Городская

     Хоть я и пенсионерка с маленькой пенсией, но в театральном буфете решила выпить кофе, а за столиком оказалась женщина из бабушкиной деревни. Разговорились. Оказалось, что она в бабушкином доме живёт. И понеслось…

     Я не жила в деревне. Меня время от времени к бабушке погостить привозили.

     Мне 3 года.

     Весенняя распутица. Бабушка бельё постирала, сложила в корзины, пошли на пруд полоскать. Тогда я не знала, что мокрое бельё в двух корзинах на коромысле – это очень тяжело. Иду, ною. На мне красивые резиновые сапожки, беленькие, подошва красная, а сбоку красная белка. Щегольские сапожки, импортные, немецкие. Мне нравились очень. Ныть – это святое, внимания очень хочется, потому что страшно в деревне. Дома стоят после зимы чёрные, собаки за заборами лают, асфальта нет, того и гляди по этим камням да глине в грязь улетишь. Потому и ною.
И вдруг справа на пригорке такие большие ворота распахиваются, а из них целая стая гусей как попрёт, да на меня! Крылья растопорщили, гогочут, головами вертят, клювы раззявили.

     Уж не помню, кто мне рассказал, что гуси на красное нападают. Я как это вспомнила, да про белку свою красную на сапогах, так давай орать белугой! Кинулась к бабушке, кричу, чтоб на руки меня взяла, а как ей? У неё коромысло с корзинами белья, а под ногами грязь непролазная. Так я изловчилась и на бабушку, как на дерево, полезла, а сама ору, за её одежду хватаюсь, грязными сапогами своими ей по ногам бью. И ору, ору, ору!
Бросила бабушка бельё в грязь. Взяла меня на руки. Да и давай тоже орать. Досталось хозяйке тех гусей: «Ты что ж это, Аннушка, подождать не могла?! Не видишь, ко мне приехала ГОРОДСКАЯ?!»

      Мне 5 лет.

      Наверное, заслонку печки рано закрыли. Ночью снег выпал. Повезло. Как рассвело, соседка, тётя Люба, дальняя родня, увидела, что ворота никто не открывал, следов по свежему снегу нет. Значит, и квартиранты, жившие у бабушки, на работу не ушли. Тётя Люба забеспокоилась, решила проверить от греха. А в деревне оно как: с улицы закрыто, стучать надо, а с огородов-то не заперто было никогда, а огороды-то рядом, без забора.

      Она огородами и прошла в избу. А мы там спим, не просыпаемся. Помню, меня одевают, а я спать хочу, умираю. Не знала, что взаправду умираю. Вокруг суета, все окна нараспашку, а у меня глаза не открываются.
Тётя Люба выставила меня в ограду на свежий воздух и кричит: «Бегай!» А сама снова в дом. Ну какой там бегай, я ходить-то не могу! А сугробик такой белый, такой мягкий, такой свежий. Я в него хлопнулась. Тётя Люба, как увидела, давай на меня опять кричать: «В больницу хочешь? Нет? Тогда бегай как угорелая! Слышала такое выражение? Бегай, если жить хочешь!» А у меня голова раскалывается, от яркого света глаза слепит, не вижу ничего. Тётя Люба сжалилась: «Ну, городская, хотя бы ходи давай, по кругу, ходи, не останавливайся».

      Мне 13 лет.

      Я себе юбку связала – мини, дальше некуда. Нарядилась, решила от бабушки поехать в соседний посёлок к двоюродной сестре, обновкой похвастаться. Лето, полдень. Иду по заулку – это проход-проезд между домами вдоль огородов, шириной не более трёх метров, с двух сторон забор метра два высотой. Вдруг в заулок врываются коровы, целое стадо, да не идут, а бегут прямо на меня. Не знаю, что это было. Почему бежали, да не с утра, а в обед? Почему их бегом гнал пастух, да сам на лошади? Кто их поймёт, этих деревенских?
 
     Коров боялась, боюсь и, видимо, бояться буду. Сразу представила, как они меня своими боками по забору размажут. Оглянулась. Нет, до улицы, до угла добежать не успею. Не знаю, откуда с перепугу прыть взялась, но маханула я через этот забор на раз. Только плюхнулась на перекопанную мягкую землю по ту сторону забора, как он задребезжал от коровьих тел. Страшно.

     Стадо пробежало, а я стою дура-дурой в чужом огороде. Смотрю, а с этой стороны забор будто выше стал, хоть и есть на нём поперечные доски, но мне всё равно назад не перелезть. Руки-ноги ослабли, и вся дрожу. Что делать? Думаю и надеюсь, что в ограде хозяев огорода нет, пройду через ограду к калитке, открою да выйду. Все запоры у одного кузнеца деланы, чай, отопру. Иду такая смелая, в ограде тихо, значит, нет никого, значит, смогу пройти, ничего никому не объясняя. В ограду захожу, а хозяева там всей семьёй сидят на ступеньках да на завалинке. Молча! Ну, и что мне оставалось? У меня как будто кол в спине вырос, я иду жердью и им всем на ходу сквозь зубы: «Здрасте» – и, не оборачиваясь, напрямик к калитке. Смотрю, засов как родной! Хоть тут повезло. Чинно вышла и за собой калитку закрыла. Молча.

     Сразу к бабушке пошла, деревенские сплетни останавливать. Она вздохнула, головой покачала и пошла меня на автостанцию провожать.

– Здравствуй, Маруся! – это к моей бабушке хозяйка огорода обращается, видно, после моего демарша на угол потрещать вышла.

– Здравствуй, сватья! – они в нашей деревне все сваты да сватьи.

– Сватья, а твоя городская мне грядки потоптала.

– Главное, живая, и ты переживёшь. Подумаешь, девочка разок по грядкам прошлась, значит, была нужда и причина. Своих оглоедов вспомни, как они мне картошку потоптали. А моя – городская!

     Мне 18 лет
.
     Бабушка умерла.