Чайки

                ЧАЙКИ


Выйдя на улицу, Иван Иванович аккуратно закрыл за собой калитку и бросил взгляд на облупленный, шатающийся забор. Как всегда, мелькнула мысль, что не мешало бы его починить. И, как всегда, тотчас забылась.

В конце концов, не стоило выделяться среди соседей, обладателей столь же ветхих штакетников. Они непременно решили бы, что Иван Иванович собрался вторично жениться, и в его спокойное существование вторглись бы разнообразные вопросы, с которыми в обычное время соседи не рискнули бы обращаться.

Иван Иванович шел по улице. Стоял осенний день, хмурый и теплый. Летний сезон уже кончился, дачники разъехались. Многие дома были закрыты и заколочены. Грязные, ободранные и оборванные за лето деревья, как сторожевые псы, стояли вдоль заборов. Давно проложенный, старый асфальт буграми выпирал из земли.

Иван Иванович шел на работу. Туда можно было добраться и автобусом, но он жил в самом конце поселка, два ряда домов которого образовывали единственную улицу. Остановка находилась на противоположном ее конце. Ходить было слишком далеко.
К тому же на остановке будет народ, придется здороваться. С ним могут заговорить. И надо будет мучительно думать, что сказать человеку, которому тебе нечего сказать.

По старому же мосту, что пересекает речку как раз в середине поселка, до города пятнадцать минут ходьбы. Там, на окраине и стоит приземистое грязно-желтого цвета здание, в котором Иван Иванович работает.

Складывает цифры, записывает результаты. Ни о чем постороннем при такой работе думать нельзя. Да Иван Иванович и не хочет.

Дом, где жил Иван Иванович, в начале века построил его дед. Тогда поселок назывался деревней Семеновкой. Дед был не местным, и откуда он приехал, никто не знал.

Строил дед прочно, надолго. Два входа, два крыльца. Для потомков, для наследника. Печки поставил железные, встроенные — таких тогда никто не делал. Даже по виду дом отличался от деревенских. Все стояли лицом к улице — этот боком, узкий, длинный и высокий, как плашка, поставленная на ребро.
 
С тех пор многое изменилось. Прибавилось в доме удобств, появились газ и электричество. Только не было в нем никому счастья. Не сбылись мечты деда. Появлялись и исчезали новые лица, чужие люди. И сколько Иван Иванович помнил себя, не было в нем покоя.

В доме стоял затхлый, ничем не истребимый запах. Годы въелись в стены и проступали на них желтыми пятнами. Через день-два после ремонта штукатурка начинала лупиться и отставать, а через несколько недель комнаты приобретали такой же вид, как и до ремонта. Тоскливо было в его высоких коридорах.

Даже тот, кто вырос здесь, не всегда выдерживал. Он надолго запомнил тот обычный серый день, когда его жена, с белым лицом, трясущимися губами, сжимая в руках чемодан, кричала, стоя в дверях: «Ненавижу! Ненавижу тебя и эту грязную нору! Ты весь пропитался запахом этого дома — от тебя пахнет кошачьей мочой! Скоро твои глаза тоже станут желтыми. Хоть бы кто вас поджег! Вы бы горели, как куча грязного барахла!»

А Иван Иванович, как всегда, не знал, что сказать. Что сделать, чтобы она осталась...

 И она ушла. Насчет желтых глаз она не придумала в запале — в последнее время с ней случались нехорошие вещи. Она боялась ложиться спать, так как их кровать стояла в сыром, дальнем от печки углу. Однажды она призналась, что боится, вдруг эти желтые пятна пристанут к ней.

Конечно, рано или поздно она бы ушла.
 
Иван Иванович долго смотрел ей вслед, думая, что ему теперь делать. И остался один.

И продолжал жить, как прежде. Ремонта он с тех пор не делал вообще, если не считать небольших подмазываний в тех местах, что смотрелись совсем уж неприлично. Жизнь его ограничилась кроватью и плитой на кухне.

Такое положение вещей Ивана Ивановича устраивало, и у него не было ни малейшего желания изменять свой образ жизни. С людьми общаться он перестал.

Он давно шел к этому. И причиной всего были книги. Он читал их в несметном количестве — и почему-то считал, что становится умнее. Странно, разлагающе действовала литература на душу Ивана Ивановича.

Он стал считать себя выше окружающих (немногого, но все-таки выше), стал разборчив в собеседниках. И мало-помалу, не находя рядом никого, кто мог бы вести, по его мнению, умные беседы и тонко шутить, Иван Иванович ушел в себя. Теперь он относился ко всему со скукой и презрением. Но, конечно, вслух этого не высказывал.

И только иногда томила душу черная зависть к обычным людям. У этих людей нет проблем при общении, они довольствуются теми, с кем им приходится сталкиваться в своей жизни. И находят в этом свою плебейскую радость.

Иван Иванович пристрастился смотреть сны. Он научился спать целыми днями, прикрывая чем-нибудь голову от дневного света. День незаметно переходил в вечер, ночь в утро. Лишь звонки будильника нарушали течение времени. От поселковой улицы до въезда на старый мост метров сто. Дома от реки отделяются огородами, так что заборы повисают прямо над берегом. На противоположном берегу реки, у самого моста — бывшая городская свалка. Новая устроена далеко за городом, с таким расчетом, чтобы микрорайоны не добрались до нее чересчур быстро. Но и водители мусорных машин не всегда добирались до новой свалки. Два рейса шофер обычно делал за город, а третий — сюда, сбрасывая свой груз прямо с крутого обрыва. Надо же съездить и по своим делам. Конечно, могут оштрафовать, сообщить на работу... Но ведь этого может и не произойти. Особенно зимой — кто там вечером, в темноте, разберет номер. И смерзшиеся груды отбросов, накапливаясь, ждут весны, когда солнце прогреет свалку, и все, что скопилось, начнет таять и гнить. Зрелище неописуемое. Берега высокие, мост поднимается над свалкой метров на пятнадцать. С него хорошо видна структура этого, прилепившегося к обрыву, образования. Цвета отбросов самые разные. Под обрывом лежат крутые кучи сухого мусора, выбеленного временем. Ветер перекатывает бумагу, всюду торчат разбитые ящики. Дальше, там, где свалка вторгается в реку, кучи уже темные, влажные. Все гниет и разлагается. Именно отсюда ветер и разносит те запахи, от которых в поселке приходится закрывать форточки. Далее кучи исчезают. Ярким полукругом лежит здесь полоса засохшей грязи желтого цвета. Лежит эта грязь на полужидком основании — это то, во что превращаются отбросы после многолетнего воздействия погоды. Дожди сужают полосу, солнце — расширяет. Это особенно опасно. Не дай бог, забредет живое существо размерами крупнее собаки на желтый ненадежный помост — не вытащат вовремя — так и утонет в мерзкой жиже. И последний — черного цвета слой — почти жидкий, который постепенно переходит уже в чистую воду.

Сверху кажется, что река с омерзением обегает вонючий разноцветный полуостров…

Подойдя к мосту, Иван Иванович огляделся. Лицо его при этом имело выражение чрезвычайного презрения, какое бывает у сильно смущенных людей. Убедившись, что вокруг никого нет, он сошел с дороги и достал из безобразно распухшего пальто старую матерчатую сумку.

Сдерживая в душе страх, что за ним могут наблюдать, он быстро начал собирать камни с обочины. Сумка наполнялась. Ромашки на ее боках приобретали вес и значительность.

Перед ним уныло лежал деревянный щербатый мост. Иван Иванович двинулся по нему, аккуратно переступая щели в прогнивших досках. Ни на одном, ни на другом берегу не было видно людей. Мир был пуст. Только Иван Иванович с туго набитой сумкой шел, тревожно озираясь по сторонам, к одному ему известной цели.

Когда до конца моста оставалось метров двадцать, он переложил ношу в левую руку и, пригнувшись, перебежал на другую сторону. Выхватил из авоськи кусок кирпича и швырнул его вниз.

Скрипучие крики огласили окрестность. Как листы бумаги, выдуваемые ветром из кипы, из-под моста одна за другой начали вылетать большие белые птицы…
Иван Иванович остервенело швырял камни, пытаясь попасть хотя бы в одну из них. Лицо его раскраснелось, на лбу выступили капли пота. Чайки увертывались, натужно махая крыльями. Крики их напоминали звук, который издает пенопласт, если им потереть по стеклу. По спине бежали мурашки.

Расстреляв все заряды, Иван Иванович помедлил у перил и, не оглядываясь, пошел дальше. Вреда птицам он не причинил…

На работу Иван Иванович пришел вовремя. Как обычно, поднялся на второй этаж, свернул направо и, усевшись за стол, углубился в работу. В разговоры с сослуживцами не вступал. «Придется доставать ружье», — думал он...

Птиц этих Иван Иванович ненавидел давно. Когда точно появились здесь чайки, он не помнил. Сначала на свалке гнездились вороны, воробьи, галки. Из города прилетали жирные голуби. Чайки появились намного позже. Увидев их впервые, он остановился и невольно залюбовался огромными красивыми птицами. Тогда их было меньше, гораздо меньше. Теперь они уже давно вытеснили своих конкурентов. Мелькнула даже небольшая заметка в газете, в которой рассказывалось о нападении стаи на малыша, случайно забредшего на свалку. Но совсем не это было причиной ненависти Ивана Ивановича. Прогнивший мост, птичьи крики, вонь — все это составляло для него привычную картину.

Начало положил порванный шнурок, неоднократно рвавшийся и раньше. Но на этот раз Ивану Ивановичу уже не удалось связать обрывки. Пришлось зашнуровать ботинок белой бечевкой, которая, как казалось ему, всем бросалась в глаза. Быстро шагая по улице, он мечтал об одном — скорее добраться до работы и спрятать ноги под стол. Происшествие выбило его из колеи и послужило причиной для дальнейших событий.

Он уже подходил к концу моста, когда неожиданный звук напугал его. Словно кто-то хлопнул в ладоши над самым ухом.

Огромная птица вывернулась из-под моста и застыла на мгновение прямо против его лица. Глаза у птицы были тупые, словно в ее глазницы были вшиты стеклянные пуговицы. Они смотрели друг на друга несколько секунд, затем чайка скользнула вниз, к остальным.

Иван Иванович последовал за ней взглядом и увидел их так, как никогда раньше не видел. Он увидел, как они копошатся в кучах с омерзительным запахом, как рвут друг у друга лакомые куски, как охорашиваются и соскребают помоечную слизь с белых маховых перьев. Изредка вся армада взмывала в воздух, сопровождая это громкими криками, которые особенно раздражали.

И тут случилось самое неприятное. Глухая стеклянная стена, сквозь которую он безучастно наблюдал за жизнью, исчезла. Иван Иванович снова стал частью окружающего мира. Это было ужасно.

Он привык смотреть на жизнь, как сквозь толстое стекло. Сны были для него гораздо реальнее, чем соседи, сослуживцы, пыльные поселковые дома, которые представлялись ему бесконечным, скучным, да еще снятым на плохой пленке фильмом. По утрам он, случалось, долго соображал, что же произошло. Проснулся он или, напротив, заснул. Заснул, чтобы вечером опять вернуться к полнокровной жизни.

Наплевать на некрашеный забор. Наплевать на толстощекого соседа с настороженным взглядом. Наплевать на мясистого краснолицего начальника, с его дурацкими шутками. Все они там, за стеной…

И вдруг это случилось. Он стоял на мосту. Дул свежий ветер, запаха почти не ощущалось. Десятки чаек как ни в чем не бывало чистили перья, не обращая на него никакого внимания. Чистили и опять рылись в помойке.

Иван Иванович повернулся и пошел. Ему было противно. Почему, он не мог понять.
Это произошло десять месяцев назад. Как ни старался он убедить себя, что все это чушь, что птицы ни в чем не повинны… Ничего не помогало. Стоило ему появиться на мосту, как он сразу же оказывался втянутым в тот мир, где жрали, чистили перья и упорно копались в нечистотах. Злость его все возрастала. Почти всю зиму он ездил на работу в автобусе, чтобы только не проходить мимо ненавистного места. Но это тоже было нелегким испытанием. Мерзнуть на остановке, толкаться среди людей, пробираться к выходу… Нет, долго вынести этого он не мог. Весной он снова стал ходить пешком.

Автобусные перипетии закалили его. Вначале ему даже показалось, что его отношения с чайками нормализовались. Но вскоре накатила новая волна злобы, вторгшись в его святая святых — сны. Ему снилось, будто он едет в автобусе, битком набитом чайками. Чайки смотрят на него своими кукольными бессмысленными глазами. Иван Иванович просыпался в холодном поту и долго лежал, глядя в темноту…

Он начал бороться. Стал писать письма в различные инстанции, с требованиями убрать помойку. Если бы сослуживцы узнали об этом, они были бы потрясены.
В ответах Ивану Ивановичу ясно и четко доказывалось, так что порой он начинал сомневаться в собственной нормальности, что помойки давно уже нет, что ее ликвидировали, что, да, имеются отдельные случаи, но в общем и целом никакой помойки не существует.

Письма писались и письма будут писаться. А отбросы, машина за машиной, все так же летели вниз. Птицы пировали. Объевшись, многие уже не летали, а только вспархивали и плюхались обратно. Самые ленивые переставали даже чиститься, и перья у них приобретали грязно-желтый оттенок. Как-то Иван Иванович увидел, что одна чайка сдохла. Раскинув крылья, она валялась лапами вверх, пока ее не расклевали и не растащили другие чайки.

Иван Иванович смотрел на это, и сердце у него падало, падало, неизвестно отчего. Преодолевая омерзение, он принялся изучать стаю. Вооружившись биноклем, сидел под берегом, недалеко от моста, прямо напротив свалки.

Как выяснилось, кормились здесь одни и те же птицы, новые появлялись крайне редко. Более того, если пищи было мало, то часть стаи изгонялась. У стаи был вожак — «хозяин», как назвал его Иван Иванович. Как ни странно, это была вовсе не самая сильная и самая большая чайка. Зато ее всегда окружали телохранители — крупные и сильные птицы, которые пресекали любую попытку неповиновения. Лидером «элиты» был «красавчик» — чрезвычайно элегантная и красивая чайка. Вице-вожак стаи и, очевидно, будущий преемник «хозяина». Тот, судя по всему, прекрасно это понимал и недолюбливал «красавчика». Избранников насчитывалось два-три десятка. Остальные составляли безликую массу.

Чем больше Иван Иванович наблюдал, тем острее становилось желание достать ружье…

                ***

На вокзал Иван Иванович пришел одним из первых. Никого из охотников, кроме своего коллеги по работе, он не знал и был очень рад этому, — отпадала необходимость разговаривать.

Никогда раньше он не мог бы представить себя среди них. Громогласных, краснолицых, веселых людей, со смаком пьющих водку, хохочущих над анекдотами и рассказывающих о том, как им в очередной раз удалось удрать от супруги на охоту.
Подошел поезд. Гурьбой, торопясь занять отдельное купе, они ввалились в вагон и распихали по полкам мешки и ружья. Один рюкзак, потолще, положили на колени и начали шлепать по нему картами. Карты, поездка, предстоящая охота наполняли их до краев какой-то будоражащей радостью, которую они щедро расплескивали по сторонам.
Ехали они долго, пока уже вечером не вышли на маленькой станции. В окнах деревянных домиков горел свет. Белесые облака тщетно пытались заслонить вновь и вновь выскакивавшие звезды. На автобусной остановке, где им предстояло сделать пересадку, покачивалась ободранная табличка. Разобрать на ней что-либо было невозможно, да в этом и не было нужды. Все, кроме Ивана Ивановича, не раз бывали здесь и знали, когда приходит автобус.

Потом опять долго ехали, на этот раз в теплом до духоты салоне, а затем, совсем ночью, шлепая сапогами по лужам, шли проселочной дорогой. Добравшись до избушки, где их уже ждал лесник, выпили спирта и, немного поболтав, легли спать.

Измученный Иван Иванович заснул сразу, унося с собой в сон прелый запах набитого соломой матраца. Ночью ему снилась пальба, бегущие звери, сам он с ружьем. Что-то ему надо делать, а он никак не может пошевелиться.

Наутро у него все болело — руки, голова, поясница, но, несмотря на это, безжалостный сослуживец поднял его с постели и отправил к колодцу умываться.
Целый день Ивана Ивановича учили, что делать с ружьем, как стрелять, заряжать, лежать, смотреть и читать следы. Он барахтался в информационном потоке, страстно надеясь, что все это когда-нибудь кончится. Но ему пришлось испить чашу до дна. Последнее, что ему рассказали — как «бить» кабана, на которого, они, собственно, и приехали охотиться. Оказалось, что стрелять кабану нужно в голову, в то место, где сходятся перпендикуляры, идущие — один вниз через уши, другой — параллельно земле через глаз. Там, за глазом, и находится мозг кабана, не столь совершенный, как человеческий, и потому для оного кабана губительный.

Долго привязывали к стволам фонарики для ночной стрельбы, собирались, одевались потеплее. Наконец, когда стемнело, отправились к месту охоты, на лежащее неподалеку заброшенное картофельное поле, которое по ночам посещали кабаны — полакомиться сладкими после желудевой диеты корнеплодами.

Хрустя сухой ботвой, залегли в перекопанных и развороченных грядках. В эту ночь облака собрались-таки с силой и звезд не было видно. Иван Иванович корчился на куртке, которую взял с собой в качестве подстилки, безуспешно пытаясь уместить на нем свои ноги. Колени намокли. О ружье он и не вспоминал. В голове крутилось слово «цевье», казавшееся ему ужасно нелепым.

Охота оставила самые сумбурные впечатления. Но было мгновение среди всей этой суеты, которое ему запомнилось. Неожиданно он ясно почувствовал, как какая-то нить, тонкая и жесткая, похожая на длинную, узкую, затвердевшую и пронзительно холодную струйку металла, протянулась через ствол от его пальца к тому месту на голове кабана, где «сходятся перпендикуляры». Это был спокойный, трезвый момент, словно он оказался на вершине горы, откуда открылась синяя вечерняя даль над горизонтом. Палец медленно, бесконечно медленно нажимал на спуск, и все это время какая-то сторонняя часть сознания слышала его долгий спокойный выдох.

Грохнуло. Дало пороховой гарью. Выстрелы соседей смолкли — заложило уши. Кабан исчез, словно его разнесло в клочья. Иван Иванович опустил луч фонарика — зверь неподвижно лежал на боку, открывая беззащитное брюхо, не такое волосатое, как спина. Он был, видимо, убит наповал. Сквозь глухоту вновь пробились хлопки выстрелов. Наконец, все затихло.

Кто-то крикнул. Отозвались. Рядом захрустели шаги. «Ай да Иван Иванович!» — раздался веселый голос сверху. Фонарик все освещал тушу. Ботва опять захрустела — подходили остальные.

— Ты гляди, новичок-то!
 
— А что, попал куда?..  Донесся дружный смех.

Ивана Ивановича долго поздравляли, били по плечу, затем, уже без его участия, подняли тушу и поволокли к дому лесника. Здесь, при свете керосиновой лампы и фонариков «свинью» долго разделывали, отгоняя вертевшихся рядом хозяйских собак. Через каждые десять минут кто-нибудь считал своим долгом опять начать разговор о том, как ловко «ее» Иван Иванович «свалил», и какой из него получится замечательный охотник, и как его жена обрадуется, когда он привезет домой столько мяса. «Они охоту из-за того только и терпят, что мясо задаром получить можно».
Иван Иванович не разубеждал их. Разделка оказалась самой длительной и неприятной процедурой охоты. Иван Иванович страшно устал, держа то одну, то другую ногу туши и оттягивая их в стороны в соответствии с приказаниями сослуживца, орудовавшего ножом. Этот нож, как царские регалии, давал тому власть над остальными.

Когда смертельно усталый Иван Иванович брел домой, таща в рюкзаке огромный кусок мяса, ему страшно хотелось свернуть на мост и выбросить ненавистную ношу чайкам.
Поездка принесла ожидаемые плоды. На следующий день они с сослуживцем отправились в охотничье общество, где работал старый знакомый охотника, суровый старик с огромной бородавкой на щеке, которую все время хотелось потрогать.

Как всякий застенчивый человек, за которого просят, чувствовал себя Иван Иванович очень глупо и не знал, куда девать руки. Сослуживец очень долго рассказывал, какой замечательный Иван Иванович человек, и каким замечательным охотником он станет под их руководством, и что он ручается за него, как за самого себя. Старик, молча все это выслушав, полез в сейф и достал бланки.

Обошлось без волокиты и годового стажа. Иван Иванович положил на стол деньги и получил приказ прийти через две недели за билетом...

                ***
               
Стояла особая, зябкая предутренняя тишина. Серый воздух, как вата, окутывал все вокруг. Улица была пустынна. Быстрым шагом Иван Иванович шел по спящему поселку. Ни одной мысли в голове не было. Он действовал по плану, который обдумывал долго и тщательно. Десятки раз он мысленно уже проходил по предутренней улице с тяжелым брезентовым чехлом на плече.

Карманы пальто, набитые патронами, оттопыривались. Внутри него что-то дрожало, вибрировало, как туго натянутая струна, в предчувствии того, что должно было произойти.

Поворот к мосту. Проулок. Мост. Встав под забором, Иван Иванович собрал ружье и зарядил оба ствола. Повертел в руках чехол, не зная, куда деть, потом сунул его под пальто, заткнув за пояс. Ружье он купил в комиссионке, оно было старенькое, но неплохое.

С того места, где он стоял, видна была черная груда помойки. Там и сям по ней были разбросаны белые пятна спящих птиц. Он сунул руки под пальто, на грудь, чтобы согреть их. Было холодно, чувствовалось приближение зимы.

Ближе, еще ближе. Дозорных птиц не видно. Спят. Конечно, как только он появится у перил, его сразу заметят, но у него будет фора в несколько секунд. Главное — высмотреть «хозяина». Больше всего Иван Иванович мечтал, чтобы судьба послала ему под выстрел именно эту чайку.

Ближе, еще ближе… Он уже над помойкой. Снизу доносится неразборчивый шелест. Как и люди, птицы во сне шевелятся, переворачиваются, устраиваются поудобнее. Перила совсем рядом. Пора!

Вскинув ружье, Иван Иванович подскочил к перилам. Ему повезло, он сразу опознал «хозяина» и его телохранителей. Птицы, взлетая, с клекотом били крыльями.
Выстрел! Один из телохранителей, прикрыв вожака, нелепо кувыркнулся в воздухе и плюхнулся вниз. «Хозяин» уже скрывался под мостом.

Перегнувшись, Иван Иванович пытался поймать его на мушку, когда неожиданно сзади раздалось хлопанье крыльев и страшный удар в затылок на миг ослепил его.
Ружье выпало из рук и полетело в реку. Дотронувшись пальцами до головы, Иван Иванович почувствовал что-то теплое и влажное. Он медленно сполз вниз и уткнулся лбом в столбик перил.

Он сидел, закрыв глаза, и плакал, а вокруг, едва шевеля крыльями, словно на невидимых нитях висели чайки.