Криптид. VII

Бархатное сновидение заботливо ласкало меня своим светло-персиковым светом всю оставшуюся ночь. Молочный вкус заботы, теплота нереальных касаний подарили мне такой славный отдых. Наутро я напрочь забыл содержание данного сна — но доброе чувство осталось внутри.
Свечение утреннего солнца, вылетая из-под горизонта, любовными объятиями попросило меня проснуться, что я покорно и сделал. Самочувствие было неплохое. Минуть пять-шесть я повалялся, путая ноги под одеялом, и сладко вкушал понимание, что вчерашние ужасы — следствие лихорадочного бреда.
В полусидячем положении я стал потягивать руками, чтобы послать мышцам сигнал проснуться вместе со мной. Пока я одевался, Николай Чудотворец все так же скорбно наблюдал за мной. С граненым стаканом я вошел в умывальню, освежил лицо и набрал воды; с болью выпил таблетку, а после приступил соображать себе завтрак.
Я достал из пачки кусок говядины и, прожевывая его получше, стал искать средства для приготовления гречки. Тщательнее прошерстив ящики и шкаф, достал увесистый горшок, который — как я понял — предназначался для готовки блюд в печи, длинную металлическую ручку с ухватом и две глиняные баночки: одна была полна соли, вторая ютила на донышке остатки черного перца. Тем не менее осевшие на крышечке крупинки ударили в незаложенную ноздрю и заставили чихнуть, из-за чего крышка выскочила из руки, упала на пол и разбилась.
Я злобно ругнулся.
Когда я присел собирать осколки, моя голова загудела от наклона — глаза чуть ли не выдавливались сами собой из орбит. Так что я решил бросить сбор уничтоженной крышки и просто отмел ее останки поближе к мусорной корзине веником. Снова совершил попытку дозвониться кому-нибудь из команды — ни до кого звонок не дошел.
Я набрал воды в горшок, водрузил его на ухват и поставил внутрь печи согревать воду. Проглотив отдавшее все соки мясо, я надел теплую одежду и выбрался из хижины. Мне нужно было принести бревен и еще несколько вещей из сарая и погреба.
Прекрасное, наполненное мягкими облачками небо вступало в изумительный дуэт с полностью безветренной погодой. «Стало лучше. Скоро мужики должны прийти», — размышлял я, игриво похрустывая снегом, наметенным в ночную бурю.
Из сарая я вынес два ведра, в которые затем набрал практически всю древесину, пытаясь держать голову как можно ровнее. У одного на дне лежали плоскогубцы, решил их не оставить там же, они все равно не займут много места, но вдруг где-нибудь пригодятся. Потом спустился в погреб. Там на верхних полках нашелся пыльный мешок. Когда я только схватил его, мне на руку упал огромный паук, матюкаясь и размахивая предплечьем во все стороны, я смог скинуть паразита с себя. От дерганых движений даже поплохело — присел на деревянные ступени и держался за голову пару минут. Когда звенящее эхо внутри черепа прекратилось, я отряхнул мешок как мог, я собрал в него пару пустых банок.
Уже наверху решил, что не буду нести все набранные пожитки разом, ведь такая нагрузка обязательно обернется головной болью…
В дом занес сначала мешок и одно ведро. Направившись к оставшемуся, я поглядел на объятые солнечной пляской верхушки елей — брезжущий свет, перескакивая с одной покрытой снегом веточки на другую, вдруг прыснул мне в глаза, отчего я зажмурился и отвернул лицо к избушке, продолжая растягивать губы в улыбке. Такая погода дарит мне только радость даже в этой глуши. Подобное сегодняшнему солнце одаривает людей счастливыми днями плодородия, цветения и парящим покоем. Именно поэтому свету — источнику жизни — поклонялись древние племена.
Со вторым ведром я поплелся домой. Попутно мои глаза прогуливались меж деревьев. Одновременно вольно было от широких, идеально белых просторов и тесно от разросшихся вокруг дворцовых стен из стволов с возвышающимися башнями в виде хвойных верхушек. Я уже поднялся на крыльцо и положил руку на ручку входной двери, как в лесу возникло безмолвное серое тело. То самое тело, что я видел ночью… Оно смотрело на меня, прямо мне в глаза, ровно стоя во мраке деревьев. Теперь в его обросших волосами — или даже шерстью — руках было длинное копье.
Адреналин ударил в кровь. Все мое внимание сконцентрировалось на этом существе. С обостренным чувством я дернул ручку, раскрыл дверь, забежал внутрь дома и тут же заперся, несколько раз перепроверив, правда ли закрылась дверь.
Чучуна изменил свое положение: он вдруг стал виден из окна. Высовываться наружу, чтобы закрыть ставни, я боялся. Посчитал, что чучуна может метнуть что-нибудь в меня… хотя… что в принципе мешает ему сделать это через окно, оно ведь не чугунное… В мыслях нарисовался образ, как камень, брошенный из пращи дикаря, раскалывает мой череп. От этой фантазии голова вправду загудела. Яркие овалы и обручи зыбились перед лицом, и каждый раз, когда на них попадал мой взгляд, по затылку, как по карнавальному гонгу, приходился мощный удар. Я упал на колени, яростно сомкнув челюсти и зажмурив веки от боли. Мои брови скривились в морщинистый клин. За тенью век ярких бликов стало меньше, но они все так же взрывались гремящей болью. Через силу раскрыв глаза в надежде прекратить эту муку, я поднял голову к потолку и лицезрел, что он тает и растекается, открывая темную пропасть. Я посмотрел вниз, и пол точно так же размяк. Ровно в этот момент я провалился вниз и завопил, надрывая и без того больное горло. Жгучая сухость делала мой крик до сожаления беспомощным и хриплым.
Все пространство погрузилось во тьму, я ожидал скорого столкновения с землей. Одичалая луна светила в той невероятно далекой точке, которая казалась мне верхом. Она была, по правде, микроскопичной, никогда не видел такой маленькой луны. Не было полноценно ясно, лечу я вниз или парю на месте.
«Может, я уже не на Земле? Может, я витаю в космосе?» — вдруг, с возникновением этой мысли, у меня отнялось дыхание. Я желал схватить ртом хотя бы кусочек кислорода, но этого не получалось.
У луны выросли два огромных сияющих крыла, небесное светило приняло человеческие очертания: появились ноги, руки, голова. Оно было одето в белоснежную тогу и, словно на коньках, скользило по непроглядной темноте, ближе и ближе подбираясь ко мне.
«Ведьма ты. Или ангел, — шла телеграфной строчкой мысль в моей голове. — Птица ты или зверь. Смерть или спасение, свет или тьма. Избавь меня от этих страданий, накрой меня туманным крылом. Пожалуйста, не опоздай ни на миг. Иначе разобьются стекла, упадут на пол осколки, и под серым свинцом руки дикаря окажется мое мертвое лицо…»
Так и не найдя воздух, я пропал в наполнявшем мои глаза мраке.

Темный колодец развеялся, как рисунок на детской магнитной досточке. Я обнаружил себя трепыхавшимся на полу. Боль частично утихла, сверкающих кругов я больше не наблюдал. Галлюцинации это или микрообморок — я без понятия. Тяжело, будто подшофе, я оглядел окружающие предметы — все декорации были на местах. Поставив сознание также в отведенное ему положение, я пришел в себя и поднялся на ноги.
На улице чучуна уже не было. Решив, что он скрылся в лесу, я пошел в спальню, стянул простыню и пододеяльник с кровати Йорка и завесил ими оконные проемы.
«Пусть лучше мы не будем видеть друг друга», — подумал я.
Немного успокоившись, я, преодолевая тянущую вниз слабость, вынул горшок из печи: вода была не слишком горячей, ведь грелась она на еле-еле дотлевающих еще с ночи угольках. Поставил горшок на деревянную платформу, специально расположенную на столе для горячих сосудов; вытащил из мешка банки, промыл их в умывальне и разлил по ним теплую воду из горшка. Все, кроме одной, я закрыл и поставил рядом с печкой — чтоб не остывали. Из последней банки я стал пить: Господи, какое же наслаждение было прогнать по больному горлу теплую воду впервые за столько дней. И зуб не болел. Вмиг я осушил полбанки. Сразу же после этого засыпал в горшок крупу, влил воду и хорошенько посолил.
Я взял несколько дров из ведра. Так раздул подожженные бревна, что они яростно затрещали, и загрузил еду готовиться.
«Готово будет где-то через сорок минут», — прикинул я и, покопавшись в глубинах походной сумки, взял наручные электронные часы: время — 13:34. Я прокашлялся и положил часы на стол.