В музее

В МУЗЕЕ
(автоперсифляж)


МОЛОКО ПЕРСЕФОНЫ

В канун Рождества проснулся поздно, после одиннадцати. Точнее – в одиннадцать часов одиннадцать минут. Нехорошее время для пробуждения. Колючие эти единицы на моих электронных часах предвещали недоброе. Хотя, что может быть хуже того, что уже случилось? Я постарел, одряхлел, жизнь больше не горела, не светила и не радовала, а тлела… остаток моего мира висел на тоненькой ниточке, раскачивался как паучок на ветру и готов был в любую минуту провалиться в тартарары.

В спальне было холодно и сыро. На стенах то и дело появлялась зловещая черная плесень. Я соскребал ее ножом, мазал стену керосином, сушил феном, красил, но это мало помогало.

Еле встал. Болели шея и суставы, тянуло и ныло в животе, кололо и резало в коленях и где-то у позвоночника. Боли гуляли по моему телу свободно и бесцельно, как туристы по Колизею и уходить не собирались. Хотел было написать банальность – «старость не радость», но вспомнил одну мою родственницу, повторявшую эту мантру раз по десять за пятиминутный телефонный разговор, и писать не стал. Ну ее к лешему. Вспомнит меня и начнет названивать с того света. 
Подошел к широкому, давно не мытому окну в спальне, выходящему на громадный двор, ограниченный десятью одиннадцатиэтажными бетонными прямоугольниками, осторожно его приоткрыл, глотнул холодного воздуха, пахнущего марганцовкой и одеколоном, посмотрел на давно надоевшую матрицу окон и неожиданно вспомнил свой сон. Не весь сон, а только маленький его отрывок.

Гуляю я по роскошному музейному залу. Колонны, арочки, лепнина, старинная мебель с интарсиями, витражи. Крыша сделана из ажурных стеклянных полукружий. На стенах висят картины в стиле маньеризма. Распятия с изящным Аполлоном-Христом, святые, побежденные бесы, геркулесы и омфалы, серьезные мужчины в черном с печальными глазами, распаренные матроны в дорогих платьях, их пухлые дети и бесконечные, похожие на гувернанток или гетер мадонны с лебедиными шеями и вызывающими нечистые мысли младенцами.
Символический пейзаж на заднем плане. Гора символизирует то, пальма – сё, а море – это.   
Мимо меня пробегает покойный Нуриев в балетной одежде. Прыгает, прыгает. Крутится. Вздымает и вздымает выразительные мускулистые руки. Парит… Приземляется – удивительно мягко. Оглядывается, пристально и зло смотрит на меня, а затем кидается на стену, прямо на картину, изображающую Страшный суд. Там он мгновенно преображается в демона-мучителя с козлиной мордой и рогами, поддевает багром трясущегося грешника и прыгает вместе с ним в адское пламя.  Прежде чем Нуриев окончательно исчез из виду, я успел помахать ему рукой. А он погрозил мне указательным пальцем с длинным острым когтем. 
В центре зала на невысоком прямоугольном постаменте стоит старая, коротко подстриженная, дородная женщина. Обнаженная выше пояса. Увесистые ее груди похожи на музыкальные юлы моего советского детства. От них исходит мелодичный гул. 
Метров пяти ростом дама. Вокруг нее – свита, с десяток атлетически сложенных юношей в набедренных повязках и с копьями в руках. Команчи? 
Что это за дама? Экспонат? Есть такая мода в современном искусстве – ставить или класть на музейный пол громадную гиперреалистически сформованную нагую фигуру жирного старика или старухи из стеклопластика. Художники, выставляя подобные чудовища, эпатируют публику, наслаждаясь вседозволенностью, купленные на корню критики подгоняют их под быстро ускользающую злобу дня, с невероятной ловкостью высасывая из пальцев концепции и интерпретации, галеристы, тихо посмеиваясь, подсчитывают барыши, а посетители музея жадно глазеют на скрытые обычно от посторонних глаз дряблые половые органы и морщинистые лица размером с таз с ничего не выражающими искусственными глазами и бровями из лошадиного волоса.   
Нет, не экспонат. Вполне себе живая старуха. Только исполинская. И спутники ее тоже живые. Подняли копья… могут и продырявить.
Дама на постаменте смотрит на меня проникновенно и говорит каркающим осиплым басом: Приходи сегодня в музей Боде, Гарри, у нас тут гала-представление. Специально устраиваем для таких как ты, отчаявшихся фрилансеров. Искупаем тебя в семейной ванне. Позволим тебе пощупать нежные груди послушниц и монахинь. Насладишься мягкой шерстью черного козла. Отведаешь небесного бланманже. Язык проглотишь от удовольствия, недотепа…
Старуха хохочет, громко хлопает в ладоши, взлетает и парит в музейном зале как дирижабль, ее спутники кружатся вокруг нее как трутни вокруг пчеломатки.
Откуда-то сверху на меня обрушивается голубой теплый водопад, я испытываю давно позабытое детское блаженство.
Тут мое воспоминание прерывается. Ничего дальше не помню. Хотя и подозреваю, что самое интересное началось потом, после моего свидания с Нуриевым и женщиной-дирижаблем.
Нежные груди послушниц? Мягкая шерсть черного коза? Бланманже?

На завтрак поел овсяной каши со свежей перуанской малиной. Выпил полстакана кипяченой воды. Принял таблетку от «легкой деменции». Гинкго. Вроде бы помогает. А может и нет, откуда мне знать. В голове моей давно висит желтоватый липкий туман, руки трясутся, забываю имена, мысли перестали прыгать как кузнечики, они теперь ползают как гусеницы… и часто застывают, так и не дойдя до пуанта, на душе непреходящая тоска, прерываемая только редкими вспышками ярости.

К снам я отношусь серьезно. Ценю их больше своих дневных фантазий. Ведь сны посылает мне кто-то другой. Так утверждает мой внутренний голос. А я к его словам прислушиваюсь, других собеседников у меня нет. Но даже если он лукавит, и сны посылает мне мое собственное подсознание, то бишь я сам – то это все-таки не тот «я», который мне так хорошо известен и каждый раз ужасно осточертевает к вечеру.
Поэтому – решил съездить в музей и во всем разобраться на месте. Да и бланманже хотелось отведать. (Какое бланманже в музее Боде? Спятил, кретин?)
Да, да, мне так хотелось отвлечься от бесконечных новостей об изнасилованных, сожженных, расстрелянных, разорванных ракетами, бомбами и дронами людей.
Фон нашей жизни сейчас так ужасен, что даже шерсть черного козла представляется чем-то приятным. Не говоря уже о грудях послушниц и монахинь в семейной ванне.

Сон? Не уверен, что это был обычный сон.
Прогулка по музею… по несуществующему, призрачному музею… путешествие по метамирам – очевидная метафора внутренней жизни. Особенно часто нас заносит в два мира, в зал страхов и ужасов, там материализуется и случается то, что мы больше всего боимся, и в зал исполнения наших тайных желаний. Иногда обе эти сферы непостижимым образом соединяются или слипаются, превращаясь в одно многосложное пространство.
Уже в детстве я понял, что моя истинная жизнь будет проходить не на юго-западе брежневской Москвы… не в школе за универмагом, не в МГУ, где я учился и работал, даже не в кооперативной квартире, в которой жил вначале с первой моей женой, потом со второй и с дочкой, а в этом реально не существующем, но страшном и желанном мире-оксюмороне. В фатально противоречивом абсурдном лабиринте, по которому мне придется бегать туда-сюда под лающий гогот целой стаи минотавров.
Нет, это видение не было сном, лабиринт звал меня, призывал явиться на место последней радости и казни. И я не мог его ослушаться. Хотя и не был до конца уверен в том, что это мой лабиринт зовет меня, а не тот, заповедный ирргартен, в котором обитают мои герои.

Поездка в музей Боде для меня не очень обременительна. Если конечно по дороге не происходит что-то скверное. Трамвай не ломается, демонстранты-леваки не блокируют улицу, и марсиане не приземляются.   
Полчаса на трамвае, прямо от дома, потом небольшая прогулка по набережной Шпрее – и вот передо мной он, красавец музей. С полукруглой архитектурной мордой и в медной шапочке с эллиптическими отверстиями. Вход для таких как я – свободный. Грундзихерунг.   

Перед тем, как выйти из квартиры, – осмотрел все три комнаты, в которых прожил с покойной женой двадцать восемь лет. Долго? Ну да. Только пролетели они как поезд-экспресс мимо одинокого пассажира на подмосковной платформе. Потому что писал, жил в тексте… наслаждался выдуманным миром, а реальную жизнь проворонил. И вот… нет больше никого. Один. Один на один с моими литературными героями. А это та еще публика. Хорошо еще, что они заняты своими делами, и до меня им дела нет. А не то… они пострашнее индейцев с копьями, потому что слеплены из знакомых или близких мне людей. Из моего прошлого. И из меня самого. Знают, куда кидать копье.

Внутренний голос шептал: Ты сюда больше никогда не вернешься, простись…
И, хотя он всегда перед отъездом шепчет мне что-то подобное, перед глазами само собой появилось воспоминание. Старенькая моя жена сидит в кресле и кашляет. Маленькое ее тело конвульсивно изгибается в борьбе за воздух, за дыхание.
Погладил кресло. Там, где обычно лежала ее рука. Не выдержал, раскис, заплакал… но потом сумел-таки взять себя в руки. В последний момент перед тем как шагнуть в пропасть.

Вышел из нашего дома мышиного цвета. Металлическая дверь за мной противно клацнула прощальным аккордом. Как всегда, поразили вонь от выхлопных газов и мусор на улице. Ничего не поделаешь, третий мир.
Входящий в подъезд жилец с десятого этажа, молодой сомалиец, посмотрел на меня безразлично, как на валяющийся на асфальте окурок, на мое вежливое приветствие не ответил.
Медленно пошел к трамвайной остановке, стараясь успокоить трепыхающееся в груди сердце. Спасибо небесам и ангелу хранителю, удалось.

В трамвае сел на удобное широкое сидение и задремал. Старался как можно реже открывать глаза, чтобы не видеть пассажиров, прохожих, дома и рекламные плакаты на берлинских улицах. Все это, кроме детских лиц, давно вызывало во мне рвотные позывы.
Да, да, господа читатели, вы имеете право на все нелестные эпитеты по отношению к моей персоне, которые пришли вероятно сейчас вам в головы. Но и я имею право быть тем, кто я есть – эмигрантом-антигероем, хроническим мизантропом, расистом, брюзжащим стариком, ненавидящим к тому же вслед за дядюшкой Вольфом, столицу Германии, ее жителей и ее архитектуру. И старую, имперскую, и новую – бездарную восточную, и послевоенную западную, тоже бездарную, но на другой лад.

И получасовая поездка с закрытыми глазами в трамвае, и прогулка по набережной Шпрее окончились вопреки логике этого рассказа благополучно. Я дотащился до музея. В кассе мне дали бесплатный билет. Кассирша, вручая мне бумажку, улыбнулась как пантера, обнажив длинные красноватые клыки, и промурлыкала: Хорошо, что вы приехали, Гарри! Представление еще не началось. Встречаемся как всегда у статуи Венеры Провансальской. Той, с виноградными кистями. В Эдемском саду. Оттуда пойдем в термы, чтобы согреться и смыть с себя яды этого проклятого города. Впрочем, вам не обязательно гулять по музею с группой. Я слышала, вы предпочитаете одиночные прогулки. Для таких как вы мы приготовили несколько особых сюрпризов. Постарайтесь не сойти с ума. Да, еще одна мелочь: Его королевское высочество принц изволил передать вам этот кулон. Наденьте на шею и не снимайте. Он защитит вас от… и принесет вам счастье. 
Кассирша сверкнула оранжевым бездонным глазом и соблазнительно высунула изо рта маленький синий язычок. Облизала им узкие сухие губы и усики над ними.
Я кивнул, стараясь подавить в себе желание спросить ее о бланманже.
Кулон повесил на шею. Это был небольшой овальный опал в скромной оправе на серебряной цепочке. Переливающийся желтым, розовым и зеленым огнем.

Счастье? Мне бы пожить хоть денек без этой тоски, разъедающей душу как кислота. Хоть часок. Я думал, принц давно меня забыл. Или не хочет иметь со мной дело. После той дикой истории в конюшне герцога, закончившейся скандалом. А тут – кулон с опалом. Да, помню, опалы безумно любит его конкубина Лоретт. Неужели он взял этот камень у нее? Зачем? Что ему от меня надо? Неужели во мне осталось что-то, что может представлять ценность для другого человека? И не просто человека, а принца, обладающего влиянием и капиталом, настоящего магната. Или дело вовсе не во мне, а в моих текстах? Точнее – в одном моем герое, с которым принц возможно захотел встретиться?
Внутренний голос тут же начал ехидничать: Не обольщайся, Сервантес! Не строй воздушные замки из гнилой соломы. Ты сам – постаревшее больное чудовище, ветряная мельница без муки, динамо, а твои книги – никому не нужная макулатура. Позорно устаревшая и с амбициями. А герои твои…
– Заткнись наконец!      
 
Аккуратно сложил куртку, вязаную шапочку, шарф и перчатки в стопочку и положил ее в закрывающийся на ключ шкафчик камеры хранения. Внутренний голос конечно и тут не смог промолчать: Зазнался после подарка принца? Кстати, зря стараешься, барахло это тебе больше не понадобится. Музей сожрет тебя с потрохами. Вместе с твоим опалом. Хи-хи.
– Пошел ты знаешь куда.
– Отлично знаю… но сейчас гораздо важнее то, куда ты сам направишься.
– Куда, куда, сам видишь куда, для начала в купольный зал с фиолетовыми колоннами и круглыми лестницами, ведущими в буфет, и конной статуей, не помню кого. Да, да, в этот зал, куда же еще? Посмотри, как хорошо видны отсюда задница и яйца коня.
– Это статуя Великого курфюрста, копия работы Андреаса Шлютера, невежа. А теперь посмотри-ка еще раз повнимательнее, на зал и на статую. Ничего не замечаешь?
– Замечаю, замечаю. Не надо орать у меня в голове. Дай осмотреться.
Голос не даром бил тревогу. Круглый купольный зал – прямо на моих глазах – превращался из светлой ротонды в сумрачную базилику, увенчанную готическими сводами. А массивный бронзовый Великий курфюрст – уменьшившись в размерах – в адского грифона. Рогатого и крылатого. Явно готового спрыгнуть с пьедестала и разорвать меня на части. Кроме того, из зала исчезли статуи Юпитера, Геракла и других классических персонажей, но появились статуи неизвестных мне темных богов и богинь.   
Как попасть в Эдемский сад, я не знал. От него у меня осталось только смутное воспоминание. Похожее на воспоминания от картин Клода Лоррена.
Никогда не понимал, как человечество смогло полюбить после всех этих чудес грубых мазил импрессионистов и прочих профанаторов…
Видимо и мастерство, и чудеса, и совершенство – тоже постепенно осточертевают.
Решил побродить по первому этажу, надеялся на то, что ноги сами приведут меня к Венере Провансальской. С виноградными кистями или без. Ну, или куда-нибудь еще. Поближе к ваннам с послушницами и бланманже.

Направился в зал, где хранились работы Шлютера с крыши виллы Камеке. Нептун. Амфитрита…
Зал этот сохранил свою продолговатую форму, остался широким и высоким коридором. Только стены его лишились окон, а потолок – мягких эллипсоидальных арок. Пропали некрасивые плоские псевдоклассические колонны, всегда лишние розетки, исчез мраморный пол. На его месте появился пол из твердой глины. На этом полу стояли на круглых постаментах высокие скульптуры из мерцающего желтоватого камня… беременные обнаженные женщины средних лет с воздетыми руками. Кто они? Неужели монахини или послушницы?
Не смог удержаться, осторожно погладил одну из них внизу живота. И тут же услышал голос, исходящий из ее каменной утробы: Сколько раз тебе говорили, Гарри, не трогай музейные экспонаты, а ты опять за свое. Сам знаешь, маркиз не любит наглости и амикошонства. Может и руку оторвать.

Нервно отдернул руку, вежливо извинился и дальше пошел. Меньше всего мне хотелось бы повидаться тут с маркизом или с кем-нибудь из его людей. Воспоминание о нашей последней встрече – в Ватиканских гротах, где я чуть не умер от клаустрофобии, до сих пор не стерлось в моей памяти, хотя это и произошло лет сто назад.

Вот и базилика. Раньше я ее обычно проходил, не задерживаясь у предметов искусства… ну разве что делал небольшую паузу у чудесных бело-голубых майолик флорентинца Андреа Делла Роббиа, вспоминая свои юношеские мечты о собственной керамической мастерской, в которой я бы изготавливал и обжигал фигурки полудемонов-полулюдей-полумеханизмов. Я хотел иметь мастерскую, на стенах которой висели бы подобные фигурки. Чтобы играть с ними как с куклами, разыгрывать эротические и страшные истории. Что-то подобное я делал со своими героями в своих рассказах…
Да, да, майолика. Фаянс. Новое тело для воскресшего Христа, для умершей когда-то Богоматери.
Как чувствуют они себя – в керамической оболочке?
Что есть на самом деле Воскресение?
Воскрес и опять стал человеком? Чтобы еще раз умереть? Это дурная бесконечность. Воскрес и стал белой обожженной глиной, обработанной мастером и покрытой глазурью.   
Бессмертие…

Мы вновь стоим на карачках перед идолами. И не слушаем больше Нагорную проповедь, а истово кричим хором: Велика Артемида Эфесская!
И вся наша новая цивилизация, все общество потребления – не что иное как новый храм этой богине. В нем все и знакомо, и понятно, и правильно.
А христианство… чем оно было?
Как можно строить храмы-колоссы проповеднику, который говорил: Войди в комнату твою, и затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне…
Как можно устраивать многочасовые службы Христу, который специально клеймил многословие. Бесстыдное, пустопорожнее, существующее для порабощения тела и духа прихожанина попами. Очевидно извратившими в угоду церкви и сами Евангелия. Чуткое ухо слышит в евангельском повествовании слово Христа, слышит и вставленные в него как вставные зубы тирады жадных до власти первосвященников.
Как можно было именем Спасителя… завоевывать… жечь… преследовать…
Внутренний голос не мог не уесть: Как недальновидны твои слова… Ты же знаешь, никакого христианства не было бы и в помине, если бы люди вроде апостола Павла не построили бы церковь. Организацию. Позже превратившуюся в грандиозную машину принуждения. Люди иначе не умеют. Хи-хи.
– Скажи мне, что я должен сделать, чтобы ты заткнулся?
– Как будто ты это не знаешь. Разбегись и треснись башкой о мраморную стену.
– Спасибо за совет.
– Всегда к твоим услугам.    

Раньше базилика была пуста, просторна, светла. Теперь она потемнела и наполнилась публикой. За невысоким круглым ограждением сидела по-турецки громадная пластиковая женщина. Стеклянные ее зрачки вращались. Голова, руки и ноги – неприятно шевелились. Из ее ушей, рта, из сосков ее грудей и из ее уретры лилась пенящаяся жидкость, напоминающая молоко. 
Кто эта женщина-фонтан? Неужели Артемида Эфесская? Или та самая Венера? Персефона?
Сотни людей, посетителей музея, молча боролись друг с другом за ее молоко.
Слышно было сопение, крики, вздохи, всхлипы.
Люди отталкивали друг друга, пинались, дрались. А дорвавшись до вожделенной жидкости – жадно ее глотали, мыли ей глаза и уши, втирали в кожу.
Похоже, они фанатично верили в то, что молоко это – средство от всех болезней, омолаживающее тело, дарящее вечную жизнь. Иначе их безумное поведение нельзя было объяснить.
Поддавшись всеобщему порыву, я грубо оттолкнул нескольких стоящих передо мной женщин и мужчин, пролез между ними, подпрыгнул, дополз по плечам и головам до грудей женщины, из сосков которых брызгало молоко, жадно глотнул его и вылил себе на голову несколько пригоршней. На вкус оно было похоже на медовуху, алкогольный напиток, который я попробовал много лет назад во время путешествия в Суздаль. Сладкое и хмельное.

В следующем зале посетителей не было.
Раньше тут была выставлена позднеготическая пластика Южной Германии. Обычно я подолгу простаивал здесь рядом с вырезанными из дерева «Четырьмя апостолами» Рименшнайдера, его же «Битвой святого Георгия с драконом» и «Явлением Марии Магдалине воскресшего Спасителя», а также фигурой страдающего Христа Эразма Грассера.
Сейчас же тут не было ничего подобного. На стенах висели большие картины с изображениями непонятных сложносоставных демонов. Мужчина с шкафом вместо туловища. На его голове помещалась еще одна голова, маленькая, но с большими ушами, похожими на крылья летучей мыши. На другой картине была изображена гуляющая по бульвару с колясочкой женщина с тремя ногами и щупальцами вместо рук. Ее голова была похожа на дольку чеснока, нос отсутствовал, а пасть была усеяна зубами. В коляске вместо младенца лежал ухмыляющийся робот-идиот.      
В середине зала стояла модель христианского храма. Высокая, почти до потолка. Или это стоящая на задних лапах гигантская рептилия? Обошел модель и нашел низенькую и узкую дверку, ведущую внутрь. С трудом в нее протиснулся.
И очутился в замкнутом пространстве… в странном месте…
Нет, назвать это пространством или местом нельзя. Я не знаю, что это было такое. Желудок людоеда? Гнездо дракона? Вагина лесбиянки?
Красные, влажные, покрытые слизью стенки; потолок и пол колыхались, вибрировали, грозили схлопнуться. Пахло невыносимо. Хлором и кровью.
У меня началась паническая атака. Я с трудом сдерживал себя. В отчаянии тер пальцами опал в кулоне. Умолял богов пощадить меня.
– Ради чего тебя щадить? – спрашивал голос извечного прокурора.
– Может быть, напишу еще что-нибудь хорошее.
– Сам-то веришь в это? Время твое прошло.
– Мое время еще не настало. Когда-нибудь эти безмозглые существа, уставившиеся в смартфоны, начнут опять превращаться в людей. Тогда и я буду востребован.
– Ишь ты как заколбасил, Савонаролла…
 
Слава небесам, я не забыл, где находилась та самая дверка. Открыл ее и бросился в узкий проход. Вырвался на волю.
И оказался… нет, не в том зале музея, где прежде были выставлены Рименшнайдер и Грассер, а в небольшом уютном театральном зале, состоящем только из партера и сцены. Я сидел в кресле в седьмом ряду. Театр был полон. Невидимый оркестр играл незнакомую мне бравурную музыку.

Многие зрители носили пышные парики, пахнущие помадой, почти все они были одеты в дорогие карнавальные костюмы, имитирующие французскую придворную одежду 18-о века. Некоторые мужчины носили карикатурные маски с носами Сирано и шпаги. Недалеко от меня, впрочем, возвышался как кремовая гора турецкий султан в немыслимом тюрбане, похожем на яйцо тираннозавра, и с двумя кривыми кинжалами на поясе. Спутница его изображала Мадам де Помпадур. Недалеко от этой гротескной парочки сидел, посверкивая золотым шитьем, не менее гротескный Людовик XV со своей дамой, оказавшейся при внимательном рассмотрении юношей-пажом.       

Вместо люстры на потолке висел на цепях тяжеленный жернов. За партером, там, где в обычных театрах располагается амфитеатр – находилось целое собрание орудий пыток. Колесо, Железная дева, дыба…
Стены театра украшали картины в стиле Фрэнсиса Бэкона с изображениями сатанински оскаливающихся епископов и кардиналов.

На сцене установлен высокий, грубо обструганный, деревянный крест, на котором распята обнаженная пожилая женщина с отвислой грудью и выпирающим животом. Руки и ноги ее не были прибиты к кресту гвоздями, а привязаны к нему толстыми веревками. Пятки опирались на небольшую горизонтальную планку. Женщина непрерывно сквернословила и плевала на зрителей первого ряда, которые не оставались в долгу.

В глубине сцены виднелась виселица, на которой висели семь механических кукол, изображавших повешенных нагих женщин, видимо ведьм. Куклы эти комично тряслись и дергались. Рядом с ними ходил туда-сюда лысый, безносый, но бородатый шут-палач в красном плаще и красных сапожках и зверски хлестал куклы плеткой. После каждого удара он делал неприличный жест и громко пускал ветры. Зрители что-то кричали ему по-французски. Я не понимал, что.
– Они призывают его хорошенько отделать плетью по филейным частям старую чертовку на кресте, любительницу маленьких мальчиков и отравительницу – произнес сидящий правее меня гость в малиновом кафтане… с удивительно породистым лицом, показавшимся мне знакомым.
– Спасибо за объяснение. Извините, мы с вами уже встречались? Не могу вспомнить, где, когда. 
– Неужели ты ничего не помнишь, Гарри? Мы познакомились в начале тридцатых годов в шикарном парижском борделе, украшенном фресками ван Донгена.
– Эээ… В Сфинксе… на Монпарнасе?
– В нем самом. Я заходил туда несколько раз по делу. Некоторых моих клиентов можно было застать только там. Их находили потом в отдельных кабинетах… с перерезанным горлом. Или повешенными. Каждому свое. А что ты там делал, лучше тебе вспомнить самому. Мне ты, пожалуй, не поверишь, если я все тебе расскажу, и вообразишь черт знает что. Ты опасный человек, Гарри. С тобой надо быть осторожным.
– Я опасный? Чушь городите, господин хороший. Вы вообще кто? Киллер?
– Ты так меня и не узнал?
– Нет.
– Ну хорошо, начнем с начала.
– Валяйте.
– Ты знаешь, где мы сейчас находимся?
– Знаю. В музее Боде в Берлине.
– Прелестно. В этом случае нам не о чем говорить.
– А по-вашему, где?
– По-моему? В нигде. Во дворце монсеньора. 
– Ага… Узнаю ваш стиль. Маркиз звал вас кажется шевалье? Это вы изволили слепить меня своим перстнем?

Он не успел ответить. Неожиданно для нас театр развалился как карточный домик. С треском и хрустом.
Все исчезло, исчезли распятая и виселица, палач и шевалье, и публика, а я сам оказался в большой мраморной купальне, устроенной в просторном музейном зале. Семейная ванна?
Один. Голый. Блаженный. С опаловым кулоном на груди.
Проплыл в теплой голубоватой воде несколько раз от одного конца купальни до другого. Нырнул. Купальня была около метра глубиной. Дно подсвечивалось снизу.
Купальня в музее. Бывают же чудеса на свете!
Как будто для того, чтобы утвердить меня в этой мысли – купальня вдруг заполнилась прекрасными женщинами всех возрастов и цветов кожи.
Они плавали, мило хихикали, плескались, гонялись друг за дружкой, дурачились…
Некоторые подходили ко мне, и я осторожно трогал их за груди, теребил указательными пальцами розовые соски. 
Послушницы и монахини? Или работницы Ле-Шабане? Громадные девицы с Ораниенбюргерштрассе выглядят иначе.
Но что это? Как в страшном сне женщины начали превращаться в злобных фурий. Набросились на меня, начали царапать, кусать, бить. Чуть не оторвали мне нос, уши и гениталии.
Как ошпаренный выскочил из купальни, мгновенно превратившейся (так часто бывает в семейной жизни) из рая в ад, и побежал как затравленный заяц к ближайшей двери. Воющие мегеры кинулись за мной.
В последний момент успел захлопнуть дверь и защелкнуть задвижку.
С той стороны двери доносились шип, брань и зубовный скрежет.

Огляделся. Интуитивно поискал глазами столик с тарелочкой бланманже. Не нашел.
Стены этого зала были увешаны еще более странными изображениями, чем в зале позднего германского средневековья. Не только демонические фигуры, среди которых было много известных персонажей, были экспрессивно деформированы и состояли из несочетаемых элементов, но и сами мизансцены как будто были специально составлены из никак друг с другом не связанных частей. Похоже, их рисовали не люди, а искусственный интеллект.

Трудно узнаваемый Ричард третий летел на кадиллаке Эльдорадо пятидесятых на Луну в компании с почти квадратным Наполеоном, треугольной Джиной Лоллобриджидой, слепленным из пастилы Кришной и огромной соковыжималкой, на боку которой была выгравирована надпись: Сделано в СССР. 
Сложенный из доминошных костей Иван Грозный работал зазывалой на Репербане и пел песни Битлз. Аккомпанировал ему игольчатый истукан Будда Шакьямуни.
По небу летел хвостом вперед деревянный самолет боинг, из шестиугольного иллюминатора которого высовывал кирпичную голову президент и громко квакал как лягушка. Его оранжевая челка развевалась на ветру. Из другого иллюминатора высовывалась сделанная из маленьких шариков Мела, похожая на постаревшую чеширскую крысу… или на черную курицу… в круглой шляпе, сделанной из крышки сковородки. В руках она держала небольшой монитор, на котором можно было прочитать: Поверьте, гадко жить с огромной пузырчатой жабой в этом кошмарном доме с портретами управляющих на стенах. Гораздо приятнее купаться в болоте – с маленькими золотыми тритонами.   
 
Взгляд мой невольно уперся в стоящего в одном из углов зала на задних копытах черного козла. Длинная его ухоженная шерсть отливала в синеву. Морда была скорее дьявольской, чем козлиной. Черные глаза сверкали как бриллианты. Он внимательно смотрел на меня. Как будто что-то ждал. 
Я, признаться, оторопел. А затем, сам не знаю почему, подошел к козлу и погладил его ладонью по лоснящемуся шёлковому боку. От меха его отлетали как мухи синие электрические искры.






ПРОГУЛКА ПО ПЛЯЖУ

Приятно идти по песчаному пляжу. Маленькие волны норовят намочить нам ноги своим ласковым пенистым наплывом. Верена босая, не боится воды, а я в ботинках… приходится отбегать. Когда я бегу от волны, Верена смеется. Потому что я кудахчу, высоко поднимаю колени и хлопаю локтями, как испуганная курица – крыльями. Смешу ее. 
Башмаки Верены лежат у меня в рюкзаке. И носки. В горошек. И майка, и куртка, и шапочка. Она сама засунула все это в рюкзак. На ней только легкая светлая юбочка. А я – в темном пальто, перчатках и шляпе «хомбург». Но мне не жарко, а моей спутнице – не холодно. Почему? 
Кстати, я понятия не имею, что еще лежит в моем рюкзаке. Так уже получилось.
И я не знаю не только это… Я не знаю, кто я, где мы, откуда и куда идем и зачем. Не знаю, какой сегодня день. Месяц. Год. У меня нет наручных часов. Нет календаря.
Знаю только, что сегодня чудесный солнечный, но не жаркий день. Что Солнце застряло где-то у зенита и вроде бы не собирается плыть по небу дальше, что воздух пахнет свежестью и йодом, что я прекрасно, не по годам, себя чувствую, что Верена идет со мной и что она моя родственница – внучка, дочка или племянница. И я присматриваю за ней.
Да, как меня зовут, где мой дом, и как я прожил свою жизнь…
На все эти настойчивые запросы, мои память и совесть отвечают равнодушным молчанием. Что, конечно, не только тяготит, но и освобождает. 
Верена называет меня – опа. Дедушка. Говорим мы с ней по-немецки. Но думаю я на другом языке.
Думаю? Нет. В голове у меня вместо мыслей набор или скорее последовательность образов, констатаций, рефлексий и еще чего-то, вовсе не поддающегося определению. Летающего под облаками или спускающегося в глубину земли или воды и не имеющего ни формы, ни смысла…
Не человек, а проходной двор.

Говорить мне не легко, я не могу рассказать Верене веселую сказку или страшную историю, даже шутить с ней не могу. Потому что шутка требует метафоры, сравнения или ложного, смешного обозначения. А с чем я могу сравнить то или это, если у меня в голове нет ничего кроме обрывков, клочков, кусочков, сухих как семечки имен и дат.
Хорошо еще, что вокруг нас не космическая пустота, не однообразная степь или пустыня, а волнующийся, полный движения и жизни ландшафт.
Море. Синева… волны… барашки... ветерок.
Круизный лайнер дымит тремя могучими трубами в миле от нас. Сколько же у него палуб? Семнадцать. Вот махина! Несколько контейнеровозов и танкеров везут куда-то свой скучный груз. Наверно в Роттердам. Интересно, есть ли в этом мире Роттердам? Есть ли тут Голландия? Европа? Мы вообще на Земле?
Несколько пузатых военных кораблей стоят на якоре. Опустили свои громадные пушки. Белые яхты как большие белые тараканы… 
Чайки пронзительно кричат. Песок шуршит. Сине-розовые крабы ползают под ногами. Верена ловит их загорелыми пальцами, подносит к самому носику, смотрит им в их мутные глазки на ножках и что-то взволнованно говорит.
В небе беззвучно парят несколько дирижаблей. С рекламой Колы на серебряных боках. Значит, тут покупают и пьют эту сладкую темную жидкость. Значит мы на Земле. Или нет?

Вдоль моря вьется не широкая асфальтированная дорожка. По ней гоняют велосипедисты, бегают джоггеры, разгуливают туристы в пестрых одеждах. Дорожка украшена могучими гипсовыми статуями неизвестных мне богов. Головы их похожи на глобусы или на пирамиды, а туловища – на чемодан или пылесос. Когда мы проходим рядом с этими фигурами, слышим какие-то приглушенные крики. Как будто кто-то заперт в них, как в тяжелых кувшинах, и бьется, и кричит, просит о помощи. Что мы можем поделать? Разбить статую камнем я не решаюсь. Кто-нибудь донесет, нагрянет полиция… кто знает, как ведет себя в этом мире полиция? Попробуй им что-нибудь объясни. Не обращаем внимания на крики, шагаем дальше.

Вот… мимо нас на небольшой высоте пролетел четырехмоторный винтовой самолет. От его рева у меня заложило уши. Моя голова завибрировала и – о, чудо –неожиданно начала работать. И я тут же вспомнил. Самолет этот – Фокке-Вульф «Конкорд», на таком летал Гитлер. Тьфу! Из клочков и ниточек в моем черепе – тут же соткался Адольф. И какой мерзкий! Ситцевая крыса.
Он тут же вытащил из небытия Геббельса с Герингом и еще целую армию своих поклонников, и Аушвиц с Собибором… 
Мне почему-то стало труднее идти. Я почувствовал свой возраст. Посмотрел на руки… пигментные пятна… заусенцы… тремор.
Встряхнулся как пес и постарался выкинуть Адольфа из головы.
Полегчало. 

Да-с, на горизонте горы синеют. Некоторые вершины покрыты снежными шапками.
Наверняка и снежный человек там бродит.
Ну вот… стоило только подумать… и снежный человек материализовался в моей голове. Поднял дубину и зарычал на Солнце.
А дальше все пошло автоматически, как на конвейере.
Снежный человек приволок в охапке Катрин Денёв. Видел их давным-давно на рекламном плакате. Ужасная седая обезьяна обнимает французскую «дневную красавицу» за рулем роскошного ситроена «богиня». Катрин притащила с собой за руку упирающегося Бунюэля. А Бунюэль – принес в неподъемном бауле не только «Скромное обаяние буржуазии» и «Призрак свободы», но и других, громко спорящих о чем-то сюрреалистов, а затем и Испанию, и Францию, и Мексику. И еще – он притащил за руку Хичкока. А тот в свою очередь прикатил, как огромный светящийся шар, – весь двадцатый век. И заодно впустил в пространства моей памяти тысячи разных птиц. От их клекота, чирикания и щебета у меня чуть не началась мигрень. 

Да-да, кое-что я вспомнил. Но, чем ближе мои воспоминания приближались к моей персоне, тем более неясными они становились. Вокруг моей монады висел безнадежный туман. Так что кто я, как мое имя, чем я всю жизнь занимался, и что я тут делаю, на этом пляже – оставалось для меня тайной.
Ничего лучшего не придумал, как спросить об этом Верену.
– Солнышко, Верена, как меня зовут?
– Опа.
– Скажи мне мое имя и фамилию, прошу.
– Я всегда звала тебя опа. А что такое фамилия?
– Постарайся вспомнить, что было с тобой и со мной до того, как мы отправились на прогулку по пляжу. У нас есть дом? Где мы живем? Кто твои мама и папа?
– Не знаю. У меня есть ты. Мы всегда гуляем с тобой тут. Что значит до того? Мне тут нравится.
– Верена, любовь моя, а что мы пьем и едим?
– Как это пьем и едим?
– И где мы спим по ночам?
– Спим? Тут никто не спит. И что такое ночь?
– Это когда совсем темно.
– Тут всегда светит Солнце, посмотри, вон оно, наверху неба.
Больше я ее ни о чем таком не спрашивал.

Решил попробовать расспросить бегуна или туриста…
Стал искать глазами подходящего человека. И нашел. Метрах в пятидесяти от нас прямо в море стояла миловидная рыжеволосая женщина в смешном открытом платье с цветочками. Вода была ей по колено.
Подошли к ней. Я вежливо поклонился и сказал по-немецки:
– Извините, не хочу вам мешать… но, не могли бы вы мне ответить…
Она поняла меня. Кивнула.
– Спрашивайте.
– Где мы находимся? В какой стране, на каком континенте?
– Вы это серьезно?
– Да, вполне. Где мы, черт возьми? В Италии, Испании, Анатолии? Или во Франции? Или на каком-нибудь острове в Адриатике?
– Скорее на острове.
– Скорее? Вы что, тоже не знаете, где мы?
– Знаю, знаю. Но наше местонахождение не определяется физической географией.
– А чем же оно определяется?
– Кармой.
Все ясно, она чокнутая буддистка. И толку от нее грош. Хотел ей посоветовать засунуть эту самую карму в… но не стал. Поблагодарил и дальше отправился.
А рыжая крикнула мне вдогонку: Вы свою милашку спросите, мистер, она вам скажет, где мы. Она точно знает, вижу по глазам.
Некоторое время мы шли молча, потом я все-таки спросил Верену: Солнышко, эта тетя думает, что ты знаешь, где мы. Скажи мне пожалуйста.
Верена ответила сразу: Не беспокойся, опа. Мы тут, на пляже. И нам хорошо. Посмотри, как сверкают брызги.
И побежала ловить краба.

Километрах в пяти от нас на невысоком холме возвышается колоссальное мрачное здание – то ли замок, то ли храм. Чем ближе мы к нему подходим, тем выше и мрачнее оно становится.
Эклектика. Башни, башенки, колонны, купола, минареты, фронтоны, аркбутаны…
Смесь Агиа-Софии, Тадж-Махала, Галатской башни, Мон-Сен-Мишель и Рокфеллер-Центра.
Похоже, что оно, это странное сооружение, и является нашей целью. Туда мы идем. Но до него еще далеко. Идти и идти. Поэтому и я и Верена ведем себя так, как будто у нашей прогулки никакой цели нет… дурачимся, брызгаемся, бросаем камешки в воду, играем в догонялки.
Так легче.
Я пользуюсь тем, что моя память частично восстановилась. Рассказываю Верене сказку о великане-людоеде Блендерборе. 

Веселость наша, однако, улетучилась после того, как на нашем пути возникли непонятно откуда взявшиеся странные существа. Не Блендербор с Кормораном, но тоже довольно неприятные.
Ничто не предвещало их появления. За несколько минут до этого я с удивлением отметил про себя, что на пляже… от нас и до самого замка – никого нет. В потемневшем небе не висели дирижабли, корабли скрылись за горизонтом, пропали бегуны и туристы. Статуи темных богов зловеще молчали. 
Прибой не шумел. Застывшее море представлялось мне студенистым чудовищем, готовым подняться громадным горбом до небес, зависнуть над нами и броситься на нас, раздавить своей свинцовой массой.
Темный замок или храм занимал половину горизонта… он выглядел так, как будто хотел поглотить всю вселенную.    
Я поежился, с трудом отогнал неприятные мысли, бросил в море камешек… Камешек вошел в воду бесшумно, без всплеска. Не упал, а исчез в синей пустоте. 

Три живые металлические фигуры. Антропоморфные.
Яйцеголовые. Нагие, но без каких-либо признаков пола, босые.
Все трое – в круглых темных очках, с чем-то вроде антенн с шишечками на конце на голых черепах. И ростом метра в три.
Роботы из эластичного металла? Чья-то идиотская шутка? 
Меня они испугали, а Верене – скорее понравились. Она подошла к одному из них и потрогала его шершавую ладонь. А потом положила руку на его живот. И погладила. Рассмеялась по-детски звонко и весело. Существо никак не отреагировало. Верена пожала худенькими плечами и спряталась у меня за спиной. Уцепилась за рюкзак и повисла.
Я растерялся, но постарался не показать это моей спутнице.
Спросил осипшим голосом, чуть было не пустив петуха: Что вам угодно, господа? Вы заблудились? Могу ли я вам чем-нибудь помочь?
Тот, которого Верена гладила по животу, ответил ужасным компьютерным голосом. Только не мне. Он обращался к своим друзьям.
– Подумайте только, этот человек спрашивает, не может ли он нам помочь. Нам! Он спрашивает, не заблудились ли мы тут, на пляже! Как будто тут можно заблудиться!
Те закивали свои своими большими круглыми головами и глумливо захмыкали. Да, мол… это нечто.
– Что же, в таком случае мы пойдем дальше.
И опять мой голос, несмотря на все мои старания, прозвучал неуверенно и жалко.
Я оторвал руки Верены от рюкзака, поставил на песок, взял ее за руку, и мы побрели к замку.
Металлические существа гулко захохотали. Их антенны гадко задергались. Я видел это, потому что обернулся.
Представляете себе хохочущих и дергающихся металлических матрешек высотой со светофор.
Минуты через две я оглянулся еще раз. Существа исчезли.   
А в море неожиданно появились и круизный лайнер, и военные корабли, и яхты. Прибой приятно шумел. Небо прояснилось. Море больше не грозило подняться и броситься на нас. Его теплая водичка освежала грязные перламутровые пальчики на ножках Верены. А по асфальтовой дорожке побежали джоггеры и заходили разодетые в пух и прах туристы.
Солнце так и стояло в зените. Похоже, время тут не шло.

На полпути к замку мы встретили процессию, состоящую из сотен обнаженных женщин. Они шли организованно, по четыре в ряд. 
Мне сразу стало ясно, что эти женщины побывали в замке-храме, и там с ними что-то произошло, что-то необычное, возможно ужасное. Выглядели они так, как будто кто-то зарядил их как аккумуляторы – особой яростной энергией. На их лицах читалась решимость… нет, фанатичность, даже лютость. Нагота их вовсе не смущала. Казалось, дай им сейчас мётлы, они тут же вскочат на них и полетят. И устроят в небесах побоище с войсками архангела Михаила. И неизвестно, кто победит. 
Впереди вышагивала властная, уверенная в себе дама лет шестидесяти. Ее массивные отвислые груди болтались как боксерские груши, когда их бьют своими тяжелыми кулаками боксеры. Причинное место заросло густыми кудрявыми волосами. Казалось, из этих джунглей вот-вот выглянет жуткая зубастая рожа. Ее фигура, ее движения отражали не только целеустремленность, сосредоточенность на миссии, но и готовность убивать или быть убитой ради неизвестной мне, но пугающей своей заведомой бессмысленностью цели. Кошмарная тётка.
За ней маршировали женщины помоложе… топали так, как будто раньше служили солдатами на этой проклятой, никогда не кончающейся войне. 
Последней в процессии шла симпатичная белокурая девушка. Кажется, она немного стеснялась. Прикрывала лобок и грудки руками.
Я поклонился ей и сказал, когда она поравнялась со мной и Вереной: Позвольте узнать, откуда вы идете?
Белокурая остановилась, как-то особенно посмотрела на меня своими светло-голубыми глазами, похлопала длинными ресницами и заявила: Мы идем оттуда, где вас уже ждут-не-дождутся, любезный барон. Поспешите. Церемония начнется через два часа. Надеюсь, ваша миленькая крошка ни о чем не догадывается?
Говоря это, она кивнула в сторону девочки.
– О чем это она не должна догадываться?
– Ага. Я вижу вы все еще находитесь в стадии затемнения сознания. Сочувствую. Но это скоро пройдет.
– Какого затемнения? Нам что, грозит опасность там, в замке?
– В замке? Крепко же вас прихватило. Кому-кому, а вам не нужно объяснять, что это за здание. Вам там ничего не грозит, а вот…
– И все-таки, что это за здание?
– Давать справки нам запрещено, но я нарушу этот запрет… надеюсь, меня поймут. Это храм нашего с вами повелителя. Советую вам все вспомнить до того, как вы с ним встретитесь, если не хотите быть брошенным в озеро огненное. Ах, я тут с вами заболталась, а мои сестры меня уже, наверное, хватились. Матушка Немезида может и розгами выпороть…
– Одно слово, прошу вас, только одно наводящее слово!
– Ковчег.
Сказав это, белокурая терпко посмотрела на меня и с видимым сожалением – на мою спутницу и побежала догонять процессию.

Какой ковчег? Ноев что ли? И кто этот «наш повелитель»? Неужели сам…   
И почему она назвала меня бароном? Пошутила? Какой я к дьяволу барон? Разве что цыганский. Или Мюнхгаузен. На пушечном ядре летаю. И за восьминогим зайцем гоняюсь.
Верене грозит в этом храме опасность? От кого? От «нашего повелителя» или… от меня?
Скоро мы подошли к подножью холма, на котором стоял храм. К входу в храм вела широкая лестница.

Меня раздирали противоречивые чувства.
Ноги сами вели меня в храм. Противиться этому я не мог. Видимо, я тоже был кем-то заряжен или зомбирован.
И одновременно – внутренний голос орал мне в уши: Идиот! Ты не просто тащишь невинного ребенка в это логово одержимых… ты ведешь ее к жертвенному алтарю. Под нож палача-сектанта. Опомнись. Спасай девочку! Беги отсюда! Прямо сейчас.
Я взял Верену на руки и с ужасным трудом повернулся к лестнице задом. Неведомая сила не хотела мне это позволить. А затем случилось то, что я никак не мог предвидеть.

Перед нами – из ничего – прямо на пляже материализовалась гигантская голова бородатого и усатого мужчины. У головы была зеленая кожа и вишневые губы. Она вперилась в нас яростными красными глазами. Из ее раскрытой пасти с акульими зубами вырвался львиный рык.
Из ее ушей выскакивали на песок, один за другм, маленькие гадкие волосатые бесы. В лапах у них были железные багры. Они явно были готовы пустить их в дело. 
Я понял, что сила не на нашей стороне. Пробормотал: Ладно, ваша взяла.
И пошел с девочкой на руках по чертовой лестнице вверх. Подняться надо было метров на сто пятьдесят. Нелегко для старого человека. Запыхался, но одолел.
Не знаю, зачем, считал ступеньки. Не удивился тому, что последняя была шестьсот шестьдесят шестой. Если я конечно не просчитался.
 
Перед нами были высокие двустворчатые ворота из резного камня. Что было на них изображено – я не разобрал, слишком волновался. 
Ворота были закрыты, из-за них доносился леденящий душу звук – жестяной скрежет, хруст ломающихся костей и вой. Сердце мое сжалось…
Верена и тут оказалась решительнее и храбрее меня. Подошла к воротам и положила руку на правую створку. И ворота тут же начали медленно открываться.
Внутрь.

Мы вошли в просторное, высокое, полутемное помещение, что-то вроде атриума. Освещалось оно через круглое отверстие в потолке, как римский Пантеон. Стены его покрыты фресками, на которых изображены ландшафты средневекового ада, на мраморном полу – статуи уродливых широкоплечих гоблинов. Статуи ли? Статуи не покачиваются и не рычат.   
Мы сразу определили источник страшного звука. Это была башня. Да, в центре атриума стояла архитектурная конструкция, напоминающая многоэтажную башню. Или толстую колонну неправильной формы. На внешней поверхности этой башни были повешены за руки люди. Много людей, мужчины и женщины. Башня была местом их мучения. Это они издавали этот страшный вой. Скрежет и хруст доносился из внутренних помещений башни. О том, что там происходило, я не хотел и думать. Что-то очень жуткое.

Я сказал Верене: Пойдем скорее отсюда.
Взял ее за руку и повел к небольшой двери. Неожиданно Верена прошептала, блеснув глазками: Ты не хочешь даже попробовать освободить этих несчастных на башне?
Конечно, она была права. Я должен был хотя бы попробовать. Но я боялся. Кроме того, я твердо знал, что ничего у меня не получится…

Верена вырвала свою ручку из моей руки, подбежала к висящей на башне жалобно стонущей женщине средних лет и ласково погладила ее дергающуюся босую ногу.
Я не в силах подробно описать то, что случилось после этого.
Светопреставление.
Башня со всеми висящими на ней людьми исчезла. Атриум в храме Сатаны превратился в обыкновенный зал европейского музея старого искусства.
Я вспомнил, кто я такой, где мы и почему, и догадался, что с нами будет дальше.
Солнце наконец начало двигаться по небосводу.





КНИЖНАЯ ЛАВКА РАМБЕЛИУСА

Сел в изнеможении на пол.
А моя юная спутница вцепилась крепкими как грецкие орехи пальцами в непонятно откуда взявшиеся бордовые канаты, свисающие с потолка, и начала качаться на них как на качелях. 
Качалась, качалась и смеялась… и ее смех качался вместе с ней.
Взлетала все выше и выше, видимо кто-то сильный там, на крыше, втягивал канаты через отверстие в потолке. И в конце концов растворилась в воздухе. Вместе с канатами. А я остался в зале один.
Зал постепенно вернулся в свое прежнее состояние. Стены его покрылись внушающими страх демоническими фресками, тут и там как грибы на опушке леса после теплого дождя выросли статуи темных, адских богов. И статуи эти неприятно шевелили своими ужасными рогатыми головами с черными выпученными глазами и когтистыми руками-щупальцами, они шипели и грозили мне…
Я встал и открыл первую попавшуюся на глаза дверь с маленькой табличкой «Книжная лавка Рамбелиуса». Надеялся на то, что там лучше, чем в зале.
На двери кроме таблички висели волчья голова и кусок пергамента. Голова эта жутко поводила глазами, рычала и скалила клыки длиной с указательный палец взрослого мужчины. На пергаменте было что-то небрежно нацарапано красными чернилами, не разобрал, что.
Я предвидел то, что меня ждет. Облегчения – это предвидение мне однако не принесло. Потому что я попал в ад, конструкцию из кривых зеркал и оживающих отражений. Ад, который сам и породил.   

Дверь с волчьей головой действительно вела в комнату, заставленную книжными шкафами. В нос ударил запах старой бумаги, клея и типографской краски. 
Книги, книги… от пола до потолка.
Старинные фолианты в лоснящихся кожаных переплетах.
Надувающие щеки собрания сочинений.
Гордые отдельные тома.
Таинственные свитки.
Стопки из разрозненных рукописных и графических листов.
Письма и открытки, которых когда-то ждали с замиранием сердца поколения влюбленных, радующие детские души и души старых коллекционеров кляссеры, потерянные фотоальбомы умерших…
Навсегда уходящий от рвущегося в электронную пустоту обезумевшего человечества уютный бумажный мир, в котором я прожил свою жизнь.
Суррогат вечности, превращающийся у всех на глазах в прах.
Карточный домик, ставший обузой для его обитателей.
Да, бумага хорошо горит… Но все хранящиеся в электронном виде тексты, картинки, фильмы, как показал опыт, «горят» еще лучше. Исчезают навсегда, не оставив по себе никаких следов.
Один клик и… нет больше ни Чехова, ни Диккенса, ни бабушки, ни дедушки, ни Амаркорда, ни Заводного Апельсина. Есть только их универсальный заменитель-полуфабрикат – искусственный интеллект, незаменимый протез для тех, у кого собственные головы пустые. 

В середине комнаты стоял длинный стол, на котором лежали почерневшие от времени магические книги, черепа рептилий и кошек, многочисленные сделанные из меди, латуни и серебра предметы непонятного назначения, старомодные часы, лунный глобус, акушерские щипцы, яшмовые и нефритовые шары, искусно вырезанные из дерева и слоновой кости фигурки, кивающие фарфоровыми головками статуэтки святых…
В большой реторте сидел в миниатюрном кресле похожий на белую крысу с усталым человеческим лицом гомункул. Гомункул все время бормотал что-то себе под нос и пытался грызть стекло своими крошечными зубками. Я слышал скрип.
За столом стоял могучий, голый до пояса старик с седой бородой и такой же растительностью на груди, в поношенных джинсах и ковбойской шляпе, видимо сам Рамбелиус. Кожа его на руках и плечах была сплошь покрыта татуировками, я узнал Христа, Будду, Маркса, Ленина, Гитлера и Сталина… кроме того, там были в изобилии представлены черепа, мотоциклы, якоря, русалки и буквы Фиванского алфавита. 
Лицо его показалось мне знакомым. Кто это? Неужели?
Рядом с ним переминались с ноги на ногу две его помощницы… или наложницы… обнаженные пожилые женщины. Наготы своей они не стеснялись, может быть потому, что тела их прекрасно сохранились, смуглая, отдающая в синеву кожа не была дряблой, животы не висели, на ягодицах, ногах и руках не было заметно целлюлита. На их пальцах посверкивали кольца с голубыми камнями. Их зубы сверкали как искусственные жемчуга.
Сдобные старушки… Ведьмы естественно.

Когда я вошел в книжную лавку, ее обитатели пристально и недобро на меня посмотрели. Старик почмокал, посвистел, подергал себя за бороду и прорычал: Тебе что тут надо, нежить пуэрториканская? Ограбить нас задумал? Проваливай.
Ленин на его плече скорчил гнусную рожу, а Гитлер показал язык.
Старик хлопнул в ладоши, и тут же в его мускулистых руках откуда ни возьмись появился длинный обоюдоострый меч. Старик поводил этой тяжелой штуковиной у меня перед носом, а затем легонько уколол меня остриём меча в грудь, как раз там, где находится сердце. Я замер. Почувствовал, как из ранки закапала кровь. А старик повторил: Так что тебе тут надо, самый мелкий из всех бесов? Будешь молчать, я тебя продырявлю.
– Он может, он такой! – беззвучно прошептал бородатый Маркс на животе старика.
– Он обязательно продырявит, – добавил Сталин, – а надо было бы тебя расстрелять, как бешеную собаку. Колись, гаденыш, зачем пришел.
– Умоляю вас, не убивайте меня, любезный Рамбелиус! Я человек безобидный, хотел только поискать в лавке одну книгу… да-с одну книгу.
– Не слушайте его, мой повелитель, – неожиданно пропищал гомункул, – он врет! Я его давно знаю, книги его не интересуют, он признает только дыбу, виселицу и гильотину, любит кнут и плети, тот еще гуманист, тарзанутый кобёл.
– Конечно врет. От страха, – поддакнули хором голые ведьмы, – от страха все врут. Безобидный он… Тарзанутый, тарзанутый!
– Говори, человечек, какую книгу ты хотел найти у меня! Автор, название…
– Ее автор – Гонорий Великий. А называется она «Гримуар Гонория». Всего навсего.
Старик смягчился, посмотрел на меня почти беззлобно, отвел меч в сторону.
– Сдается мне, ты прекрасно знаешь, что эта книга, известная и под другими названиями, не сохранилась. И упомянул ты ее только для того, чтобы я тебя не проколол насквозь. Ловко отвертелся! Знаешь, что я не могу продырявить читателя. Ноблесс оближ, как говорил один известный литературный герой. Кстати, если хочешь, могу тебя с ним познакомить. Надеюсь, у него сегодня хорошее настроение, вчера ему шкуру пробили на дуэли, пришлось зашивать. Такой проказник. Бретёр, настоящий бретёр. И жулик к тому же. Неделю назад пытался продать мне театральный бинокль с треснувшей линзой. Утверждал, что это тот самый бинокль. Реликвия романа, так сказать. Позвать его?
– Прошу вас, не сейчас. Только Бегемота тут не хватает…
– Что же, хорошо… ты своего добился… а теперь расскажи нам, что ты тут ищешь на самом деле. Зачем пришел. 
– Честно говоря, дорогой Рамбелиус, я полагал, что у вас в лавке можно найти любую книгу. Мы же не в Стрэнде на Бродвее и не в Дуссманне на Фридрихштрассе.  Вот, смотрите, тут пылятся неизданные листы Бердслея, если я не ошибаюсь, все четыреста, а тут – манускрипты Элефантиды, которые по словам Светония использовал как справочное пособие престарелый Тиберий. А ведь и те, и другие тоже якобы «не сохранились до наших дней».
– Ладно, ладно, не нужно рассусоливать очевидности, это скучно. Что бы ты хотел прочитать у Гонория?
– Я слышал, что у него приведено полное заклинание для освобождения из темницы.
– Вот как? Заклинание? И ты веришь, что оно тебе поможет? Из какой же темницы ты хочешь освободиться? Неужели из храма задумал сбежать?
– Задумал.
– Но ты ведь, насколько я понимаю, тут находишься добровольно. И не месяц и не день, а уже сто сорок с лишним лет. И документик в архиве хранится, здесь недалеко, в подвале. С твоей подписью. Красненькой. Ввиду твоего скорого появления мы его к дверке гвоздиком приколотили, ха-ха. Чтобы ты о нем не забывал. Видел?
– Видел. И оценил вашу заботу. Когда-нибудь отплачу сторицей.
– Ага… отплатишь. Кому? Мне?
– И вам, и всем…
– Похоже, ты совсем слетел с катушек. Так что же тебе надо, дерзкий бастрюк?
– Хочу дожить свою жизнь на воле, в Миранде. Без чудес и без ужасов. И… в середине двадцатого века.
– Так-так. Дожить жизнь… простительная тавтология. А кто тебе сказал, что у тебя есть какая-то жизнь вне храма? Твое земное время давно истекло. Истеклоо! Вот, посмотри.
Рамбелиус взял со стола старинные карманные часы луковицей, открыл крышку и показал мне изумрудного цвета циферблат с множеством золотых циферок. Вместо времени эти часы показывали годы, месяцы и дни, оставшиеся человеку. У меня от страха упало в пятки сердце. Потому что все три стрелки показывали на зеро. 
– Ха-ха-ха, – тяжело, с бульканьем и хрипами захохотал Рамбелиус, и все его татуированные морды захохотали вместе с ним. Особенно неистовствовал, непонятно почему, обычно печальный до суровости и тихий Иисус с ягненком на шее. Ягненок кстати тоже хохотал.   

– Он видите ли желает жить без чудес и без ужасов, – простонали, хохоча, и ведьмы и гомункул в унисон, – не верьте ему, наш добрый повелитель! Это ловушка. На самом деле он хочет разрушить храм! До нас дошли слухи. Каналья! Никто и никогда не выходил отсюда, потому что у храма нет выхода. Стрелу времени не повернуть. Нет, нет, нет! И он это прекрасно знает. Продырявьте его, пока не поздно! Посмотрите, воришка Гарри норовит украсть у нас первое издание «Бойни» Альфреда Кубина. С дарственной надписью. Он уже тянет к альбому свои загребущие руки.
Мои руки действительно тянулись к этому альбому, который я и не мечтал когда-либо увидеть, хотя я и не хотел этого. Видимо, проклятые чертовки имели власть над моим телом и с удовольствием этой властью пользовались.

Рамбелиус, книжный демон, явно наслаждался происходящим. Губы его растянулись в недоброй улыбке, разноцветные глаза светились зеленым и винным бордовым.
Гомункул бился в экстазе в своей реторте.
А две старухи прыгали как пинг-понговские шарики и пускали из ушей мыльные пузыри. Их груди…

Неожиданно заревели невидимые быки, зарычали медведи, застонали кликуши и декорации вокруг меня переменились. Помещение осталось прежним, но шкафы и книги исчезли. На стенах появились многочисленные портреты неизвестных мне пожилых людей. Все они улыбались и скалили крупные здоровые зубы. Пожалуй, слишком крупные…
Улыбки их были нехороши. Многообещающие улыбки. И обещали они что-то такое, чего надо было любыми способами избежать. 

Исчезли и Рамбелиус и реторта с гомункулом. А две старые чертовки превратились в одну полную миловидную женщину. Молочницу. С рыжими волосами, курносым носом и огромными грудями, выпирающими из обтягивающего ее необозримые телеса шнурованного корсета бежевого цвета.
Хорошо тому на свете, кто с молочницей живет…
На столе перед молочницей лежали горы творога и сливочного масла. По ним совершали свои восхождения миниатюрные альпинисты в пестрых одеждах.
Стояло и громадное, как море, ведро, в которое молочница прямо из ничего, из пустого пространства лила тремя широкими струями пенящееся, жирное молоко. Ниагара!
В ведре плавали современные туристические лайнеры и яхты.

– Не хотите ли попить свежего молочка, молодой человек? Прямо из-под коровы. Светопреставление, а не молоко. Апокалипсис. Или, может быть, творожка отведаете? Рассыпчатый как песок Сахары. Губки оближите. Маслица не хотите? Сладкого как алжирский мармелад.

Не успел я поблагодарить и отказаться, как молочница подошла ко мне, взяла меня под руку и повела куда-то. Сопротивляться я не мог и не хотел. Подвела к большой ванной, полной золотистого сливочного масла… мгновенно раздела и помогла мне улечься. А сама села рядом на табуретку и начала втирать мне в кожу масло.
Никогда в жизни я не испытывал подобного блаженства. Мне казалось, что я стал масляным человеком. Мучающие меня уже много лет, то возникающие, то отпускающие боли во всем теле – прошли. Я ощутил прилив энергии и радость. Закрыл глаза и забылся.
Смутно помню, как молочница, раздевшись, легла рядом со мной и то, что мы с ней делали… в ванне с маслом. Хорошо помню только бабочек, облепивших нас, когда мы из ванны вылезли. Бабочки очистили наши тела от масла, и мы легли на широкую водяную кровать, которая тут же начала неприятно булькать. Молочница обняла меня, и я тут же заснул. Мне приснился сон молодого человека, я был влюблен в черноволосую красавицу и искал ее в незнакомом городе, переплывал узкие каналы, забирался на крутые лестницы, бегал по крышам, пробивался через толпы странных существ, вовсе не похожих на людей. Ходили они на трех ногах и смотрели на мир восемью глазами-колесами. 

Очнулся я все в той же комнате, внутреннее убранство которой опять изменилось. Со стен исчезли портреты. Теперь на стенах висели на металлических крюках разделанные трупы людей. Головы, зады, ноги, туловища… страшные, окровавленные, без кожи.
Я лежал на длинном, грубо сделанном дубовом столе. Мне было холодно и больно. Встать и уйти я не мог. Не мог пошевелиться. Не мог кричать, не мог даже шептать.
Рядом со мной хлопотал мясник, тучный мужчина лет сорока, страдающий одышкой, с грубым и тупым лицом и короткими, уродливыми волосатыми руками. Кожа его лоснилась. В правой руке он держал длинный нож, а в левой – топор. 
Рядом с ним стояла пожилая женщина, одна из тех синекожих ведьм, которые беседовали со мной в книжной лавке.
Говорил мясник, женщина слушала. Иногда он легонько касался ножом больших синих сосков ее груди, а она беззвучно хихикала, поводила плечами и осторожно отводила нож от своего тела рукой.
– Видите ли, Лю, это самый лучший товар. Посмотрите, какой жирненький. Масляный. Парной. Еще живой… Его и разделывать не надо, срезайте мясо на отбивные прямо так… слоями сантиметра в два толщиной – и сразу на хорошо разогретую сковороду, смазанную его же желтым жиром из подбрюшья. Чтобы соки не вышли. Начните с ягодиц, потом срезайте с бедер и голеней. Затем переходите к животу и спинке. Ну и руки конечно… Голову можете затушить с морковью. Многие обожают язык и глазки. Не забудьте щедро посолить и поперчить. Да, забыл сказать, мозги можно отдельно приготовить. Рецепт простой…
– А что с остатками делать? С внутренностями, костями, сухожилиями, венами, зубами… Выбросить?
– Нет, зачем добру пропадать. Внутренности можете мелко порубить и зажарить с луком. На стол подавать лучше всего со свежими помидорами. Остатки положите в таз и несите сюда, проверну все сквозь мясорубку, пойдет на корм для Цербера.
– Представляете, он заявился к нам в магазин и заявил, что собирается покинуть храм. Какой наглец! Книгу какую-то у нас искал, с заклинаниями.
– А я-то все думал, за что же его на живодерню отправили. Я его помню. В театре работал. Палачом. Сколько людей на тот свет отправил! А теперь сам под топор попал. Пользовался доверием тех, наверху… И публика его любила. Смачно работал. Не был сухарем. Хотя последнее время – ослабел, слезлив стал, да гугнив. Да, еще… ребрышки можете на гриль пустить. И пальчики. В самый раз.
– И ведь знал же, с кем говорит… так самому и выпалил в лицо. Его и послали в молочную, чтобы молочка попил и в масле полежал. Он, злодей, от молока отказался, а в масло лег. Вместе с молочницей. Разнежились, котятки, замяукали. Потом заснули. Его связали и сюда приволокли. А ее – уже второй час маркиз на конюшне порет.
– Маркиз это любит. Так выпорет, что крылья вырастут на заднице. Так вы когда его отсюда заберете? Скоропортящийся товар. Если раздумали брать… у меня покупателей много.
– Что вы, что вы, барон, вот ваши сребреники. Как договаривались, ровно тридцать пять. Только помогите мне его на тележку переложить, а то еще убежит, если ему ноги развязать.

Лю отвезла меня на тележке мясника в кухню ведьм-лилиток, там надо мной вдосталь поглумились проклятые чертовки. Прокололи мне кожу на животе. У меня в запасе однако оставался один трюк, которому в свое время научил меня шевалье.
После первого прикосновения разделочного ножа к моим ягодицам я успешно дематериализовался… и вновь оказался в зале с страшными фресками и темными скульптурами.
На сей раз зал был хорошо освещен и полон гостей.
Я заметил Дон Жуана в кимоно и темной полумаске, сверкающего доспехами Ахилла вместе со своим неразлучным спутником Патроклом, Джеймса Бонда во фраке и с пистолетом, большую группу высокомерных женихов Пенелопы, лермонтовского Демона, беседующего с Воландом, около которого расположилась его свита (кот мне подмигнул, а Фагот нахмурился), Федора Достоевского под руку с собственным литературным героем, игроком, зачарованно смотрящим на крутящуюся рулетку, Боба Хайта с губной гармошкой, по прозвищу Медведь, Алена Делона с черной собакой, Франсиско Гойю с мольбертом и, как мне показалось, самого Вельзевула, повелителя мух, играющего в домино с магистром тамплиеров де Моле и его мучителем королем Франции Филиппом Красивым.   
Кстати о мухах. Как только я…





БАККАРА

Он – сын полоумной кухарки, отравившей своих господ крысиным ядом.
Она – внебрачная дочь его светлости герцога, известного распутника.
Представляете, какая это семейка?
Безумие, чистое безумие.

Сидел в моем любимом итальянском кресле в гостиной у открытого окна на балкон, смотрел на голубое апрельское небо и беседовал сам с собой на злободневные темы. Что мне еще оставалось?
Пил из оранжевой, как футбольная форма у голландцев, глиняной чашки, свой единственный напиток – горячую кипяченую воду. Без ничего. Потому что от какао или кофе – живот начинает болеть. А чай, как было замечено одной сервильной дамочкой, – пьют отчаянные.
И от ряженки из русского магазина пришлось отказаться. Слишком много в ней сахара. И от кефира… 
А алкоголь я не пью с тех пор как из СССР эмигрировал. Не за тем я уезжал.
А зачем я уезжал?
А затем, чтобы больше не видеть эти поганые рожи… рожи ублюдков, которых позже стали называть ватниками и колорадами, а в мое время называли просто совками. Посмотрите на марширующих на их параде мужчин и сразу поймете, о чем я говорю. Затем, чтобы не переживать как личные несчастья волны и интерференции агрессивного маразма, исходящие на моей родине и сверху и снизу.

Кстати… меня, особенно в первые, тяжелые годы эмиграции, немцы часто спрашивали – зачем я приехал в Германию. Поначалу я пытался что-то объяснять, осторожно рассказывал об отвратительных сторонах жизни в СССР, о невозможности самореализации художника в советском обществе, о зоологическом антисемитизме.
Потом понял, что вопрос этот провокационный задают мои недоброжелатели, хуже… люди, в открытую или втайне ненавидящие иностранцев. Тогда я выработал для себя краткую и ёмкую формулировку ответа: Я приехал в Германию, потому что тут вкусные сосиски и потрясающее пиво.
На самом деле – пиво я не пью вовсе, а сосиски стараюсь есть как можно реже.
Для особенно назойливых и противных собеседников у меня была к этой формуле добавка: И потому что тут очень красивые и любвеобильные женщины.
Проговаривал я все это с серьезной и проникновенной гримасой на физиономии. Вопрошатели кисло улыбались или прыскали слюной от ярости.

Вчера похоронили двух марксистов… нет, извините, папу римского Франциска. Антипутинские комментаторы ругают его за то, что он недостаточно резко осудил агрессию России против Украины. А мне почему-то не хочется ругать папу – да, резко, грубо не осудил, а мягко – осудил. И не раз. И то хлеб. Церковь – не Савонаролла и не Солженицын. Ругатели должны сами… сами что-то делать против этой войны, да, сами… А не валить все – то на папу, то на клоуна Трампа, то на Европу, то на Америку. Те должны, эти должны… Никто никому ничего не должен. Ты сам. Только ты. Должен. А остальных оставь в покое. Папа много доброго сделал, затупил где мог острые зубы римского католицизма. Призывал к человечности. Заботился о бедных и бесправных. Подавал пример скромности и доброты. 

Смотрел церемонию по телевизору. Грандиозно.
Особенно хороши были пунцовые одеяния кардиналов и их же белоснежные высокие шапки.
Как говорила одна старая грузинка из Батуми: Пахаранили дастойно!
Операторы часто показывали руки кардиналов. Бледные ладони. Пухлые пальцы. Ухоженные, с маникюром. Пальцы людей, никогда не работавших физически. Андрогинов. В голову сами собой лезли участившиеся в последнее время сообщения о многолетнем сексуальном насилии католического духовенства против мальчиков нежного возраста. Тысячи случаев по всему миру!
Природа – безжалостный стилист – не любит пустоты и всегда заполняет пробелы.

Твердил и твердил себе: Не осуждай! Суди только самого себя.
Потому что в твоих фантазиях ты тоже… Нет, фантазий с насилием у тебя, спасибо богам, никогда не было. Но не потому, что ты хороший, а потому, что каждому дано нести свой крест. Так колода стасовалась.
А с мальчиками – были. В оправдание могу только сказать – что вышеупомянутая природа, если бы не хотела, чтобы у взрослых мужчин при виде девятилетнего мальчика или девочки возникало эротическое желание – могла бы не делать их такими сексуально привлекательными.
Припухшие грудки, нежные животики с пупочком, стройные бедра, изумительные узкие колени и голени, сахарные пальчики на ногах… и в придачу – детские невинные улыбки, которые разжигают страсть сильнее любых набоковских сиреневых лодыжек.
Многие античные авторы признавали только любовь к молоденьким мальчикам, а половозрелых грудастых и не очень баб рассматривали исключительно как родильные машины. Существующие только для того, чтобы производить на свет наследников и солдат для легионов цезаря. В дохристианскую и доисламскую эпоху люди были в половых вопросах – проще, честнее. Еще не превратились в лживых лицемерных чудовищ.
Ну да, тогда приносили людей в жертву… бывало. А сколько сотен тысяч украинцев принес в жертву Путин и его приспешники (которых миллионы) – многие из них якобы верующие христиане – и главное, ради чего?
А равнодушное человечество смотрит на эти ужасы по телевизору и с аппетитом жует свои синнабоны дальше.
Как же приятно осуждать других! Гвоздить, гвоздить…
Только бы тебя самого не трогали. 

Вдруг я почувствовал, что воздух вокруг меня стал как будто гуще… потом наполнился тысячами иголок, пружинок, металлических ниточек… затем иголки, пружинки и ниточки исчезли, но остались лучики и сияние… и вроде флейта запиликала что-то до боли знакомое и метроном застучал… через несколько мгновений все стало, как раньше, только в комнате я был уже не один. У окна стоял худой мужчина в темном пальто и котелке… в круглых очках и черных ботинках… он посмеивался и скептически качал головой. Мол, ну ты и разговорился, чувак, и тех и этих и все человечество не пощадил, надо и честь знать, пора тебе заткнуться.
Я на его скепсис не обиделся… и не удивился его появлению. Потому что его физическое присутствие рядом со мной ощущал уже много лет, даже длинные внутренние монологи обращал – к нему, и твердо знал, что его реальное появление в мой жизни – лишь вопрос времени.
Помолчали.
Спросил его машинально: Вы кто? 
– Ты лучше спроси, кто ты.
– Я – я.
– Нет, ты не ты.
– А кто же я по-вашему?
– Хотя бы имя свое сможешь вспомнить?
Я возмутился. Всплеснул руками. 
– Конечно смогу…
– Ну и…
– Что, ну?
– Поделись…
Надеялся, что назову свое имя, не задумываясь. Автоматически выплюну изо рта акустическую пилюлю. Ан нет, не вышло. Задергался и закашлялся от нетерпения. Сжал губы. Но ничего выжать из себя так и не смог.
В потемках памяти мелькали фосфоресцирующие имена-светлячки: Димыч, Вадим, Антон, Гоша, Генри, Ипполит, Теодор… много, много имен… туча…
Шуршали страницами книги.
Приятно трещали корешки.
Боже мой, сколько букв, зачем, кому все это нужно?
Нет, нет…
Перед глазами все плыло, как будто чудовищную порцию галлюциногена принял или по башке молотком получил. Море привиделось. Пляж. Огромный зловещий замок на берегу. Военный корабль. А потом – зал вроде как в музее. Статуи какие-то, одна другой страшнее.
Угрюмые бородатые старики с прямоугольными каменными головами и цилиндрическими медными туловищами.
Уродливые старухи с цинковыми лицами и черными слюдяными крыльями на спине. Краснокожие карлики с огромными перепончатыми ушами.
Вавилонская блудница с золотой чашей в руке.
Охотник Гракх на носилках с зажженной свечой.
Куда это меня опять занесло? Неужели в чудесный город Рива, граничащий с низшими областями смерти?

Затем все пропало.
Гадкий голос пропел в голове: Что упало, то пропало. Взялся, ходи!
Кто-то поставил передо мной громадную шахматную доску. Я прыгнул на нее и побежал. Так быстро, как мышь бежит по полу, когда чувствует, что ее преследуют.

Черный человек опять заговорил: И не старайся, все твои фантазии мне хорошо известны. Возвращайся в себя. Ты нам больше не нужен. Потому что ты исписался и поглупел. Хотя умным ты никогда не был. Недаром от тебя отвернулись даже те, кто раньше прощал тебе все твои выходки. Умным не был, а забавным был. Ха-ха-ха. А ведь тебя предупреждали. 
– Чтобы телеграммы никуда не носил?
– Хватит играть и кривляться. Сколько же можно валять дурака? Ты же видишь, я тут, значит времени у тебя осталось ничтожно мало. 
– Приговор окончательный?
– И обжалованию не подлежит.
– Ну и что же я по-вашему должен делать?
– Ничего. Прощайся с миром. Точнее с тем мирком, в котором ты многие годы прятался как заяц. Можешь помолиться… или устроить драматическую сцену, поистерить, повизжать. Все это бесполезно, разумеется, и скучно к тому же. Как изящно умер автор Черного монаха! Бери пример.
Человек в котелке зевнул как динозавр, показав пасть, полную зубов, и длинный лиловый язык (лучше бы он этого не делал). Схватил меня за руку своей стальной клешнёй.
Готов к переселению в мир иной я конечно не был, никто к этому не готов…
Посмотрел еще раз на голубое небо, вспомнил родных и любимых, глубоко вздохнул и сказал: Ладно. Давай, крути педали, падальщик.

В глазах у меня потемнело, я увидел огромные грязные педали, которые крутили безобразные волосатые ноги дьявола.
Дыхание прервалось. Сердце заледенело.
Я падал.
Падал в океане прострации и ужаса. Ожидал удара о железное, покрытое ржавыми шипами дно.   
Но я не умер. Застрял в промежуточном мире. Не по своей воле, конечно.
Услышал, как бы издалека: Смерть – это награда, ее не каждый удостаивается.

Человек в котелке перенес меня в странную комнату неизвестного мне здания и оставил там. Перед тем, как исчезнуть, проговорил: Радуйся, что тебя не бросили в озеро огненное. Побудь какое-то время тут. Веди себя тихо. Тебя позовут, если ты все-таки понадобишься. Можешь всласть поразмышлять о природе человека и роли народов в истории.
Я подчинился, сел на пол и попытался говорить с самим собой. Это в прошлом часто помогало мне в трудную минуту. Не вышло. Внутренний голос молчал. В голове клубился лиловый пар. Я слышал хруст и треск. И не мог сконцентрироваться.

Стены комнаты, от пола до потолка, были покрыты жутковатыми фресками. Изображены на них были мужчины и женщины, как бы в трансе или эпилептическом припадке совокупляющиеся с различными демоническими существами – уродливыми гномами, ужасными циклопами, крылатыми чертями, громадными насекомыми… с похотливыми свиньями в монашеской одежде и наглыми воронами во фраках.
Изображения эти были откровенными, но не порнографическими. Сарказм и черный юмор явно превалировали тут над эротикой. Как в моих рассказах. Но тупицы не понимают этого.
Мне показалось, что эти фрески были карикатурой на что-то, хорошо знакомое… но на что, я не мог сообразить. На обычную жизнь? Или на картины северного маньеризма, изображающие Всемирный потоп или сцены Страшного суда?
Может быть, весь ад – не место наказания, а только воплощенный гротеск бредящего человечества?   

Неожиданно я заметил, что в комнате есть и другие люди. Как будто невидимая сцена повернулась ко мне другой стороной.
Откуда они тут взялись? Неужели спрыгнули со стен?
Люди?
Три сатира сидели на небольших табуретках за карточным столиком и играли в баккару. Козлиные их головы украшены небольшими черными рожками, вместо ступней – копыта. На их картах – деформированные фотографии неизвестных мне людей.   
Недалеко от них стояли: Немолодая принцесса в бальном платье с неприличным декольте и с тяжелой золотой короной на голове, проповедник, босой, в сутане, но с голым пузом, которое он все время поглаживал, маленький полный конферансье в брусничном фраке с бабочкой, и двое странно одетых почтенных старцев в раскрашенных конусообразных картонных колпаках, как еретики на картинах Гойи. Странность их одежды заключалась в том, что она была прозрачной, как женские колготки. Хорошо были видны курчавые седые волосы на груди и причинном месте…
Кроме того, по комнате расхаживал безумный карлик, монах, изображающий – искренно или нет, не могу судить – кающегося грешника. Монах отчаянно жестикулировал и громко причитал. Голос его булькал, как вода в ручье.
– Горе мне, горе, шелудивому псу, крысе, мокрице, грешил, грешил страстно, лгал на исповеди, пьянствовал, промотал отцовское наследство, блудил как обезьяна с собственными сестрами, бросил жену с детьми, не заботился о старой матери, воровал, насиловал, убивал… Как я теперь посмотрю в глаза светлым ангелам?
Один из сатиров проговорил веско: Сразу видно, хороший человек. Искренний. Ишь как знатно колбасит. Только светлые ангелы дела с ним иметь не будут. Кому нужен этот липкий лилипут? Только нам. Для растопки в пекле.      
Другой добавил: Может придушим его, иначе всю игру испортит своим вытьем, чёртов мёнх.
Третий привстал и легонько дунул в сторону монаха. Тот сразу набрал воды в рот. Ушел в темный угол комнаты и там пропал. Первый и второй сатир зааплодировали. Один из них громко пустил ветры. Другой прокомментировал: И все их паршивые раскаянья стоят не больше твоего пердячьего пара, брат Жан.
Брат Жан предложил: Любезный друг Панург, теперь давай дуэтом!
Панург кивнул и оба сатира пустили ветры одновременно. Звук был подобен грому небесному. Смрад соответствовал звуку.
Принцесса испугалась и вскрикнула, прижала, дрожа, розовые ручки с короткими лакированными ноготками к дебелой груди. 

Тут заголосил проповедник. Говоря, он комично потряхивал пузом, на котором были вытатуированы Венера Ботичелли и череп неандертальца.
– Покайтесь, грешники, ибо приблизилось Царство Небесное! Встаньте, встаньте дети мои, на твердую стезю добродетели, иначе утоните как щенки в болоте порока. И не слушайте рык искусителя, ибо он вас обманет и сожрет ваши тела и души…
Брат Жан заметил: Ну вот… Еще один катехон. Что за наказание. И в аду нет покоя от этих блаженных и юродивых.
Панург откликнулся: Нет, нет, братец, ты ошибаешься, он не блаженный и не юродивый. И никакой не катехон. Это только маска для… для таких как он. Если хочешь, я расскажу тебе подробности интимной жизни этого пузана. Боюсь, даже ты не слышал о таком.
Третий сатир, ни слова не говоря, опять привстал и дунул. Проповедник пропал в темном углу. 

Конферансье поднес руку к напудренному подбородку, дыхнул, понюхал, подбоченился и подошел к принцессе. Сладко улыбнулся и заявил: Разрешите представиться?
И, не дождавшись разрешения, проблеял: Граф Карасик к вашим услугам.
– Маргарита Шпанская.
– Это что же, извините, как мушка-с?
– Ничего. Я привыкла. Как мушка.
– Удивительное имя, мадам!
– Мадмуазель.
– Уважаемая мамзель Шпанская, извините за любопытство, позвольте спросить, откуда у вас корона-с.
– Корона – латунная. Позолоченная. Украшение, понимаете? Подарок моего жениха.
– Тяжёленькое у вас украшение на головке, да-с.
– А вам какое дело? Чего привязались? Что хочу, то и ношу.
 
Карасик обиделся, затем разгневался, покраснел, задрожал, сжал кулачки, поднял руки… хотел треснуть Шпанскую по голове. Чтобы эта глупая корона покатилась по полу. И чтобы затоптать ее ногами. 
Но принцесса успела содрать с себя свое украшения до того, как кулаки обозленного конферансье коснулись ее головы… а потом умудрилась так сильно хрястнуть нападающего по толстой морде, что порвала ему пасть от уха и до уха. Кровь хлынула на бабочку потоком. А оттуда полилась на пол.
Принцесса испугалась того, что наделала, и завыла.
Два старика в прозрачной одежде громко закрякали и закачали головами. 
На выручку пришел опять тот, третий сатир. Он дунул, и Карасик испарился. Потом немного помедлил и дунул еще раз. Испарилась и принцесса. Вместе с короной. И даже капли крови на полу не осталось.
Последними исчезли старики-еретики в остроконечных колпаках.

Я подошел к карточному столику и попросил разрешения поставить.
Дилером был третий, самый могущественный из всей троицы сатир. Имя его мне так и не удалось узнать. Иногда, впрочем, мне казалось, что он и есть – Большой Черный Козел. Бас его был ясен и низок, его взгляд, манеры, речь – все свидетельствовало о том, что он тут повелитель. Брат Жан и Панург старались на него не смотреть, никогда к нему не обращались и не поворачивались к нему задом.    
Он спросил меня, есть ли у меня деньги. Я полез в карман и нашел там неизвестные мне купюры – голубоватые бумажки с изображением пятиугольника. Внутри пятиугольника были напечатаны цифры.
Я выложил их на стол. Дилер кивнул.
У брата Жана и Панурга деньги были такие же, как у меня, только цвета у всех были разные. У брата Жана – зеленые, у Панурга – красные. 
Я поставил сотню на игрока, надеясь на счастье новичка, а сатиры – каждый по сотне – на банкира.
Дилер сдал игроку и банкиру по две карты.
Игроку достались восьмерка и десятка, банкиру – туз и король.
На рубашке восьмерки я узнал самого себя, на десятке – моего черного человека в котелке. Он язвительно ухмылялся и строил мне рожи.
Я выиграл. Дилер впервые улыбнулся, скептически посмотрел на меня и спросил: Ну что, Гарри, продолжим игру?   
И дунул в мою сторону.