Я вспомню их имена отрывок

Глава 1
 
Не приходилось ли вам когда-нибудь разбирать вещи недавно умершего близкого вам человека? И просматривая пожелтевшие старые фотографии, письма, сувениры, безделушки и другие предметы, неизвестно зачем им сохранённые, не думали ли вы тогда о том, что это вот и есть все, что от него осталось, что вся его жизнь, мысли, переживания, надежды, мечты и разочарования сумели уместиться в несколько картонных коробок?
И может быть, одновременно, вас также беспокоила мысль, что вы можете случайно наткнуться на что-нибудь такое, чего вам не следовало бы знать, на какую-нибудь глубоко спрятанную тайну или на какое-нибудь щекотливое обстоятельство, и что это невольное открытие может напрочь изменить ваше мнение как о покойнике, так и о самом себе.
       Примерно, такие мысли вертелись у меня в голове, когда я разбирал вещи моего покойного отца. Они лежали у нас дома, в подвале, в двух картонных коробках, нетронутыми, почти четыре года. Да, именно столько времени прошло со дня его смерти. Незаметно все-таки бежит время.
К сожалению, я редко видел своего отца при жизни, и ни разу не навестил его могилу. Такое, я бы сказал, бессердечное отношение вероятнее всего сложилось у меня под влиянием матери, хотя, возможно, это было связано просто с неудобством. 
Дело в том, что последние свои годы он жил в маленькой, субсидируемой государством квартирке в Бруклине, Нью-Йорк, недалеко от Брайтон-Бич, более чем в трехстах километрах от меня. Не так уж просто было приехать к нему в гости.
Его жилище состояло из одной маленькой комнаты с электрической плитой и холодильником и еще меньшего размера туалета. Мебели у него почти не было, личных вещей - тоже, так только - что кот наплакал: несколько рубашек, потрепанный костюм, радиоприемник «Грюндиг», который он слушал, ловя «Голос Америки» на русском языке…
Мы выбросили большую часть его вещей в мусорник, кое-что пожертвовали на благотворительные нужды, а остальное я сложил в две большие коробки, которые нашел в коридоре, и принес к себе домой, в подвал, туда, где хранились другие никому ненужные вещи. Там-то они и пролежали все это время - я постоянно был чем-то занят и у меня не доходили руки. А может быть просто не хотелось.
Но несколько недель тому назад, когда мы подписали последние бумаги о покупке нашего нового дома в районе Вест-Ньютона, рядом с рекой Чарльз, и начали готовиться к переезду, моя жена Люси сказала мне:
«Послушай Джин, у нас есть отличная возможность избавиться от старого хлама. Загляни-ка ты в подвал и посмотри, можем ли мы что-нибудь выбросить».
Вот так, после незаметно пробежавшего, четырехлетнего перерыва, я снова прикоснулся к этим старым картонным коробкам.
В первой из них, в той, что побольше, не было ничего, кроме альбомов с почтовыми марками.
Мой отец был заядлым коллекционером. Несмотря на его пристрастие к алкоголю и скудные заработки, ему каким-то образом удавалось откладывать по несколько долларов каждый месяц чтобы пополнить свою коллекцию. Иногда он обменивался марками с коллегами-коллекционерами, иногда отклеивал их с использованных конвертов. Некоторые марки ему удалось привезти из России, заплатив таможенникам немалые взятки на пограничном пункте, когда наша семья эмигрировала в США в 1970-х годах.
Однажды он сказал мне:
«Мой дорогой сынок, родители обычно что-то оставляют своим детям. Я оставляю вам свои марки. Я собирал их всю свою жизнь, и мне будет очень приятно если ты, и может быть мои внуки, продолжат начатое мной дело».
Ничего более существенного, конечно, оставить он не мог - ни дома, ни фермы, ни даже старинного автомобиля, то, что, как правило, унаследовали от своих родителей мои друзья. Он был бедным человеком, изо всех сил пытавшимся удовлетворить обычные человеческие потребности. В Америку он приехал в самом неподходящем возрасте, недостаточно молодым, чтобы пойти учиться на курсы программирования и недостаточно старым, чтобы получать социальное пособие, а найти работу по своей старой специальности инженера-строителя ему не удалось из-за плохого знания английского языка. А поскольку у него никогда не было водительских прав, то он не смог стать даже таксистом и вынужден был зарабатывать себе на жизнь уборкой зданий и мытьем посуды в китайских ресторанах. Вдобавок ко всему, как я уже отметил ранее, у него было сильное пристрастие к алкоголю.
«Твой отец — закоренелый лузер», заклеймила его моя мама, когда я спросил ее о причинах развода, «лузер и пьяница. Моя мама, дай Бог ей памяти, говорила мне: не выходи замуж за русского мужика, он не обеспечит тебя всем необходимым, и ты всю жизнь будешь нищей. К сожалению, я была слишком молода, чтобы прислушаться к ее мудрым советам».
Учитывая все эти обстоятельства, я могу считать себя счастливчиком – я получил, по крайней мере, хоть какое-то наследство. К сожалению, ни у меня, ни у нашего сына Бенджамина нет никакого интереса к отцовскому хобби.  Более того, я считаю это глупым и бессмысленным занятием, которое отнимет у людей их драгоценное время. А Бен... Ну, а у Бена в голове совсем другое: музыка, девочки, футбол... Какие там еще марки?
Пролистав несколько страниц, я положил альбом обратно в коробку.
«Надо будет зайти как-нибудь в филателистический клуб и узнать сколько эти марки могут стоить» - подумал я – «сейчас, в связи с переездом, наш бюджет сильно пострадал и нуждается в пополнении, а марками у нас все-равно никто не интересуется.»
И отложив первую коробку в сторону, я перешел к следующей. В ней лежали фотокарточки, несколько писем и записная книжка.
Фотокарточки меня заинтересовали. И хотя на многих из них были изображены незнакомые мне люди, но были и такие, от которых щемило сердце. Вот, например, вся наша семья: мама, папа и я. Еще в Советском Союзе, еще до развода родителей. Мне года два-три, не больше. Я сижу на руках у отца, и мы все втроем улыбаемся, счастливые. А вот еще одна: мы в каком-то парке вместе с семьей моего отца — его мамой, бабой Клавой, и его отцом, дедом Трофимом. Я до сих пор помню их, смутно, но помню, особенно своего деда. Он потерял одну ногу во время Второй мировой войны, летая на истребителе Як-1. Меня всегда поражало с какой ловкостью он передвигался на своих костылях.
С ними мы не общались с момента нашего отъезда из СССР. Они оба были убежденными коммунистами, оба официально отреклись от своего сына и прокляли нашу семью за, как они выразились, предательство Родины. Я даже не знаю, живы ли они до сих пор.
А это кто? Вот так неожиданность! Среди других фотографий лежала фотокарточка бабушки Ревы, папиной тещи. В отличие от родителей отца, я помню ее достаточно хорошо; она умерла уже после того, как мы иммигрировали в Америку. Мне было тогда лет пять, шесть, а может быть, даже и семь.
Бабушка Рева была тяжелым человеком, вечно недовольным и брюзжащим. Иногда она казалась мне тихой и робкой, а иной раз – наоборот, раздражительной и крикливой. Было время, я думал, что она не совсем в своем уме.
Почему мой отец хранил ее фотографию? Странно. Насколько я помню, она ему никогда не нравилась.
Кстати говоря, я никогда не видел ее мужа, моего другого деда. Я знал, что его звали Пранас. Бабушка Рева немного рассказывала о нем. По ее словам, вскоре после Второй мировой войны он был арестован КГБ, отправлен в ГУЛАГ и там бесследно исчез. Я даже не имею понятия как он выглядел - не сохранилось ни одной его фотографии.
А вот фотки каких-то школьников, наверно одноклассников моего отца. Ну да, конечно, вот и он - второй слева в верхнем ряду. Нахмуренный и сердитый, как всегда. А вот еще одна с какими-то незнакомыми мне людьми. По-видимому, его сослуживцы по работе. А вот он "на картошке." А вот... А это кто такой?
С поблекшей, выцветшей фотографии на меня смотрел белобрысый, одетый в форму немецкого офицера, мужчина.
"Наверное какой-нибудь актер после любительского спектакля" - подумал я взглянул на обратную сторону, чтобы убедиться, нет ли там какой-либо объяснительной записи.
Неровным почерком моего отца там было написано одно слово: «Шимкус».
Шимкус. Хм. Само слово мне не говорило абсолютно ни о чем, хотя где-то в глубине моей памяти что-то такое все-таки екнуло: где-то я его, возможно, и слышал. Или не слышал? Может быть, то было другое слово, которое звучало примерно также?
Я отложил фотографию в сторону и стал рассматривать другие. Не очень долго. Что-то в этом человеке продолжало смущать меня, что-то в нем было не таким, каким должно было быть, но я не мог понять, что именно и почему это обстоятельство меня так беспокоило. То ли это была его фашистская форма, то ли что-то другое? Меня охватила какое-то странное тревожное чувство, как будто я что-то пропустил, что-то очень важное. Такое ощущение бывает, когда, проскочив, например, притаившийся между кустами на шоссе полицейский патруль, вам приходит в голову что вы не обратили внимания на свою собственную скорость.   
Я снова разыскал злополучную фотографию среди горки уже просмотренных и стал внимательно ее изучать, стараясь не упустить, ускользнувшую от меня ранее деталь и попытаться понять, что же меня в ней так смущает. Что в ней такого необычного? Фотография как фотография, мужик как мужик, только почему-то одет в немецкую форму. Вот и все. Ничем он ни примечательный, ничего в нем нет особенного. Такой же, как и все.
    Но постепенно, вглядываясь в его осанку и в черты его худощавого лица, я наконец догадался в чем было дело - ну да, конечно... Почему я раньше не сообразил? Мужик этот был мне знаком. Да, да, я его где-то встречал. В этом у меня теперь не оставалось никаких сомнений. Но где, когда, при каких обстоятельствах? Кто-то из друзей моего отца? Но ведь я почти никого из них не знал. А может быть это какой-нибудь знаменитый артист кино? Я стал перебирать в памяти всех знакомых мне артистов, которые когда-либо играли немцев…
«Джин» - раздался из кухни недовольный Люсин голос – «Сколько я тебя должна звать? Уже все остыло.»
За ужином она меня спросила:
"Нашел ты что-нибудь интересного в подвале?»
«Нашел. Марки отца. Целых шесть альбомов.»
Люся задумалась:
«Надо бы узнать сколько они могут стоить. У нас сейчас туго с деньгами, а они лежат там мертвым грузом. Ни тебя, ни Бена они не интересуют.»
«Отец собирал эти марки всю свою жизнь» - робко возразил я
«Ну да, конечно...» - замямлила Люси – «Что-нибудь еще?»
«Фотки разные...»
          Мне почему-то не хотелось рассказывать ей про фотографию белобрысого мужика в немецкой форме. Но мне она не давала покоя. Как какая-нибудь мелодия - привяжется иногда настырная, ты ее бубнишь, бубнишь, от нее уже и оскомина и тошнить хочется, а она все никак не отвяжется. Так вот и с этой фотографией. Я долго ворочался в кровати, перебирая в памяти всех, кого я только знал, стараясь найти хоть у кого-нибудь сходство с белобрысым мужиком. Никто, однако, не приходил на ум.   
Дождь, который почти неделю моросил в наших краях, внезапно перестал  – я уже не слышал его монотонное постукивание в окна, и в наступившей тишине на какое-то мгновение, может быть всего лишь на долю секунды, у меня возникло странное ощущение: мне показалось, будто ответ на сводящий меня с ума вопрос находится где-то здесь, в моем доме. Это чувство появилось и сразу же исчезло, но оставило сильный отпечаток, и какое-то время я лежал, пытаясь сообразить было ли оно плодом моего воображения или каким-то сверхъестественным магическим откровением, которое, как я слышал, иногда посещает людей в поворотные моменты их жизни.
Поэтому, чтобы убедиться (или наоборот – разубедить себя) в подобной возможности, я встал с кровати и некоторое время блуждал по дому, натыкаясь в темноте на закрытые двери и предметы мебели, пока в конце концов не нащупал выключатель на стене.
Когда я включил свет то сообразил, что нахожусь в нашем туалете, напротив косо висящего зеркала, которое я обещал Люси выправить несколько месяцев тому назад. Вид мужчины средних лет с морщинистым лицом и округленным животиком вернул меня к действительности:
«Какой же я все-таки дурак! Ведь даже если бы я действительно получил какое-то телепатическое сообщение, мне все равно нужно было быть совершенным идиотом, чтобы поверить, что ключ к личности этого человека может быть в моем доме. В нем живут только три человека: я, моя жена и мой сын. Больше никто. Здесь никто не прячется, и никто не прятался, когда мы переехали сюда семь лет назад. Даже рассматривать такую возможность было с моей стороны до смешного глупо. Я должен забыть об этом как можно скорее».
И все еще продолжая видеть свое отражением в зеркале, я, с горечью, подумал:
«Ну, а на кого я сам-то стал похож? А? Люси права: надо есть побольше витаминов и пить поменьше водки. И заниматься по утрам спортивной гимнастикой. А то так скоро я превращусь в столетнего старца.»
Желание возвращаться назад, в постель, у меня пропало, и я стал рассматривать две альтернативы: включить телевизор или покушать. И после недолгих размышлений выбрал второе. 
В кухне, на дверях холодильника, среди множества открыток и записок, я заметил и ту, которую написал недавно я сам:
       «Ты в самом деле хочешь жрать, обжора?»
Поскольку ответ на этот вопрос был сугубо отрицательным, я открыл шкаф над холодильником и попытался дотянуться до баночки с кофе, одновременно думая, что употребление этого зелья вряд ли сможет помочь мне улучшить мой имидж. И вот в этот момент что-то оглушительное и яркое, как атомная бомба, разорвалось в моей голове. Я вдруг вспомнил, где я видел этого блондина в немецкой форме.
Я видел его в зеркале. Две минуты назад.
Вне себя от своего открытия я помчался обратно в туалет и долго стоял перед перекошенном трюмо изучая свое лицо. Потом нашел в подвале вчерашнюю фотокарточку, принес наверх и начал нас сравнивать. О том, что я похож на чувака с фотографии уже не могло быть сомнений: и тот же нос, и те же глаза, и тот же подбородок, и даже бородавка с левой стороны точно такая же. Но почему? Как может этот, совершенно незнакомый и посторонний мне человек, быть настолько похожим на меня?
Я, конечно, слышал о «двойниках» - о людях, которых некоторые диктаторы используют для защиты от убийц. Неужели это один из таких редких случаев?
Да, кстати, а откуда у моего отца взялась эта фотография? И почему этот человек одет в нацистскую форму? И по какой причине мой отец хранил ее в своем фотоальбоме? Может быть, он хотел меня удивить? Может быть, он хотел однажды показать ее мне и сказать: «Посмотри сын, кого я случайно нашел. Я был крайне удивлен, когда увидел эту фотографию, и захотел показать ее тебе, чтобы ты сам увидел, как два совершенно незнакомых человека иногда могут быть так похожи друг на друга».
А что, если мы не чужие? Почему я не подумал о такой возможности? Что, если мы... Что, если мы как-то связаны друг с другом? Ну, например, что, если этот человек – мой единокровный брат и нас разлучили после рождения? А? Брат? А может быть... он мне вовсе не брат!
Ужасная мысль внезапно ужалила меня, как пчела: «А что, если мой отец вовсе не мой отец? Что, если мой настоящий отец — этот блондин с фотографии? Это было бы... кошмаром. Но как я могу об этом узнать?
Самым компетентным человеком, способным ответить на эти вопросы, несомненно, была бы моя мама. За исключением того, что она этого сделать не могла. Моя мама в последнее время была не очень здорова. Она жила в доме престарелых в Брайтоне под круглосуточным присмотром медицинского персонала, благодаря помощи дяди Лиама и врач предупредил нас не подвергать ее стрессу. Поэтому я должен оставить этот вариант на самый крайний случай.
Но есть ли у меня выбор? Может это и есть «крайний случай»?
Мне нужно было выяснить, кто этот человек. Во что бы то ни стало.
Я снова прочитал слово на обратной стороне фотографии. Шимкус. Хм. Почему мой отец написал это слово? И что оно значит? Скорее всего это имя человека. Шимкус. Знаю ли я кого-нибудь под таким именем? «Думай, — сказал я сам себе, — сильно думай.
Я припомнил, что во время первого осмотра папиных вещей у меня возникло подозрение, что я слышал это имя раньше. Тогда я был почти уверен. Но где? Когда? Оно звучало как русское имя. Или, может быть... литовское?
Литовское?
Ну конечно! Я вспомнил, что во время моей поездки в Литву много лет тому назад я действительно мог столкнуться с этим или подобным словом. Похоже, что оно литовское. Я должен проверить. И без промедления.
Я пошел к себе в кабинет. В коробке, где я хранил компьютерные диски, книги по бухгалтерии и прочее, я нашел старую дискету с надписью «моя поездка в Литву» и вставил ее в компьютер. Много лет прошло с тех пор, когда я просматривал ее в последний раз. Так же, как и с вещами моего отца. Разве это не признак надвигающегося открытия?
За приоткрытым окном осенний дождь возобновил свою печальную песню. В соседней комнате Люси мирно наслаждалась сладким сном. Часы с кукушкой на стене пробили дважды: два часа ночи.
И я погрузился в свои записи, чтобы найти ответ на тревожащую, но захватывающую загадку.               
 
Глава 10
Как-то, много лет тому назад, когда Казис Шимкус еще был маленьким мальчиком, его отец прочитал всей семье вслух статью из местной газеты. Это была история о страшной железнодорожной катастрофе в Польше, в результате которой все пассажиры погибли или получили серьёзные ранения, кроме одного. Этот выживший счастливчик рассказал позже следователям, что за секунды до катастрофы он молился святой Марии, имея в виду совсем другой случай. Он был уверен, что это непреднамеренное обстоятельство спасло ему жизнь.
Прочитанная отцом история произвела глубокое впечатление на маленького Казиса. С того момента он ни разу не пропустил ни одного дня без молитвы. В дальнейшей своей жизни, полной опасностей и приключений, он постоянно ощущал на себе чью-то заботливую руку, защищающую его от неминуемой смерти.   
       После окончания Каунасской военной академии с дополнительной специальностью «немецкий язык и история Германии», он поступил на учебные курсы в летную школу «Крылатые литовцы». Профессия военного летчика тогда была чрезвычайно популярна среди молодых литовцев. Неудивительно — у них был выдающийся пример.
3 июля 1932 года два литовских летчика, Степонас Дариус и Стасис Гиренас, перелетели Атлантический океан, намереваясь из Нью-Йорка добраться до Каунаса на самолёте «Литуаника», преодолев при этом 3 984 мили (6 411 километров) за 37 часов 11 минут. Самолёт разбился, не долетев 636 км до места назначения.
       Перед своей миссией оба пилота сделали заявление: «Пусть гибель Литуаникы и наше погружение в глубины Атлантического океана воспитают у молодых литовцев упорство и решимость, чтобы крылатые литовцы смогли покорить коварный Атлантический океан во славу Литве!»
       Тела двух первопроходцев позже были доставлены в Каунас и похоронены с уважением и честью, соответствующим настоящим героям. День их похорон был официально объявлен «днём национального траура».
       Молодой Казис, как и многие другие литовские парни, мечтал закончить их незавершённую миссию, повторить её или достичь еще более значительного успеха.
В день, который он потом запомнил на всю свою оставшуюся жизнь, школьный инструктор Леонардас Песецкис выбрал его напарником для испытания старого двухместного биплана «Сопвит Скаут». Самолет почти двадцать лет бесполезно простоял в ангаре (захваченный вовремя войны у русских), покамест латвийская военная администрация не узнала о его существовании и не решила приобрести его у Литвы.
       Готовя самолет к полету, бортмеханики тщательно осмотрели двигатель, приборы, органы управления и провели все остальные требуемые работы после стольких многих лет бездействия и под конец вывели самолёт на покрытый сочной зеленью аэродром.
Это был приятный летний вечер. Легкий южный ветерок обещал беспроблемный взлёт и мягкую посадку. Леонардас Песецкис занял переднее сиденье, оснащённое органами управления и приборами, а Казис Шимкус — заднее место штурмана. 
«В следующем испытательном полёте мы поменяемся местами», — пообещал ему Леонардас перед взлётом, — «Поэтому следи за моими действиями и выполняй все мои указания. Тогда всё будет хорошо.»
    Действительно, полёт проходил безупречно, двигатель гудел ровно и уверенно, а управление самолётом было точным и отзывчивым. Леонардас был доволен — самолёт, казалось, был готов к предстоящей поставке. Он сделал последний разворот на девяносто градусов перед посадкой. Зелёное поле аэропорта Алексотас было хорошо видно впереди. Высота составляла пятьсот метров.
Казис Шимкус взглянул вниз. Вид был волшебный: заходящее солнце залило мягким золотистым светом узкие улочки старого города, его средневековые здания, длинный, уходящий в небо, шпиль ратуши и купола многочисленных церквей. Слева от себя он заметил далеко на горизонте цепочку маленьких облаков, элегантный силуэт «Зелёного моста» и дымящиеся трубы фабрик рабочего района Шанчаяй, а справа, в слияние рек Неман и Нерис, широкую водную гладь, сверкающую на солнце, словно рассыпанные алмазы. Казис почувствовал, будто весь мир находится там, внизу, и представлял себя свободолюбивой птицей, парящей над городом, одетым в праздничную золотую одежду. Он представил, сколько бы он потерял, если бы не стал летчиком.
Потом он вспомнил указание Леонарда и решил вернуться к своим обязанностям. Хватит удовольствия, подумал он, пора заняться делом. Пришло время приземляться. Он принял прежнюю позицию, выпрямился в кресле, готовясь наблюдать за действиями первого пилота во время посадки, посмотрел вперед, но не увидел инструктора на его обычном месте: сиденье перед ним было пусто. Как так? Что случилось? Озадаченный, он протер глаза в неверии и посмотрел вниз на землю: может быть, Песецкис решил покончить жизнь самоубийством и выпрыгнул из самолета? Но зачем? Почему?
И только пару секунд погодя, к своему величайшему удивлению, он увидел своего наставника на правом крыле самолёта. Тот стоял, держась за свисающие ремни. 
«Что он там делает?» Тревожная мысль мелькнула в голове Казиса: «Если он решил проделать этот акробатический трюк ради смеха для того, чтобы меня попугать, то у него ничего не выйдет. Но если он сошёл с ума, тогда ситуация гораздо серьёзнее, ибо все органы управления находятся у него».
Ответ на его вопрос пришёл почти мгновенно: Казис заметил оранжевые языки пламени над пустым креслом Леонарда. И тут же он услышал оглушительный звук взрыва.
Дым начал подниматься с правой стороны кабины, прямо из-под его ног, и он стал сразу вспотел — то ли от огня, то ли от ужаса. Ситуация казалась беспомощной: через несколько секунд огонь, скорее всего, достигнет бензобака самолёта, и это будет концом. Вся его жизнь пролетела перед глазами в один короткий и жестокий момент. Как так? Почему? Он не хотел умирать! Ему было всего двадцать четыре года! Он ещё ничего не видел! Он был слишком молод!
«Иезус Мария!», — прошептал Казис, — «О, Дева Мария, о Дева Мария, спаси нас, не дай нам умереть!»
Ведомый инстинктом самосохранения, ожидая нового взрыва а, возможно, просто вспоминая слова Песецкого перед взлётом, он последовал примеру своего командира и забрался на левое крыло самолёта.
По какой-то странной причине двигатель не взорвался. Самолёт завис в воздухе, и, казалось бы, замер, и только нос его все еще медленно поднимался вверх, угрожая ввести машину в смертельный штопор. Песецкис, с другого крыла, что-то кричал и указывал на какой-то предмет перед Казисом, но его указания были непонятными, обрывистыми, хаотичными.
Наконец Казис догадался, что требовал от него его босс — тот велел ему двигаться вперёд, к передней части крыла. Казис не мог понять причину столь странного приказа, но всё равно подчинился. И как только он добрался до точки назначения, центр тяжести самолета сдвинулся вперёд, он наклонился носом вниз, а хвостом вверх и начал постепенное снижение к аэропорту. Невероятное спасение показалось возможным. Крошечная надежда проникла в сердце молодого человека.
Двигатель больше не работал, а самолёт парил в воздухе в зловещий тишине, оставляя за собой длинный и густой шлейф дыма, который был виден, скорее всего, со всех концов города. С каждой секундой земля приближалась всё ближе и ближе: двести метров, сто метров... Казис заметил, что ветер сдвинул их немного вправо, в сторону леса Норейкишкес. Что теперь? Неужели они всё-таки промахнутся мимо цели?
Снова он услышал дикий крик Песецкиса: «Иди на край крыла, пилот! Иди до конца!»
Подчиняясь команде Леонардаса, Казис дополз к краю крыла, и после его движения самолёт слегка наклонился влево и начал долгий, плавный поворот. Земля быстро приближалась к Казису: теперь он висел прямо над ней, на самом краю ужасной бездны, шепча про себя снова и снова одни и те же слова молитвы: «О, дева Мария, спаси нас! Не дайте нам умереть! Спаси нас, Дева Мария, пожалуйста, спаси нас!»   
Вдали он видел знакомый аэродром, видел своих товарищей, стоящих на его зеленой поверхности и беспомощно наблюдающих за их последними моментами жизни. Смерть снова казалась неизбежной.
«Назад! Назад! Отойди!» — орал Песецкис. Казис больше не видел инструктора за стеной дыма, но у него сложилось впечатление, что тот уже загорелся. Правое крыло самолёта, вероятно, тоже горело — было невозможно понять, что там происходит. Резкий запах горящей плоти достиг его ноздрей. Неужели он тоже горит? Он не чувствовал боли.
«О, святая Мария, спаси нас!»
Они перелетели аэродром и приблизились к какому-то водоёму, возможно, к небольшому заросшему пруду. «Это было бы отличное место для посадки», — всплыло в голове Казиса.
Но они перелетели через пруд тоже, пересекли серую полосу шоссе и приблизились к чему-то большому и коричневому. Казис не успел разглядеть, что это такое. Последовал удар.
Удар был очень сильным, но, как ни странно, Казис не потерял сознание. Вращаясь в воздухе, словно искусный цирковой акробат, он заметил высоко над собой, запятнанное кровавыми облаками, бледное небо, густую корону дерева, разлетающиеся во все стороны и кричащих от ужаса, птиц, а в конце этого короткого, замедленного фильма, горящий каркас их самолёта, падающий прямо на него. Его последняя мысль была: «Спаси меня, Святая Мария, не дай самолету упасть на меня!»
А потом он погрузился во тьму.
Когда Казис пришёл в сознание, его окружали люди в полицейской форме. Рядом лежали горящие обломки их самолёта. Он упал, видимо, всего в нескольких метрах от них. Рядом другая группа полицейских вытаскивала из огня неподвижное тело его инструктора Леонардаса Песецкиса.
«Живой?», — спросил кто-то, приблизившись к лицу Казиса.
«Да.» Сквозь зубы проскрипел Казиса: «А как там второй пилот? Он в порядке?»
«Он тоже жив, но тяжело ранен. Расслабься», — сказал незнакомец, и Казис внезапно почувствовал себя так, будто ему стало все до лампочки, а затем он погрузился в пустоту.
Как он позже узнал, их самолёт врезался в верхнюю часть башни охраны полицейской академии и приземлился во дворе почти на голову директора школы во время обычной вечерней проверки. Кадеты первыми пришли им на помощь, и именно их врач дал ему конскую дозу морфина. 
Три недели Казис Шимкус пролежал в военном госпитале в Каунасе. Он отделался очень легко — несколькими синяками и вывихнутым правым плечом. Его товарищ, капитан Леонардас Песецкис, получил гораздо более серьёзные травмы — вся левая его рука обгорела до костей, и тело было покрыто ожогами, а обе ноги сломаны. В первые дни в больнице он кричал от боли, как сумасшедший, и даже морфин не мог ему помочь.
       После спасения лётчиков наградили высшей государственной наградой — орденом «Крест Витуса». Президент Литвы Сметона лично прикрепил его к их туникам.
Казис понимал, что его наставник Леонардас Песецкис заслуживает гораздо больше почестей за ту решимость, отвагу и самообладание которые он проявил во время их полета. Однако он также был убежден, что необыкновенная удача, без которой человеческие способности не имели бы шансов на успех, сыграла важнейшую роль в их чудесном спасении. И, как и во всех других случаях, он знал, кто стоит за этим.
  После того как пилоты оправились от травм, каждый отправился своим путём. Песецкис был вынужден уйти в отставку. Он устроился директором швейной фабрики «Лима». Казис Шимкус был произведён в звание старшего лейтенанта и получил месячный отпуск, который решил провести в Тельшяе, в доме своих пожилых родителей.
Элегантный и стройный, будто ствол молодого дуба, со светлыми волосами, голубыми глазами и дружелюбной улыбкой, одетый в кожаную куртку летчика и в фуражке офицера литовской армии, он ходил по улицам провинциального городка как завоеватель. Не было ни одной девушки, которая могла бы устоять против его обаяния. Казис наслаждался своей популярностью которое он вряд ли бы имел бы в таком большом городе, как Каунас.
С другой стороны, все местные парни завидовали его успеху и искали повод бросить вызов нахальному незнакомцу.
Однажды поздним вечером, когда Казис провожал домой свою новую девушку, шикарную блондинку по имени Вирга, он услышал насмешливые голоса и яростный лай собаки. Звуки доносились из внутреннего двора ближнего здания. Из любопытства он вошёл в проход и увидел в конце его группу шумных подростков, окружающих испуганную, молодую девушку. Парни смеялись, кричали и гримасничали. Один из них держал на поводке яростно лающего добермана. Другой, здоровенный парень с помятым лицом, видимо заводила, требовал от девушки поцеловать его. Собака тянула за поводок, показывая намерение искусать испуганную жертву.
  «Эй — вы!» — крикнул им Казис, — «Вы, жабы! Оставьте девочку! Пусть идет!»
Вся группа сразу повернулась в его сторону. Даже собака перестала лаять и застыла, словно статуя, вперившись в незваного гостя.
«Что?» — спросил в изумлении заводила, — «Это еще что за ублюдок?»   
«Это тот самый хитрожопый летчик из Каунаса», — ответил за всех владелец собаки, — «Который гоняется за нашими девушками. Давай преподадим ему урок, Брониус!"
«Идем отсюда, Казис!», — Вирга потащила Казиса за локоть, — «Не стоит связываться с ними. Это местные идиоты.»
«Правильно, иди куда шел, кусок дерьма», — согласился с ней парень с помятым лицом, — «Убирайся пока жив.» 
Но Казис даже не пошевелился. Он оставался стоять, твёрдо и спокойно, держа руки глубоко в карманах; ни один нерв не дрогнул на его красивом лице.
«Кто они - эти троглодиты, которые мне угрожают?» — думал он. Недавно он столкнулся со смертью. Эти дураки понятия не имеют, что это значит. Разворачивающийся инцидент просто ничто по сравнению с тем, что он испытал совсем недавно. Они не понимают, с кем имеют дело — эти деревенские обезьяны.»
И он был уверен — Святая Мария поможет ему и в этот раз!
Заводила зарычал как недобитый зверь и просунул что-то тускло блестящее между пальцами правой руки, видимо кастет. В чьей-то руке сверкнула сталь ножа. Атакованная девушка стояла, прижавшись к кирпичной стене, бледная, как призрак. Хозяин собаки отвязал поводок от ошейника и отпустил хват.
«Взять его!» — скомандовал он.
Но собака не сдвинулась с места. Она продолжала смотреть прямо в глаза Казиса, а он, в свою очередь, смотрел в глаза собаке. Между двумя оппонентами шел молчаливый разговор.
Противостояние, однако, длилось недолго. Нерешительность животного сильно повлияла на остальных, и парень с помятым лицом после короткой паузы сказал своим товарищам:
«Зачем нам проливать кровь брата-литовца ради вонючей еврейки? Ребята, давайте не будем сходить с ума. Мы уже провели хорошее время. Лучше пойдем выпить пива.»
  Казис не принял приглашение, данное в такой странной форме, и когда побитая банда позорно покинула поле боя, подошёл ко всё ещё дрожащей как осина, девушке, и сказал:
«Можете идти, мадмуазель. Эти животные больше не будут вас трогать.» 
Девушка, однако, не шевельнулась. Она смотрела на Казиса глазами полными такого восхищения, какого он еще не видел никогда и ни у кого.
«Как вас зовут?» — спросил ее Казис.
«Рева».
«Странное имя. Вы действительно еврейка?»
«Да.» Она густо покраснела.
Казис внимательно всмотрелся в необычные черты её лица, слишком смуглого, чтобы принадлежать литовской девушке, и в ее голубые глаза, слишком литовские, чтобы принадлежать отвратительному племени евреев.
«Твой литовский акцент слишком хорош для еврейки», — подозрительно заметил он.
«Я училась в государственной школе. В гимназии.»
«Кто эти парни? Ты их знаешь?»
«Да. Тот, кто похож на большого медведя — это мой сосед Брониус. Брониус Йодикис. А остальные — его друзья.»
«И что они хотели от тебя?»
«Пошли, Казис», — потянула его за рукав Вирга, — «Уже поздно, пошли».
«Минутку, Вирга. Так что же произошло?» — он снова повернулся к испуганной девушке, — «Ты что-то с ними не поделила?»
«О, нет, нет!», — пробормотала испуганная Рева, — «Они просто хотели повеселиться. Они часто так веселятся, когда напиваются. Недавно их собака искусала моего друга Феликса, и он провёл неделю в больнице.»
«Веселятся? Что это еще за веселье? Чёртовы жабы!" — Казис сжал кулаки. Он не мог представить, чтобы кто-то мог так поступать, особенно по отношению к такой беззащитной девушке как Рева, даже если она была и не литовка, — "Скажи, пожалуйста, а где живёт твой паршивый сосед по имени Брониус? Я научу его как нужно разговаривать с женщиной.»
Никто не говорил с Ревой в таком уважительном тоне. Казис Шимкус был первым, кто это сделал. Одетый в форму военного летчика, высокий и худощавый, он смотрелся как рыцарь, только что сошедший со страниц ее любимых романов, как храбрый Ричард Львиное Сердце, готовый сражаться за ее честь и достоинство, долгожданный принц её интимных мечтаний. Всё, что когда-то казалось ей детской фантазией, внезапно обрело физическую форму — и стало осязаемым и реальным, но в то же время хрупким, готовым испариться в любой момент и снова уйти в мир её недосягаемых желаний. Как она может остановить этот момент, как она может сделать так, чтобы ее мечта не ускользнула от нее?
Поэтому, даже если она и ненавидела любую насилие и в любой форме, она спросила Казиса:
«Вы действительно придете? Вас зовут Казис, верно? Я живу в этом доме. Прямо здесь. Квартира номер один. Я вам покажу квартиру Брониуса.»
«Конечно я приду», — заверил её Казис, прежде чем его оттащила от новой знакомой разъярённая Вирга.
Вечером, уже дома, он внимательно проанализировал события дня, поразмышлял над его многочисленными деталями, и пришёл к выводу, что ему не стоит слишком близко сходиться с Ревой. Да, она была симпатичной девушкой — изящной и благоухающей, как весенний цветок — таких как она, он еще никогда не встречал. Её красота была не такой броской, как у Вирги, но она была более легкой, более утончённой, отличающейся от традиционных стандартов красоты так, как картины французских импрессионистов отличаются от классических рисунков. Помимо её мечтательной улыбки, длинных темных волос и стройного, гибкого тела, Рева обладала еще и удивительной нежностью, которую он ощущал во всех её жестах и в каждом ее слове.
  Но самым большим сюрпризом, явилось для него то, что Рева была похожа на Деву Марию, такой, какой он ее всегда представлял себе. Он не мог вспомнить, как и когда этот образ впервые возник в его сознании — возможно он видел его в каком-нибудь иллюстрированном журнале, может быть на картине в художественной галерее или ещё где-то — но он носил его в себе долгое-долгое время, пока он внезапно не появился в реальности.
Не говоря уже о выражении восхищения, которое он читал в ее голубых, как небо, глазах. Это обстоятельство невероятно льстило ему, наполняя его эго несравненным удовлетворением.
Да, все это так. Но с другой стороны..., с другой стороны она была слишком молода — наверное, лет на десять моложе его, практически ещё подросток. Ещё большим препятствием была её этническая принадлежность, её странная религия. Он никогда не общался с людьми её расы, не знал, как вести себя с ними и что от них ожидать. Помимо этого очевидного препятствия, любые отношения с Ревой были бы совершенно неприемлемы для его набожных родителей. Они никогда бы их не одобрили. Не раз он слышал дома жёсткие слова о двуличии «отвратительных убийц Иисуса», об их мошенничестве и попытках эксплуатировать трудолюбивых, добросовестных литовцев. Евреи, с которыми он встречался до сих пор, тоже оставляли о себе крайне неприятное впечатление: они были шумными, неопрятными, бородатыми людьми, говорящими на искажённом немецком языке и воняющими чесноком и рыбой. Конечно, Рева не была похожа на них. Но у неё были родители, родственники, друзья. Нет, нет, более близкие отношения с ней были исключены.
Тем не менее, он сдержал слово, и на следующий день, в полдень, постучал в дверь квартиры номер один. Похоже, что Рева ждала его. Почти мгновенно она появилась на пороге и приветствовала его ласковой улыбкой:
«Ах как приятно, что вы решили прийти. Я не была уверена, что вы это сделаете.»
На ней было праздничное морское платье, подарок от дяди Иске, предназначенное только для больших торжеств, таких как чья-то свадьба, день рождения или пасхальный ужин. В этом новом наряде она выглядела еще более привлекательно, чем вчера. Её мягкая, светлая улыбка и нежный голос заставили сердце Казиса пропустить один из ударов. И хотя он решил не дружить с Ревой, он не смог удержаться чтобы не ответить ей взаимной улыбкой:
«Почему вы так плохо обо мне подумали?», спросил он, «Разве я не дал вам слово? Я ведь офицер.»
«Неужели все офицеры такие, как вы?»
«О, нет, только те, кто служат в авиации.»
Они оба рассмеялись.
«В авиации?», — заинтересовалась Рева, — «Вы действительно летаете на самолёте?»
«Конечно.»
«И не боитесь?»
«Честно говоря, был у меня однажды такой момент, когда я был смертельно напуган», — ему почему-то было легко признаться в своих слабостях и ошибках девушке, которую он видел всего во второй раз в жизни, — «Но, с другой стороны, это часть приключения. И это единственный способ увидеть землю сверху. По одной лишь этой причине я бы решил рискнуть»
«Ах какое это должно быть захватывающее зрелище!» — воскликнула Рева. Будучи по природе застенчивой и тихой, она вдруг почувствовала, как и Казис, неожиданную лёгкость в выражении своих взглядов, суждений и чувств в присутствии этого человека.
«Я не могу представить, как земля выглядит сверху», — продолжала она, — «Я часто задавалась вопросом, какой её видят птицы. Должно быть, это невероятно увлекательное зрелище! Ах, как мне хотелось бы полететь самой!»
Точно такие же мысли возникали у самого Казы в её возрасте.
«Так в чем проблема?» — поэтому воскликнул он с жаром но тут же спохватился, догадываясь, что очень скоро он возможно пожалеет о своих словах: «Я могу взять вас с собой вверх, если хотите.»
Ответ Ревы оказался таким, какой он боялся услышать:
«Правда?! Летать? Неужели? Ох, как я была бы рада! Когда мы можем это сделать?»
«Ну... М-м... Я не совсем уверен. Надо подумать. Может быть... в следующем году?» неуверенно протянул Казис.
«В следующем году!» — разочарованно воскликнула Рева, — «Так долго ждать? Почему в следующем году? Почему мы не можем сделать это в этом году?»
«Сейчас..., давайте посмотрим», — пробормотал Казис, а затем добавил уже более решительно: «Знаете — что? Сейчас пришло ко мне. Мой бывший одноклассник по летной школе «Крылатые литовцы» Альфонсас Свилас находится здесь, в Тельшяе, в местном аэроклубе. «Тельшяйские воздушные змеи» называется он. Я встречался с Аьлфонсасом в прошлый понедельник. У них там есть пара самолётов для тренировок. Я уверен, что он мне не откажет. Мы сможем полетать на одном из них. Я буду здесь, в Тельшяе, ещё неделю. У нас достаточно времени, чтобы это сделать».
«Ох, как я рада! Вы не представляете, как я рада! Вы объясните мне как управлять самолётом? Это действительно очень сложно?»
«Зачем вам это знать, Рева? Хотите стать летчиком?»
«Почему бы и нет? Или вы думаете, что только мужчины могут быть ими?»
Казис доброжелательно улыбнулся замечанию Ревы, а затем прочитал ей длинную, но познавательную лекцию об авиации в целом и в Литве в частности. Он делился собственным опытом, описывал различные самолётные устройства и их работу, рассказывал историю авиации и подвиги легендарных лётчиков: братьев Райт, Чарльза Линдберга и литовских героев — Дариуса и Гиренаса. Рева слушала его с большим интересом, часто перебивала, чтобы задать вопрос или просто выразить своё увлечение темой.
Остаток вечера они проворковали, как два голубя, и не заметили, как солнце опустилось за жестяные крыши близлежащих домов и сумерки окутали близлежащие строения, сделав их похожими на сказочные замки.
«Рева, кум ахер!» — вдруг они услышали строгий голос бабушки Ревы, — «Возвращайся домой, Рева! Уже поздно!"
«О, я совсем забыла показать тебе квартиру Брониуса Йодикиса!» — вдруг вспомнила Рева, — «Разве не ради этого вы пришли?»
«Кого, кого? Брониуса? Ах, да, да, ну конечно!" Казис тоже вспомнил, зачем он пришёл: «Но это можно сделать и в другой день. Завтра, например. Я зайду, чтобы передать, о чем я договорился с Альфонсасом. Нам нужно подыскать подходящее время для полёта.»      
«Почему ты оделась как на праздник?» — спросила Реву её бабушка Йента, когда та вернулась домой. — «И кто был этот уродливый гой, с которым ты сегодня разговаривала весь вечер?»   
«Его зовут Казис, бобе. Он военный пилот и офицер. Хочешь с ним познакомиться?»
«С кем?»
«С Казисом. Хочешь его увидеть?"
«Кого? Этого гоя? Конечно, я хочу его увидеть. В гробу, моя дорогая. В белых тапочках.»
«Бобе, нельзя так говорить о нем. Он очень хороший человек. Он настоящий джентльмен».
«Литовец и джентльмен? Ты еще молода, Ревеле, и ничего не понимаешь. Выбрось его из головы. Я больше не хочу слышать это имя. Обещай, что он никогда не переступит порог нашего дома.»