основа и причина этой бездонной тоски?
Этот вопрос я постоянно задаю себе, и не могу найти ответа. Что со мной не так, думаю я, если я всё время мучаюсь от этого уныния? Я копался в своём прошлом, искал ответ в книгах, в том числе в священных. Но даже в священных книгах ничего не сказано о самой природе этого тяжёлого чувства. Ближе всех к этой теме подошёл Экклесиаст: «Суета сует, всё – суета… Я, Экклесиаст, был царём над Израилем в Иерусалиме, и предал я сердце моё тому, чтобы исследовать и испытать мудростью, всё, что делается под небом: это тяжёлое занятие дал Бог сынам человеческим, чтобы они упражнялись в нём. Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот, всё – суета и томление духа!». Но и Экклесиаст не объясняет саму природу томления духа.

В пути мне природой был дан небольшой сюрприз – по небу неспешно пролетел беркут, тоже в северном направлении, это редкий гость в этих местах.
Через час пути я взобрался на небольшую сопку, и в отдалении показался Аркаим, похожий на огромную зелёную пиццу, а раскоп археологов – как будто кусок от неё отрезали. Я стоял и смотрел на открывшийся пейзаж. В это время послышался отрывистый свист, я огляделся и увидел в стороне стоящего столбиком сурка-байбака. Он глядел на меня и посвистывал.
Вот взять байбака – он же не страдает от уныния, хотя его жизнь в сто раз хуже моей. И беркут в небе тоже не тоскует, хотя летает целыми днями в одной позе. А у меня весь мозг отравлен мыслью о никчёмности себя и всего сущего.

И вот, размышляя обо всём этом, я вдруг по дороге на Аркаим сам для себя нашёл ответ на свой вопрос, и сейчас я его постараюсь изложить. Это было не то, чтобы озарение или какое-то откровение, а просто в раздумьях своих я сделал следующий нестандартный логический ход. Если с точки зрения материализма у меня никакого уныния быть не должно, значит, делаем элементарный логический вывод: природа уныния вообще не материалистическая, а идеалистическая! Когда я об этом подумал, у меня в голове как будто что-то перещёлкнуло, и сразу же выстроилось стройное логическое объяснение природы уныния и даже смысла жизни! Не буду ходить вокруг да около, скажу прямо – речь здесь идёт о Боге!
О Боге.
Как уже было сказано, мы с сестрой родились и жили в атеистической семье, и я никогда в Бога не верил. Еще в раннем детстве, до школы, родители объяснили мне, что никакого Бога нет, что в старину люди верили в высшие силы потому, что были необразованные, не могли научно объяснить явления природы, поэтому думали, что на небе живёт Бог и всем на Земле управляет; но космонавты, летая над Землёй, никакого Бога не видели, всё это выдумки и глупые суеверия. Я, помню, воспринял слова родителей как нечто естественное, само собой разумеющееся – конечно, никаких высших сил нет, думал я, только маленькие глупые дети могут верить во всякие небылицы: в деда Мороза, в бабу Ягу, в Бога. С такими представлениями я жил всю жизнь. У меня не было никаких оснований верить в Бога.
Пять доказательств бытия Божия Фомы Аквинского меня нисколько не убеждали. И даже нравственный императив Канта (шестое доказательство) я понимал лишь как развитый инстинкт, являющийся плодом естественного отбора, – волчица будет защищать волчонка, даже если погибнет сама, это логично с точки зрения выживаемости вида.

Так вот, сейчас без идеи Бога я просто не могу объяснить происходящее.
Если материалистический подход бессилен, чтобы объяснить чувство (а уныние – это очень сильное чувство), то элементарная логика ведёт нас к отказу от материализма и обращает к идеализму. И если мы будем следовать этой логике, то сразу найдутся все ответы, всё встанет на свои места, мы обнаружим и причину и смысл происходящего.
Дело тут вот в чём. Апостолу Фоме нужно было пальцами осязать раны спасителя, чтобы уверовать. Так вот, уныние – это такое же осязаемое для ума чувство, и с той же целью дано – чтобы обрести веру, уныние – это доказательство бытия Божия! Другого объяснения его природы и смысла просто нет. Уныние – это пальцы Бога в твоём сознании! Через уныние Бог и проявляет и доказывает себя.
«Как же эта простая мысль раньше мне не приходила в голову?» - думал я, стоя посреди освещённой солнцем степи, - «ведь это же так очевидно – Бог уже не знает, как ещё кроме уныния до меня достучаться».
Поглощённый этим открытием, я взошёл на Аркаим. Когда оглядел городище, пришла вдруг в голову мысль, что оно, круглое в плане, похоже на духовный лабиринт на иконе. Я достал эту икону из рюкзака. Центральному персонажу иконы предстояло найти (причём, достаточно приложить лишь ум) в лабиринте проход в град Божий. Можно сказать, что я, как этот персонаж, нужный проход своим умом нашёл.

Я должен честно признаться, что после своего открытия испытывал какое-то совершенно новое светлое чувство. Как будто жизнь моя наполнилась забытой детской радостью. Как будто в меня вошло ощущение осознанности самого себя, как будто я и мир, в котором я нахожусь, обрели какую-то высшую ценность.
Ветерок колыхал степную траву. Солнце грело спину. Аркаим молчал, погребённый вековыми слоями земли. А когда-то четыре тысячи лет назад здесь кипела жизнь: в жилищах суетились люди, разводили огонь в очагах, плавили руду; стадо скота каждое утро выходило, а вечером входило через центральные ворота. Знали ли эти люди, что в их эпоху где-то на берегах Нила идёт строительство пирамид? Народ, живший здесь, каким-то образом настолько хорошо чувствовал неразрывную связь с космосом, что даже свой огромный город-дом построил круглым в плане, как своего рода локальную модель Вселенной.
Потом наступило запустение, Аркаим и другие такие же города вокруг перестали существовать. У историков идёт дискуссия о причинах, по которым люди покинули Аркаим. Я не специалист, но думаю, что сделанное из дерева городище попросту обветшало настолько, что не подлежало ремонту. Люди перестали строить подобные громоздкие города-дома и вообще покинули эти места.
Прошли тысячелетия, и вот, земля вокруг вновь заселена.

Отец Платон сказал, что уныние – это грех самый тяжкий. Да, по христианской этике это так и есть. Но я теперь с этим утверждением не могу согласиться. В моём случае уныние стало, наоборот, благом. Только через него чисто логически без каких-либо иных вариантов я пришёл к вере. Ещё я понял, что раньше я ошибался, когда считал, что Бог – это абсолютное добро, что Он не может быть источником никакого негатива. Я понял, что от Бога может исходить и негатив, если это во благо. Уныние – от Бога! Уныние – иррационально, и само наличие уныния в сочетании с его иррациональностью и есть доказательство Бога. Правильно написано в Коране – Бог ближе к человеку, чем его сонная артерия.

Блямкнул смартфон – в Телеграме от Нюры пришло свойственное ей лаконичное сообщение: «?». Понятно, она спрашивала о моём решении на счёт крёстного. Ответ мой был столь же лаконичен: «+».

Давайте ещё раз проверим мои логические построения и подытожим. Вообще, они похожи на доказательство от противного. Предположим, что некий человек является материалистом и не верит в Бога. Тогда он, методично следуя своей философии, неизбежно придёт к унынию от понимания бессмысленности жизни (если он не придёт к унынию, значит, он не абсолютный материалист). При этом с позиций материализма он не сможет это уныние никак рационально объяснить. Тут надо подчеркнуть, что чувство уныния не зависит от материального достатка: как мы знаем, Экклесиаст был царём, а, допустим, Марк Аврелий был императором в Риме, но их положение никак не избавило этих людей от пессимистической философии. Здесь вообще получается, что материализм опровергает сам себя. Так вот, ища причину своего уныния, человек неизбежно придёт к вере, так как иррациональность уныния можно логически согласовать лишь с иррациональностью Бога. Доказательство бытия Божия через уныние гораздо логичнее и сильнее, чем через нравственный императив Канта. Нравственный императив можно объяснить с позиций материализма, уныние никаким материализмом объяснить нельзя, притом, что чувство это для ума очень мощное, осязаемое.
Думаю, что мои построения последовательны и понятны.


Послесловие

Возвращаясь с Аркаима, я вспомнил старую буддийскую притчу. Однажды монах Малункьяпутта задал Будде ряд философских вопросов: вечна ли Вселенная? бесконечна ли Вселенная? что происходит с просветлёнными людьми после смерти? и т.п. Малункьяпутта сказал сам себе, что станет мирянином, если Будда не ответит на них, настолько они беспокоили этого монаха. Будда ответил, что Малункьяпутта со своим беспокойством похож на человека, в которого попала отравленная стрела и который вместо того, чтобы дать вытащить стрелу, задаёт кучу вопросов о стреле: из чего сделана стрела? кто её выпустил? к какой касте принадлежит стрелок? какого он роста? стрелял ли он из лука или из арбалета? из чего была сделана тетива? от какой птицы было оперение на стреле? и т.д. и т.п. В результате человек, вместо того, чтобы дать вытащить стрелу, умер, так и не найдя ответа на все свои вопросы.
Пытаясь материалистически объяснить природу уныния, я был в точности похож на раненного ядовитой стрелой человека с его вопросами. Я теперь понимаю, что материализм как философия и метод никогда не помогли бы мне вытащить ядовитую стрелу уныния из моей головы. И нужно отбросить материализм как полнейшую глупость.
Кроме того, копаясь в своём прошлом, я задавал неправильный вопрос: почему я такой? Этот вопрос обращён в прошлое. А надо спрашивать: для чего я такой? И смотреть в будущее, тогда всё станет намного понятнее: ответ простой – для того, чтобы прийти к вере.

На западе садилось солнце за далекий степной горизонт. На востоке висела почти полная луна. Поезд набирал ход.

24 февраля 2026 года, Москва

* здесь лирический герой демонстрирует неосведомлённость в религиозных нормах – примечание автора.