Солнечный вор

На столе истекала сладким соком зарезанная наискось полосатая дыня, но сейчас в ее влажном медовом запахе мерещились помои. Под потолком надрывно гудела толстая муха, а солнечный свет раздражал заплаканные глаза. Все было безнадежно испорчено.

Никто и представить не мог, чем обернётся их первый совместный семейный отдых. Мать мужа, которая так ласково относилась к ней в их редкие визиты на субботние обеды, при совместном проживании в съемной калабрийской квартире начала откровенно чудить. То ли сказался первый в её семидесятилетней жизни перелёт, то ли стресс от резкого перемещения из холодного питерского июня в южный жар. В первый же день свекровь заявила, что квартира слишком белая и похожа на больницу, море грязное, на улицах воняет, и вообще, вся эта ваша Италия — сплошная крикливая шпана и антисанитария, а рагу, которое приготовила Карина, пересолено. К внуку, которого она с такой радостью встречала, нянчила и подолгу держала на коленях у себя дома, она стала относиться с раздражением, ругаясь на производимый трехлетним ребёнком шум. Ночами по многу раз вставала и с кряхтением и охами шла в туалет, по многу раз спуская воду, потом  долго дергала дверь не в ту сторону и звала на помощь, так истерично, будто ее замуровали, а малыш просыпался и долго устало хныкал. По дому свекровь ходила лохматая, неприбранная, полуголая, не стесняясь ни сына, ни невестки. А главное — она начала ревновать сына к жене. Малейшее проявление внимания к ней она воспринимала с неудовольствием, а на третий день, когда Дмитрий обнял Карину и погладил по спине, она капризно потребовала, чтобы он мать обнимал, а не чужую женщину. Карина всё быстро поняла — похоже, у свекрови развивается деменция. Надо было давно обратить на это внимания, с тех пор, как она ещё полгода назад попыталась накормить Сашу просроченным на два месяца йогуртом. Но муж, Дима, никак не мог согласиться с очевидным. Списывал на акклиматизацию, уходил от темы, а сам с каждым днём становился всё растеряннее. Когда, вернувшись вдвоем после быстрого утреннего купания, они застали свекровь, кормящую Сашеньку кусками острой салями, после чего ребёнок закуксился и заболел расстройством живота, случился их первый серьёзный разговор:

 —  Дим, я не знаю, что делать. Ты почти всё время в созвонах по работе, может ты не замечаешь... Я так долго ждала этой поездки, и ты знаешь, я очень хорошо отношусь к твоей маме, но тут уже явно что-то не то. Я боюсь, что она обидит Сашу. Сегодня утром она накричала на меня, что я даю ему холодный творожок, а он был комнатной температуры, и, пока я ходила в душ, она поставила его в ковш с водой на газовую плиту. Когда я зашла на кухню, пластик уже плавился в кипятке и вонял на весь дом... Твоей, да и её вины тут нет, это такая старость, но я не могу одна управляться и с Сашенькой, и наблюдать за твоей мамой. Я устала за эти годы и просто хотела провести время с тобой и сыном на море.
— Карина, милая, я уверен, это просто временная реакция на перемену мест...
— Ты много не замечал, дома в её холодильнике просроченные продукты, через прозрачную крышку я видела плесень на супе...
— Ты наговариваешь на мою мать! Я взял ее с нами в том числе, чтобы она помогала тебе с Сашкой!
— Я так и боялась, что ты всё перевернёшь. Хороша помощь… Она всё время меня критикует, постоянно всем недовольна, говорит про меня гадости, неужели ты не замечаешь этого? Почему я должна терпеть это? Я хочу отдохнуть! Сашенька её уже боится, она замучила его своими замечаниями, то игрушку бросил, то бегает, то кричит, обрати внимание, он стал здесь хуже говорить, много молчит, ничего не обходится без её комментариев — на руки его беру — избалуешь ребёнка, играет один — подходит к нему и гудит: мама тебя не любит, один сидишь играешь, бедненький, пыталась его поднять, пока я подбежала, он же уже тяжёлый, она его почти выронила!
— Что ты от меня хочешь?
— Чтобы ты обеспечил мне спокойный отдых. Может быть, её отправить обратно в Питер? Ей всё равно тут не нравится, посадим в самолёт, а там её встретит твой брат и отвезёт домой...
— Что ты такое говоришь! Мама никогда не была заграницей...
— Да ей это и не нужно, она сидит в квартире, на пляж не ходит, в город не ходит, только замечания и делает и всё время забывает, как меня зовут, назвала меня Катей, как твою бывшую! Я устала, я хочу нормальной жизни!
— Карин...
— Ты не хочешь замечать очевидного!
— Хорошо, хорошо, я поговорю с мамой, может, ты и права.

На душе Дмитрия было гадко. Он сам не ожидал, что поведение матери так изменится. Он так гордился, что наконец вывез маму в Европу, что снял красивую квартиру на побережье, где должно было пройти два месяца их безмятежного отдыха, и в голове его никак не укладывалось, что эта резко постаревшая, капризная и неопрятная женщина — та самая его любящая и ласковая мама, которая плакала от радости на их свадьбе и завалила их подарками по случаю рождению внука... Тайком он погуглил симптомы Альцгеймера и сидел за обедом, ошарашенный.  Где-то в глубине души он чувствовал слабые шевеления бледного скользкого червячка — брезгливость. И тут же безжалостное чувство вины  накрывало его тёмным колючим колпаком.

— Мам, тебе не нравится здесь? Ты хочешь домой? Если тебе некомфортно, плохо здесь, то я могу купить билет, и мы проводим тебя в аэропорт, а там тебя встре...
— Что? Сыночек, что ты говоришь? Это та девка сказала тебе от меня избавиться? Она меня ненавидит, ты что же, гонишь мать из дому?
— Мам, какое из дому, какая девка, это же Карина, моя жена, она же тебе нравилась, я тебя не понимаю, я тебе предлагаю домой в Питер вернуться, в твою квартиру, в привычную обстановку...
— Вот ты какой вырос, — глаза сузились, губы сжались и зазмеились морщинами, — Мать на девку меняешь... Никогда она мне не нравилась, не то что Катенька. Куда пропала наша Катя?
— Мам, Катенька бросила меня и ушла к моему начальнику, ты что, забыла... Давно это было, пять лет назад, у меня теперь жена, сын...

Говоря это, Дмитрий запинался, с трудом подбирал слова, настолько нелепым и страшным выходил разговор. Солнечный день померк, аппетитные, казалось бы, ароматы обеда, раздражали своей неуместностью, когда совсем рядом наливалось сизой сливой, росло облако беды: он очевидно увидел, что мать больна. Были приметы, были, он сам виноват, надо было больше уделять маме времени, чаще приезжать, не отворачиваться от очевидного, найти врача, организовать лечение. Зачем он повёз её сюда, старую и больную женщину,тридцать лет не покидавшую родной город, кому и что он хотел доказать доказать, зачем настаивал и уговаривал?

В субботний полдень Карина оставила малыша на мужа и пошла на море. Сезон ещё толком не начался, и прибрежные кафе ещё не выставили зонтики, но отельный пляж Санта Катерина работал круглогодично, и она взяла зонтик и лежак, укрывая белую кожу от солнца. Море было прохладным, но для северянки, с детства купавшейся в холодных озёрах Ленинградской области, вода казалось тёплой. Сопровождаемая взглядами редких отдыхающих, она зашла в море и, быстро привыкнув к воде, поплыла к буйкам.
Молодой мужчина работник кафе принёс ей аперитив, вездесущий ядовито-оранжевый сприц и оливки с орешками. Впервые за долгое время она цедила алкогольный коктейль и лежала в истоме, отогреваясь после  освежающей огуречной прохлады воды, чувствуя, как высыхают и стягивают кожу капельки моря, оставляя еле заметные белёсые кружочки, маленькие приветственные поцелуи.

Снова подошёл официант и, присев на корточки, заговорил с ней на английском: вы живете в отеле?
— Нет, я пришла из города, мы снимаем апартаменты на корсо Медитерранео.
— Откуда вы, никак не могу определить. Германия? Швеция?
— Россия... Из Санкт-Петербурга.
«Он сейчас скажет: я был в Санкт-Петербурге и это очень красивый город,» — подумала Карина.
— Я был в Санкт-Петербурге, это красивый город.
«Ага, был ты там, как же» — она не первых раз была на юге Европы и привыкла, что такими светскими разговорами итальянские мальчики располагают к себе, чтобы получить чаевые или закадрить девушку для скоротечного романа.
— Что тебе там запомнилось?
Он смутился. Тонино никогда не был в Петербурге, но много о нём читал, чтобы вовлекать туристов в разговор.
— Блины… Невский проспект и церковь, главный большой собор, забыл название...
— Понятно, спасибо.
Тонино чувствовал холод тона, но отступать не хотел.
— Вы уже предупреждены что в вашем районе не будет воды сегодня и завтра с обеда и до 24-00? Нет? Если вам это совсем неудобно, то я спешу сказать, что на этой стороне улицы вода будет, и что поэтому на этой неделе номера в отеле сдаются по специальной цене, минус 50 процентов, есть с видом на море, а есть с видом на жасминовый сад, море сейчас часто волнуется ночами, и многих это раздражает.
Она уже устала от болтовни и сказала коротко, что необходимости нет. Хотя новость об отсутствии воды её неприятно поразила. Сашенька спокойно засыпал только после хорошей тёплой ванны. Придётся греть кастрюли...
— Если передумаете, скажите на ресепшене, что вы от меня... А как вас зовут?
Устав от реакции итальянцев на её имя, она коротко сказала первое, что пришла голову — Нина.
— Ничего себе, а я — Тонино! Но для своих я просто Нино.
— Окей, — холодно сказала она и, демонстративно надев солнечные очки, уткнулась в электронную книгу.
«Тоже мне. Ледышка. Ну и пусть. Носит какой-то китайский ноунейм, а гонору, как будто на носу Диор», нехотя отходя от неё, думал Нино.

Сидя на высоком табурете у барной стойки, он следил за женщиной с того момента, как она зашла на территорию пляжа. Он принял заказ и наблюдал, как она, скинув белое платье, пошла, слегка виляя круглыми бёдрами, в воду. Единственная на берегу. Бармен готовил ей коктейль, а он смотрел, как темнеют от воды её каштановые волосы, не слыша зова и не видя знаков от других посетителей. Он видел, как несколько раз на выходе она подтягивает наверх сползающий лифчик без бретелек, будто он был ей немного мал, и в этом скромном движении было больше эротичности, чем в движениях кисточек на сосках стриптизёрш. Он наблюдал, как она  выходит из моря, немного ;жась и поводя плечами, а потом расправляется на шезлонге, расслабляясь и обсыхая, как, возбужденный купанием, часто поднимается и опускается её белый плоский живот.

Тонино не всегда был официантом. В свои 19 он имел за плечами в основном совсем иной опыт: с 9 лет он промышлял кражами. Его родители разбились в автокатастрофе, когда ему было восемь, а дальше он был взят под опеку родным дядей, державшим в Неаполе магазин оптики. Каждый день с апреля по октябрь после школы и на каникулах он "работал" —  приносил с разных пляжей и туристических кафе солнечные очки. Очки — это не кошелёк, их потеря может быть обидной, но не драматичной, как пропажа денег и карточек с кошельком, за очки обычно не побьют, если заметят попытку их стянуть, и не отволокут к карабиньерам, которые, впрочем, и так его знали. Дядя же внимательно выбирал среди краденного брендовые дорогие экземпляры, полировал их, вешал новые этикетки и выставлял на продажу среди обычных, безгрешным образом полученных очков.
Друзья называли Нино солнечным вором. Однако спустя почти 8 лет такого промысла, в Амальфи он нарвался на огромного пьяного русского, который вычислил его, погнался и, свалив на песок, избил до полусмерти. Тонино еле вытащили из-под ног взбесившегося мужчины,  со сломанным носом и отбитыми почками. Ругаясь с врачом в больнице по поводу оплаты лечения племянника, дядя решил, что Нино стал уже слишком броским и приметным парнем: кудрявый, смазливый, высокий для неаполитанца, с задумчивым взглядом и пухлыми губами, и пристроил его в отель в Калабрии официантом на сезон. Не в сезон же Нино ездил по югу Италии и играл на гитаре на улице и в барах. В Неаполе он считался одним из лучших гитаристов, его приглашали на праздники и свадьбы, а его влажный, отлетающий в мечты взгляд притягивал и девушек, и более взрослых синьор. Но по природе, будучи ещё  довольно скромным и стеснительным, по крайней мере по неаполитанским меркам, он пока не имел постоянных отношений, лишь  разовые скорые контакты на пляжах, а в холодное время в его каморке в старом, теперь служебном корпусе отеля, где кроме него жили ещё два официанта. Все вместе они вели расписание встреч в комнате, чтобы не назначить своей девушке свидание на время, уже запланированное для другой пары. Томление его при этом только росло, создавая вокруг липкую манкую ауру. Только эта северянка, Нина, на него даже не посмотрела, не улыбнулась даже краешком губ, чем задела его уже вполне окрепшее самолюбие. Однако, когда она покидала пляж, он все-таки ещё раз подошёл к ней и пригласил вечером посетить ресторан при отеле, где он будет играть.

Спустя несколько часов после разговора с официантом, красная от злости, Карина быстро собирала сумку, закидывая в нее детские вещи.
Свекровь в её отсутствие отобрала у Саши любимую игрушку, связанного подругой Карины смешного инопланетянина Зозо, и выбросила его в мусорный контейнер, посчитав её страшной. Муж побежал искать Зозо, но контейнер, как назло, успели опустошить мусорщики. Когда Карина вернулась с пляжа, у Саши второй час продолжалась истерика, и никакие игрушки, ни имеющиеся, ни обещанные, не могли его успокоить. Только выслушав сбивчивый рассказ мамы о том, что Зозо стало жарко в Италии, и он улетел домой в Россию и ждёт его в детской, он успокоился и задремал. Когда он проснулся, Карина одела его  и подняла на руки.

— Всё, Дим. Я так больше не могу. Я буду ночевать в отеле. Приходи к нам в «Санта Катерину», хоть позавтракаем вместе. Мне нужен покой, это невыносимо, понимаешь ты это?

Дмитрий так и остался стоять, опустив руки. Свекровь молчала, смотрела в окно, поджав губы. На ресепшне Карина заказала номер на две ночи, экстренно печатая сообщение подруге с просьбой связать такого же Зозо к их возвращению, и поднялась на третий этаж. «Ничего-ничего, зато выспимся хорошо, смотри, море, солнышко, облачка, как же красиво,» — Карина, по-прежнему держа Сашу на руках, вышла на балкон, вдохнула ароматы жасмина и страстоцвета, а её лицо залил абрикосовый свет медленно опускающегося в море солнца... Тонино, стоя внизу с мусорным ведром в руке, смотрел, отвернувшись от солнца, на её лицо и таял от нежности и страсти.

Она пришла, но она с ребёнком... Но без мужа, видимо, расстались. С её красотой здесь, в Италии, она быстро найдёт себе кого-то. От этой мысли Тонино затошнило. Ну вот ещё не хватало, опять влюбился. Влюбчивый осёл. Он уже замечал в себе это чёрту, составляющую огромную его проблему: влюбившись, Тонино мог сутками думать только лишь об объекте желания, он становился рассеянным и восторженным одновременно, он мог часами говорить о своей любимой девушке, и больше никакие темы его не интересовали, он задумывал поступки и подвиги, пел под окнами любимой песни и влезал в долги, покупая ей подарки, и все его приятели уже узнавали этот его характерный томный взгляд и закатывали глаза до белых полос: ну всё, парень будет думать совсем не тем, чем полагается, а только тем, что приспособлено для другого. «Дженайо, ты видишь? Наш Тонино опять влюбился!! Как, опять? Не может быть! Недавно же только было! Да, а вот опять, такой он, наш Нино», так смеялись друзьями и больно колотили его локтями в рёбра. Но ему было совсем не смешно. Иногда влюблённость проходила сразу же, как только девушка вступала с ним в любовные отношения. И тогда уже с рассветом, едва просохнув от любовных занятий, он чувствовал странную смесь облегчения и разочарования. Только раз интим не принёс освобождения, но туристка вернулась домой, и Тонино писал ей пять месяцев, хранил верность и работал в несколько смен, копя деньги к её ожидаемому приезду, пока переписка с её стороны не сошла на нет, он начал звонить, но девушка его заблокировала. Тонино разозлится и несколько недель пил в Неаполе, менял любовниц, под алкогольным градусом агрессивно приставал к женщинам на улицах и в кафе, пока его опять не побил какой-то турист, вступившийся за свою подругу. Потом он обрел спокойствие, будто выбравшись наконец на тёплый прибрежный песок из бурного моря, из пенистых волн, долго швырявших его туда-сюда как кусок дерева. И теперь вот снова началось.
 
Придя на ужин рано, чтобы избежать толпы, Карина сидела спиной к сцене и кормила Сашу лазаньей, как вдруг раздались переливы гитары и заставили её обернуться. В прошлом Карина была связана с музыкой и танцами, но то, что играл Тонино, она не могла определить. Что-то близкое к джазовым импровизациям, без привязки к ритму, будто бы он не играл, а разговаривал обрывистыми фразами, с долгими паузами и неожиданными ускорениями, его музыка то тихо шептала, то набрасывалась сверху шумной пенной волной и быстро отпускала, оставляя в неожиданной тишине. Карина почувствовала волнение, будто присутствовала при чем-то очень личном, и при этом значимом, то ли при рассказе о сжигающей страсти, то ли на исповеди. Голоса в ресторане смолкли, оглянувшись, она заметила, что люди обратились лицами к сцене.

А Тонино искусно ласкал гитару, боясь поднять глаза, он пытался выразить своё восхищение и желание так, что не заметил, как порвалась струна. Странная его музыка стала тише, аккуратнее, бархатной бабочкой она порхала по залу, замедляясь и ускоряясь, пока не закружила вокруг Карины, касаясь волос, губ, шеи, поднимая своими легчайшими касаниями тонкие волоски на ее позвонках.

Официант подошёл и предложил выбрать десерт. Наваждение рассеялось, оставив легкое утомление, и Карина попросила счёт. Вернувшись в номер, она ответила на звонок мужа. По его испуганному голосу она сразу поняла, что тот ещё не принял каких-то решений, да и что, в самом деле, от него ожидать, это же его мама... Она вдруг явственно и холодно осознала, что ещё полтора месяца она будет в постоянном напряжении жить в имеющихся условиях, или же волевым усилием купит билеты и вернётся домой, а там... Можно поехать с Сашей в санаторий в Зеленогорск... Тут же снова укол: Дима сочтёт её отлёт настоящим предательством. Нет, она не оставит его. Надо как-то приспособиться, не давить, сделать так, чтобы он принял решение купить матери билет сам. А пока больше времени проводить в городе, на море, обедать в ресторане, везде есть сносные детские меню, свекровь всё равно сидит сычом дома, пусть там и сидит, лишь бы дом не подожгла с этой страшной газовой плитой. Но эти два дня передышки — всё, что у неё есть. Она уложила утомленного переменой мест Сашу рано спать, и, зная, что спит он первые несколько часов крепко, пригласила побыть с ним няню из игровой комнаты, чтобы немного прогуляться одной. Карина вышла на пляж и, присев на еще теплую гальку, сняла солнечные очки, приготовившись смотреть закат во всем его слепящем космическом великолепии.

Тонино подошёл справа тихо, как разбойник. Она вздрогнула и удивлённо глядела, как он совершенно непосредственно, не соблюдая никаких дистанций, садится совсем близко к ней.

— Тебе понравилось? Я играл для тебя.
Карина молчала. Огромное закатное солнце падало в море.
 
— Моя смена закончилась, позволь угостить тебя вином? Я принесу, хорошо? Красное или белое?
Дядя Тонино учил его, что понравившейся девушке следует задавать вопросы, не подразумевающие ответ «да» или «нет», но как будто бы дающие ей иллюзию выбора. Но Карина все молчала.

— Я принесу белое, — решил Тонино сам.
Он ушёл и вскоре вернулся с бутылкой просекко, бокалами и кружевной тарелочкой с оливками.
— Я просто посижу рядом, если ты не  против, и мы помолчим, а если хочешь — мы поговорим, мой английский ещё не так хорош, я был бы рад немного пообщаться (опять дядя). Знаешь, я увидел тебя на пляже, и моё сердце застучало.
Внутри он поморщился: как пошло. Надо исправить. Надо говорить о ней.
— Чем ты занимаешься в своём городе?
Она ответила нехотя, через промежуток времени:
— Я была танцовщицей в ансамбле «Берёзка», потом забеременела, и ансамбль пришлось оставить.
— Ничего себе, я слышал про этот знаменитый русский ансамбль, так ты много путешествовала?
— Да, я объездила почти весь мир, Европа, Азия, США, Южная Америка.
Карине стало грустно. Не только из-за воспоминаний об утерянном и насыщенном событиями прошлом, но и из-за того, что этот парень навязчив, и не даёт ей побыть одной, втягивая в диалог. Пока она собирала в голове вежливую фразу, чтобы побудить его уйти, он начал задавать новые вопросы. Потом, слыша её односложные ответы, начал рассказывать о себе. Она машинально отпивала вино и внутренне злилась, у нее всего два дня автономии, и тут её время крадёт этот мальчишка!

Сквозь злость она услышала, как он говорит: «Я родился в очень бедном и очень криминальном районе, Скампье, но сейчас передо мной перспективы, ты, как творческая женщина, поймёшь. С сентября у меня появится импрессарио, и я буду выступать по всей Италии, а потом и в других странах. Это несравнимо с тем, чем я занимался раньше...»
 
—А чем ты занимался? — скорее машинально спросила Карина.
— Я... Я с детства немного воровал, — неожиданно признался Тонино, — Немного, незначительные вещи (зачем, как же это унизительно, Тонино, заткнись)...
И тут из него хлынуло:
«Понимаешь, я не хотел, я был ребёнком, и дядя — единственный родной человек, он говорил, так надо, это не страшно, это безопасно, но ты живёшь у меня, мне надо тебя содержать, кормить, одевать, я работаю, и ты тоже должен, ты маленький, но мужчина. А сам при этом содержал двух любовниц и одну проститутку в Кьяйе! А я, значит, его тяготил...Только  с возрастом, спустя 3-4 года я стал понимать, что я ворую, что это грязь, грех. Я заходил в храм, к нашему святому Януарию, и плакал там, даже часами. Одна женщина тоже расплакалась в кафе, когда я стянул её очки,  вокруг нее собрались люди, и я услышал, как она рассказывает, что ей подарил их её покойный муж. На следующий день я караулил её у отеля  и подкинул их ей прямо в сумку на улице, но это заняло много времени, и я ничего не принёс в тот день и дядя... Нет, он не бил меня, но кричал просто страшно... Дядя — обеспеченный человек, он хорошо зарабатывал, не голодал, не нуждался, зачем ему всё это было надо? Он говорил — это дело, это бизнес. Что это лучше, чем торговать травкой и обворовывать автомобили, чем часто занимаются подростки из Скампье. Я же сначала даже не осознавал, что я делаю, понимаешь? Теперь мне так горько и стыдно, единственное утешение — это музыка, она накрыла меня, как тёплыми крыльями, понимаешь, мой отец был музыкантом и всегда мечтал, чтобы я тоже занимался музыкой, это стало моей целью, ради родителей, ради них, — он резко дёрнул рукав футболки, обнажая на плече татуировку с надписью La mia Famiglia e la Mia Vita.  Я пока ещё живу у него, когда приезжаю в Неаполь, но это так сложно, понимать, что твой единственный на свете родной по крови человек заставлял тебя воровать, пользуясь твоей несмышленостью, попрекая куском хлеба. Я живу сейчас с двумя официантами в маленькой комнате, здесь, при отеле, это почти в подвале, с крошечным окошком, но сейчас мне гораздо свободнее и легче, чем жить в обставленной антикварной мебелью огромной квартире дяди в центре Неаполя, иногда я чувствую, что... Что не люблю его. Что готов ударить его, избить даже... Что его родная сестра, моя мать, прокляла бы его за то, что он со мной сделал...»
Нино замолчал.

—Прости, я не знаю, зачем говорю всё это, тебе незачем было это знать...
Карина не отвечала.
—И вот, когда я увидел тебя... Я не знаю, что за жизнью ты живёшь, ты здесь одна, такая юная, с маленьким ребенком, но ты... Ты мне очень понравилась, ты невероятно красива, и детей я очень люблю, я могу всё устроить, понимаешь? Может и ты вернёшься к своей профессии со временем, и мы сделаем что-то вместе, какой-то номер вдвоём, будем выступать, путешествовать, но нужно быстро пожениться, чтобы ты получила вид на жительство... Что скажешь?

Тут Карина очнулась.

— Ты что шутишь? Это не смешно.
— А почему нет?
— Ты серьёзно спрашиваешь?
— Да! Я тебе не нравлюсь? Не может быть, я всем нравлюсь!
— Не нравишься. Нет.
— Скажи тогда, я хочу знать, что со мной не так!
Карина вздохнула. Вот это да. Необразованный итальянский мальчишка лезет к ней с матримониальными предложениями. Ей, наоборот, вдруг стало смешно, но взглянув на Тони, Карина осеклась.
— Слушай, я тебя не звала сюда, я сидела и смотрела закат одна, мне это было нужно. И сейчас мне нужно побыть одной. Прости, но я не обязана с тобой говорить, если я этого не хочу.
— Нет, ты скажи, что со мной не так!
Карина растерянно стала собирать вещи вокруг себя. Он ждал. Его возбужденный беспокойный взгляд цеплялся за неё, мешал подняться. Она сдалась, почувствовав обессиливающую жалость.
— Ну... Пойми, ты классный парень, талантливый, виртуозно играешь на гитаре, привлекательный, но ты же очень молодой, у тебя вся жизнь впереди, успех, деньги, путешествия и разные женщины...
— Но я хочу только тебя! И разве молодость — это недостаток?
— Я замужем.
— Врёшь! Где твой муж, где? Мы одни на всем пляже! Здесь? — он поднял большой камень и заглянул под него. Оттуда в море побежал крошечный крабик. — Нет! Может здесь? — он поднял тарелочку с оливками. —Снова нет! Ты всё время одна с ребёнком!
— Мы с ним поссорились! Поссорились немного...
Карина, устав от этого эмоционального штурма, резко захотела домой, к Диме.
— Если бы я был твоим мужем, я бы даже в ссоре не позволил тебе уйти с сыном гулять по пляжам и барам!

Карина начала раздражаться. К чему всё это? Чего он прицепился? У неё муж, ребёнок, он это знает. Уже и здесь какие-то выяснения, нигде нет спокойствия.

— Замолчи, — резко обрубила она. — Это всё не твоё дело. Ты существуешь в другой реальности. И вообще, что ты мне предлагаешь? Ты же официант, живёшь в подвале с другими парнями... Твоя мораль нестабильна, ты же... Ты же вор! Вор!
Кровь резко ударила в лицо Тони, по позвоночнику вверх побежала электрическая волна.
— Что? Что ты сказала? Вор? Ты, ты... Ах вот как!

Английские слова вылетели из головы под действием жаркой обиды, и он давился невысказанными словами, напрягая горло, потом резко вскочил, опрокинув бокал с вином, гневно глядя на женщину сверху вниз округлившимся потемневшими глазами. Карина испугалась, отпрянула, попыталась тоже встать, но нога проехалась на камешках, и она упала обратно. Не помня себя, Нино нагнулся, чувствуя, как обжигающе кровь бьётся в жилах на висках и давит лицо горячими лапами, схватил её солнечные очки, и, сжав до хруста, побежал с ними прочь, чувствуя, как босые ноги вязнут в остывающей пляжной мелкой гальке.