Путешествие Джо Часть 1 глава 4 эпизод 1

Эпизод 1
Грядет Чернобожие

    В тажбильской харчевенке звучала музыка: не весёлая и не грустная, не быстрая и не медленная, - паче всего сказать, странная. Впрочем, настолько странною она была, что и музыкой не всякий бы её назвал. Описывала-де быт домашний, дела-де хозяйские: потренькивала да поскрипывала, постукивала да позванивала, посвистывала да побряцывала – то с мотивом простеньким, то без мотива всякого. Играли её скоморохи, никому не ведомые, невесть куда и из каких краёв ехавшие, играли – дабы не смутить публику и монет заработать – тихо, без гонора; разве что мужик, который голосам животных подражал, не прочь выделиться был, - и по роли своей, конечно же, выделялся, - но оно и понятно: придавал своеобразие выступлению, на мысль о самобытности оного наводил. Едва ли кому-то из жителей Тажбила, славного певцами своими да музыкантами, пришлось бы такое по душе, однако… народу в харчевенке в тот вечер собралось немного и вовсе не желание отдохнуть и повеселиться собрало его, а думы мучительные и заботы, так что, велика ль разница, какая там музыка звучит: ненавязчиво лишь бы. Впрочем, нет-нет да и получалось навязчиво… И тогда уж кому-то возмущаться приходилось:
    - Эй там, потише! У меня свои овцы блеют – тут ещё овец не хватало!
    - Ишь раскудахтался, аки петух мой гонористый! Лучше бы играть научился…
    Что скомороха - подражателя не останавливало: сколько-то времени спустя он снова что-нибудь выдавал. Вероятно, по причине того, что не вполне собою владел.
    Но был среди посетителей мужик один (тоже никому неизвестный; вместе со скоморохами в Тажбил приехал), которому удовольствие всё это явно доставляло: и музыка, и разговор сельчан, и голосам животных подражание, и редкие, но забавные возмущения последним. Глаза его сияли, на заросшем лоснящемся лице ухмылка поигрывала. А на столе, за которым в одиночестве сидел он, долгий час только чаша с чаем стояла, - да и то: чай медленно в ней убывал. Потренькивая да поскрипывая, постукивая да позванивая, посвистывая да побряцывая – то с мотивом простеньким, то без мотива всякого, – в сытном разговоре людском, нотами тревожными изобилующем, да в красках пламенеющего в окнах заката вечер вальяжно для него проходил, и словно бы для него только – путника, как уже наверняка догадались вы, из далёкой Вальховы прибывшего, имя которого Молим.
    Но о чём же таком сельчане говорили, что герой наш рыбаком на рыбном месте себя чувствовал? А вот о чём:
    - Баба моя рассказала; я-то сам не видывал... Это посля того, как Лизаветка наша забредила… Верно думали все, что бред это, про собаку-то огненную, - ну, а как иначе-то, как поверишь в такое?! Так вот, собака в Вельветин дом бездомная забежала… откуда взялася – уже загадка! Не было у нас на селе никогда такой… рыжая, шерсть дыбом, морда злая, что у гиены. Не было, уж я-то знаю.
    - Да не было, ясное дело… Такую увидишь – не забудешь.
    - Вот! Бегает, значит, - говорит моя, - по двору чужому, как по своему, рыщет чего-то, хозяйкой себя чувствует… И часу не прошло после того, говорит, как дом Вельветин пламя объяло. Ну, то, как горел он, мы и сами видели. И то как пламя и дым изобразили большую огненную собаку над ним… Вот и думай нонче, чего дальше ждать. Может, это только начало было…
    - Вельветка с Лизаветкой – то не разлей вода, то враги заклятые…
    - Да не, давно уж нету вражды меж ними…
    - До сего дня не было, ежели точнее сказать.
    - Да уж… Третий пожар за неделю… пора бы задуматься. Раньше такого не было.
    - Всё аккурат перед приездом Джо началось…
    - Потише говори: он между прочим здесь сидит.
    - Да вижу, что здесь! Хоть громче и сто раз повтори – один чёрт, - не услышит!
    - Зря так думаешь… аль не знаешь, что уже разговаривать стал. Много, конечно, не говорит… но он и раньше-то не словоохотлив был.
    - А где ж гитарка-то его, а? Вот ни разу, мимо дома его проходя, не слышал, чтоб он играл чего-нибудь. А раньше-то постоянно!
    - На что намекаешь?
    - Да ни на что. Не знаю я… может, это не наш Джо вовсе! Подменили его как будто!
    - А я подумал было: с того света воротился…
    - Потише… «подменили» - не говори ерунды…
    - Ерунды… А как же тогда Вилли?! Уж он-то точно на себя не похож. Такой трудяга был! А ноне…
    - А ноне что?..
    - Ничего… уж который день ничего не делает...
    - Верно говоришь. Это после того, как захворал…
    - Вот на тебя погляжу, когда захвораешь… захочешь ли работать, хе… хе-хе…
    - Хворь его давно с него сошла…
    - Прежде он жену свою боялся, а теперь, видно, перестал: нечто новое в голову ему стукнуло.
    - Чай, хорошо стукнуло.
    - Вот и говорю: подменили будто. Не узнаю его, совсем не узнаю...
    - Но к Джо это не относится: только что не музицирует…
    - Ещё про Вилли скажу. Так во время хвори потел, что всюду вода ему мерещилася. А на следующий день что было?..
    - Что… ливень прошёл…
    - Совпало просто…
    - И двор Марэськи затопило, чего быть никак не могло. Тоже совпало по-твоему?..
    - Только Марэську и затопило. Да так, что и в доме вода стояла…
    - Вилли по Марэське сохнет, я так подозреваю… сохнет, но молчит, ни малейшего намёка на то не подаст.
    - Так может и не сохнет вовсе, откуда ты знаешь?
    - Говорю же: мне так кажется.
    - Только ещё сплетни осталось разводить… кажется, не кажется – молчи лучше. Вилли и так досталось… до сей поры не помнит, как мы с ним в прошлом годе крышу чинили и как я с той крыши чуть не грохнул… Вилли меня тогда спас… ежели бы и жив остался, так весь переломанный бы лежал. Так что не надо нам твоих «кажется» и «не кажется»!
    - Да я ничего дурного и не…
    - Дед корову доит! – было объявлено меж делом очередное произведение.
    - Эй, а почему не баба?.. – один из участников разговора над скоморохом подтрунил.
    - Дед! – строго повторил музыкант и за дело взялся: тренькать да по-коровьи мычать.
    - Джо бы показал им, как играть надо… Эх…
    И тут Молим разговор их прервать решил:
    - Чем музыка-то вам не угодила? Как по мне: необычайно хороша, от жизни не оторвана, шо редкость больша!
    - А ты кто будешь? – мужики с подозрением встречный вопрос ему задали.
    - Издалече я. Кулакаем звать, - ответствовал им Молим, придумавший себе имя.
    - Вот, Кулакай, и слушай её там, откуда приехал. А у нас на селе, чтоб ты знал, мальцы лепше сыграют.
    - Лепше-то, может, и лепше. А то не лепше, не плоше, а проще. Но я вот вам шо сказати хочу… Знаю не понаслышке, шо в селе вашем происходит, и не в нём одном, - по всей Баланхории-матушке, а, может быти, и за нею… Время, чай, иде, - да иде в обратну сторону, да, глядиши, ускоряясь…
    - О чём ты… как там тебя… Кулакай, говоришь?..
    - Говорю, шо знаю. Могу и вам рассказати…
    Переглянулись мужики. Подозрителен им незнакомец этот, доверия не внушает. Но кто бы ещё им объяснение их бед предложил?
    - Ну так сказывай!
    - Ежели вправду есть, что сказать…
    - Давай уж, выкладывай, что знаешь!
    Расплылся в ухмылке Молим: удовольствие от происходящего и от возрастающей роли своей в нём получал он необыкновенное; не сомневался в том, что час его настал. На сцену поднялся к музыкантам и жестом повелел им перестать играть. Но те и без жеста смолкли: их тоже любопытство разбирало, что ж такого сказать здешнему люду загадочный их спутник собирается?
    - Чернобожие грядет… грядет Чернобожие! – в наступившей тишине первые и страшные слова его прозвучали и многократно в умах людских повторились. Слова, после которых и закат сразу отгорел; пришлось лампы зажечь.
    - Чего?..
    - Вы это слыхали?.. Что он такое говорит?..
    - Часом сам не захворал ли?.. Чернобожие… хе-хе, надо ж так…
    - А может чернокожее? Есть тут у нас и такие… ха-ха.
    Но ясно было Молиму: простые эти люди, говоря так, тревогу от себя отводят; веселиться пытаются – тогда как время страха великого и великих перемен неумолимо близится.
    - Так хотите вы правду услыхати али нет? Ежели нет, пойду – не больно-то мне надо вам её говорити…
    - Да пусть продолжает.
    - Да на чёрта нам его слушать?! Речь у него странная, как будто даже не людская речь…
    - Я за то, чтоб его выслушать, хоть он мне и не нравится.
    - Продолжай!
    - Что это ещё за Чернобожие?
    - Сперва на мой вопрос ответити попрошу… - говорит Молим, и паузу, ход разговора замедляющую, выдерживает.
    - Не тяни! Что за вопрос?
    - Самый простой. Где мы с вами находимся? Где… мы живем? – говорит Молим, распростирая руки.
    - Ну, ясно, пустая трата времени…
    - Сумасброд какой-то…
    - Хе-хе, да я сразу это понял.
    Но кто-то таки ответил Молиму:
    - Тажбил это, ежели ты не знал али забыл! Хотя это только мы тут живём, а ты – нет!
    - Плохо меня слушаете, - Молим говорит. – Неужто про это спрашиваю?
    - А что тебе ещё сказать?.. Ну, на земле живём…
    - Ужо лепше, но ешо не то… мало ешо, недосказано, - Молим говорит.
    - В мире огромном средь тысяч планет живём мы с тобой всего сотенку лет, - пропел и проиграл на воображаемой гитаре некий сельчанин молодой.
    - Земелька да звёздочки – божии косточки, хе-хе… Близко, но смысл не тот, - Молим говорит.
    - Не ведаем мы, к чему ты клонишь. Отвечай сам на свой вопрос!
    - Говори – не темни!
    Но тот же молодой сельчанин нашёл, что сказать:
    - В Боге живём! Об этом, что ль, молвишь?
    - Сообразительный ты, малый. Так, об этом. Но за вас доскажу: в мёртвом Боге… в теле мёртвого Бога мы все живем.
    Кто-то присвистнул, кто-то звук «а» задумчиво протянул, после чего произнёс:
    - Ну, как я и говорил… сумасброд!
    - Мы в живого-то Бога не верим, а он нам про мёртвого…
    - М-да…
    - Потому одни люди и верют в него, шо мир – это Бог. А другие не верют – потому шо мёртв он.
    - С чего это ты взял? Ежели и Бог… как выведал, что он мёртвый?
    - А ты, Филонька (кажется, так тебя величали), представи себе, шо один ты существушь, шо окроме тебя нигде никого.
    - Это как?..
    - А так. Глаза закрой и представи… хорошо представи… Шо же будешь делати ты в таком одиночестве страшном?
    - Умереть решу?
    - Это ты мне, Филонька, ответ дай.
    Тот, который Филонька, в ответ лишь глазами захлопал.
    - Оно ведь всё просто. Умер Бог – от мысли о полном и вечном одиночестве своем. Взорвал сам себя мыслею этой. Умер – шоб жизнь множеству дати. Все мы черви в медленно гниющем и расползающемся теле божьем. Потому и нету справедливости в мире, и смерть, как и страдания, случайна завсегда.
    Но оттого, шо человек всё выглянути из тела божьего пытается, происходят все беды и несчастия его. Нужда в вечной жизни зреть вверх его заставляет. А там, наверху, ничего-то нет… лише память о вечном одиночестве Бога. Так-то. С избытошной памятью землю человек забывает и однажды так станется, шо вовсе забуде. Вот во гневе на человека и родила земля-матушка Чернобога. Родился он, шоб её защитити. А шоб её защитити, надобно человека избытошного ума лишити. Укоротити надобно память человечью, шоб в беспечные игры свое не играл.
    - Чего?..
    - Что он несёт?..
    - Эй, хватит уже! Не желаем больше это слушать!
    - Ты, Кулакай, паче домой поезжай да землякам своим сказки рассказуй!
    - Хе-хе, - усмехается Молим. – Меня-то можете не слушати. Но скоро и вас хворь коснётся…
    - Так что же это за хворь?! – не выдержал какой-то сельчанин, и всем вдруг тревожнее от отчаянного возгласа его стало.
    - То-то… поняти, шо за хворь, не можете, зато мои слова за сказку принимаете… - говорит им Молим. – Шоб человеку глаза на мир открыти, надобно сперва закрыти их… на лишнее закрыти.
    - Не надо было ему слово давать! Сумасброд он как есть, и нас с ума свести пытается!
    - Хворь вас с ума сведе (как Вилли свела, как Лизаветку), но так лучше для вас буде. Для всех лучше буде. Видели вы их?.. Вилли-то вашего и Лизаветку видели? Неужто вид несчастливый имеют?
    И тут отчего-то притихли все.
    - То-то. Человек – есть червь, но быти червём не зазорно. Таковыми рождены мы в мёртвых телесах божьих. Куда горше быти паразитом, убивцею земли-матушки. А у людей, умом живого Бога наделённых, от безысходности один исход: друг друга через силу затоптати и землю заодно. Так-то – ежели этого не изменити. Чернобожие грядет… грядет Чернобожие! Понятнее говорити не умею, но, говоря, не темню.
    Породив бурю в умах людских, сошёл Молим со сцены. За столик свой вернулся – чай допивать. Тот, который Филонька, о чём-то заговорить с ним попытался, прояснить что-то хотел, но не тут-то было: Молим (что бог весть какое объяснение имело) в ответ лишь молча в глаза ему глядел, и взгляд его… не то что холодным – волчьим был, и ухмылка на лице его больше не играла.
    - Надо же, только что речи пламенные вёл, а нонче в себе замкнулся… будто и не говорил всего этого, - делился после Филонька впечатлением с мужиками, а те, думами тяжёлыми обременённые, прерывисто шушукались о чём-то. «Оркестр», понимая неуместность свою, молчал. Чуть погодя музыканты уходить собрались. Молима с собою позвали, но тот и им ничего не ответил.
    Спустя каких-нибудь полчаса в харчевне только двое остались: Молим и Джо. Сделал Молим последний глоток чаю и за стол к старику пересел.
    - Слыхал я, шо вернулся ты, откуда не возвращаются, - говорит ему. – Почему-то, на тебя взглянув, подумал, шо так оно и есть. Но расспрашивати не стану… Ты, старик, должно быть, всех на селе знаш; спросити у тебя хочу… женщину ищу одиноку, Аишею звати – родня она мне.
    - Как же, - отвечает, не задумываясь, старый музыкант, - знаю. Что-что, а имя её навсегда запомнил...
    - Так расскажи, где живе…
    Смахнув со лба испарину, молвит Джо:
    - Отчего не рассказать… только пойдёшь ли к ней?..
    Заухмылялся Молим, мысль старика разгадать пытаясь.
    - Давно не виделись… баба-огонь, ты про то? Но меня, чай, вспомнит, хе-хе…
    Вновь смахнул испарину Джо; головою, будто отрицая что-то, покачал, и говорит:
    - Рассказывать долго, показать проще будет.
    И оба встали после того и ушли – из тусклого света харчевеньки в воцарившуюся за окнами темень.