Парфюмерные сказки

Чертик из табакерки (BlackPepper Comme des Garcons)

Это был гладкий деревянный ящичек из гималайского кедра, привезенный из Раджастана, на крышке которого танцевали резные слоны, свободные от погонщиков и вьючных корзин, среди пальм и высоких трав. По первому времени он использовался по прямому назначению – пожилой  хозяин набивал его нюхательным табаком,  да и просто любил поглаживать полированные бока между делом, читая утреннюю газету за чашкой чая, перед тем, как приниматься за бумаги. Но потом старик умер, и много лет табакерка простояла пустая и пыльная, засунутая в дальний угол секретера. Кабинет бездействовал, и вскоре в табакерке завелась некая жизнь. Странная мелкая сущность с небольшими, но острыми рожками, облюбовала удобный ларчик в качестве дома. И принялась стаскивать туда разнообразные предметы – блестящие монеты, канареечные перья, кусочки благовоний из дальних стран, которыми горничная окуривала вещи от моли. Пару чистых, прополощенных в можжевеловой воде носовых платков чертик использовал в качестве одеял, а чернильную подушечку для печатей – как матрас. Под голову он пристроил украденный на кухне мешочек черного перца. По ночам он шастал по дому, выискивая сладости и воруя сережки, по одной из пары, являлся в вечерних зеркалах в минуты, когда леди расчесывали волосы, скидывал флаконы духов на пол и раскладывал шпильки и булавки по кроватям. Днем же крепко спал в своем жилище. Но как-то утром новенькая горничная решила прибраться в кабинете, и замерла от любопытства на его пороге, осматривая множество неведомых ей вещей, сувениров с других континентов и дорогих принадлежностей делового человека, коим был бывший хозяин дома. Достав из секретера резную шкатулочку, она полюбовалась ею со всех сторон, звякнула замочком  и – мгновенно, подобно пороховому взрыву,  оттуда вылетело облако темной пыли, сухой и жгучей. Оно закружилось вихрем и мгновенно заполнило пол-комнаты, и бедная девушка кашляла и чихала беспрерывно, и терла глаза, по щекам катились слезы, и сквозь плотную завесу будто бы померещилась ей злобная черная рожица с длинным носом, которая сердито грозила кулачком, а потом весь этот диковинный смерч исчез как по щелчку, лишь на полу лежали деревянные осколки табакерки.

Случай на борту (This is Her Zadig&Voltaire)

Как доподлинно известно, цветковые растения, живущие на борту космического корабля, подверглись генетическим мутациям и постепенно утратили свои ароматы. Мельчайшие сияющие ароматические молекулы  меркли и растворялись в обеззараженном воздухе, многократно пропущенном через огромные  воздухозаборные установки, где его заново насыщали кислородом. С каждым годом цветы пахли все тише, что связано с тем, что  еще в самом начале Эпохи Космического Кочевания на борту произошло казуистическое вырождение насекомых, для привлечения которых  в целях перекрестного опыления и был задействован сложный природный механизм выработки пахучих субстанций покрытосеменных еще в самом начале мелового периода на планете Земля. Сначала опыление на борту происходило вручную, через век  – уже специальными металлическими пластинами на ледяных руках андроида. И вот, люди Абсолютно Нового Поколения (13 мужчин и 12 женщин группы, условно носящей название ZnV), приведенные в засекреченный отдел "структуры Эдем", не ощущали уже ничего, когда архетипическая память человечества заставляла их склоняться над мельчайшими соцветиями жасмина и вдыхать полной грудью.  С непонятной тоской, плотно сжимающей сердечную мышцу, они глядели на бездыханные узорчатые соцветия, у юной рыжей девушки по неясным причинам скатилась по щеке слеза. Спустя пару месяцев, ее отец, начальник Отдела Бытовых Химикатов, придумал для дочери  и всей группы ZnV подарок. Он синтезировал запах скорлупок кедровых орехов, лежавших плотной перемолотой массой в контейнере в Музее Утраченных Биологических Видов и, ориентируясь на описание ароматов жасмина в собственных слабых воспоминаниях и литературных источниках из облачной библиотеки, создал первичную двухкомпонентную композицию. Позже добавил имеющуюся в избытке химическую молекулу сандаловой коры, которая использовалась  для ароматизации воздуха в залах для релаксации, завершив, таким образом, эссенцию, в центре которой существовал, пел и танцевал фантастический цветочный аромат, казавшийся чудом. И поначалу вдыхающие его люди из группы ZnV испытывали странные чувства волнения и восторга, и, по опросам, им всем хотелось  одного и того же: бежать вперед, стянув  с ног силиконовую обувь, и брызгаться водой, и хохотать, и обнимать образцы садовых деревьев. Но потом улыбки гасли на их лицах, и они оглядывались вокруг с большой печалью, и многие позже теряли сон, лежа в своих капсулах с открытыми глазами в состоянии томления, теряли аппетит, и становились непродуктивны в исполняемых функциях, так, что им было выписаны антидепрессанты и полугодовые циклы психотерапии прямого воздействия.  Все образцы опасного аромата были спешно уничтожены.

В заброшенном саду (Voleur de Roses L`Artisan Parfumeur)

В заброшенном саду распускались розы на кустах. Когда-то они были гордостью хозяйки: пышное цветочное кружево встречало каждого гостя у порога дома, и мало кто удерживался от соблазна наклониться и вдохнуть их драгоценный аромат, познав на краткий миг все совершенство мира. Но дом опустел, и городские наследники, мало интересуясь недвижимостью в деревне, повесили на кованые ворота тяжелый замок, а входную дверь забили доской. Розы вскоре одичали, ветки хаотично торчали то тут, то там, кусты потеряли округлую форму, а садовая плитка, разделяющая их, проросла сорняками, и в свете луны травинки отливали серебром. Слетались светлячки на розовые кусты, иногда мимо пробегали мышки, доедавшие в подвале забытые мешки с крупой и горохом. Под порогом собачка-потеряшка как-то вывела щенков. Сад жил своей жизнью, падали тяжелые забродившие соками груши и сливы, и на фруктовый пир собирались  птицы, кроты перерыли огород с шалфеем и базиликом. Но когда расцветали розы – начиналось настоящее волшебство: густой маслянистый аромат облаком окутывал сад и, казалось, сам дряхлеющий дом оживал и начинал поскрипывать досками, хрустеть разогревшейся на солнце черепицей, вспоминая веселые денечки, когда внутри пахло пирогами и смеялись дети. Каждая чашечка розы гудела и дрожала от сосредоточенно орудующего внутри шмеля или пчелы, бабочки и стрекозы как завороженные кружили вокруг, а в полнолуние  над цветами танцевали эльфы. Лениво тянулось летнее время, но день за днем лепестки роз тяжелели, их головки склонялись вниз, и уже тут и там сквозь увядающие лепестки проглядывала буро-зеленая завязь, засыхали чашелистники, шипы ржавели и смягчались на кончиках. Розы издавали тонкий и прохладный аромат, в котором уже не было упоительной сладости, а была странная влажная горечь, от которого у чувствительного человека  саднило бы в горле, и жизни им оставалось – до первого ливня.
Громыхало над лесом с самого полудня, темные тучи собирались над маленькой деревушкой неподалеку от Пуатье. Тяжелые медленные капли падали с неба, постепенно усиливая ритм, они стучали звонко по крыше и глухо разбивались о ветки и листья, сад шелестел и трясся, будто бы в ознобе. Сбитые со всяческих  поверхностей пыльца и пыль носились в воздухе. Вдруг сильный порыв ветра ударил  по розовым кустам так, что они нагнулись чуть ни в половину, и сорвал с цветков последние нежные лепестки, капли дождя вколотили их в почву, ставшую рыхлой и черной от влаги. После грозы, слабый, будто писк новорожденного мышонка, аромат поднимался из-под земли, но это даже был уже не запах роз, а лишь воспоминание о нем.

Мне все равно (Yohji Yamamoto I'm not going to disturb you)

Мне все равно, что заходя в кафе за своим утренним кофе, вы глазеете на меня, как на диковину, оценивая с ухмылкой  мое леопардовое пальто, вечернее платье и размазанную тушь.
Мне все равно, что пить с утра не принято: я, не скрываясь, подливаю ликер в мой утренний кофе, столь отличный от вашего.
Мне все равно, что бармен старается не смотреть в мою сторону, опасаясь, что я закажу снова и снова, и дело дойдет до полиции.
Мне все равно, что руки мои очевидно дрожат, когда я подношу чашку ко рту.
Мне все равно, что час назад, на рассвете, стоя на пороге, я услышала слова под визгливый аккомпанемент закрывающейся двери. Они полоснули насквозь и тут же стали моим новым девизом.
«Мне все равно» – ровным ритмом стучит сердце, и горькая отрава растекается  из чашки по венам и артериям.
Мне все равно, и через пять минут я поднимусь, стараясь ничего не опрокинуть, и скроюсь в уборной.
Я начисто смою ночной макияж, припудрю лицо и, гладко зачесав волосы, орошу себя полынным одеколоном, украденным мною из ванной – на память, ведь я знала, конечно же знала, к чему все идет. А после, вывернув пальто черной подкладкой вверх, я выйду вон и, закурив сигарету, исчезну в свете разгорающегося дня, затерявшись в толпе таких же  безликих, какой стала теперь и я. 

Старые портьеры (Noir Gabardine LM Parfums)

Чего только не повидали старые отельные  портьеры на своем длинном веку. Их глубокий винный цвет уже изрядно выгорел на солнце и местами отливал рыжим. Помимо невыбитой пыли, они хранили в себе многочисленные ароматы, запахи и запашки, а также следы самых разнообразных веществ. Начнем с того, что под комнатой, на первом этаже располагалось типичное парижское кафе со столиками на улице, и табачный дым поднимался вверх, влезал сквозь форточку и клубочком сворачивался в складках портьер. Но главное, конечно же, творилось внутри. Одна японка, которой не понравился запах в номере (виноват, безусловно, ковролин — крайне неопрятный старик, ровесник отеля), обрызгала портьеры с ног до головы своими липкими, как лента от мух, духами, явно не благородного французского происхождения. Ооо, пока они хоть немного не выветрились, портьеры не раз и не два вздрогнули от отвращения. Потом хуже — на подоконнике забыли недопитую чашку кофе и, не найденная при уборке, она расцвела всеми красками плесени. Правда, спустя пару-тройку недель, плесень поседела, приобрела несколько аптечный, спокойный аромат и уже не так раздражала. Пару раз торопливый любовник открывал для подруги шампанское, и брызги летели прямо на бархатистую ткань. Одна девица запустила в приятеля эклером, но промахнулась...Постояльцы хватались за портьеры, дергая их туда-сюда, и кое-где материал уже лоснился. В одном месте сохранились следы слез и потекшей туши. Но самое плохое — это  ванная. Как только туда заходит дама — жди неприятностей. Дамы имеют обыкновение мыться долго и тщательно, со всякими излишествами, при этом по завершению, распахивая дверь и выпуская клубы пара, они не заботятся о том, чтобы открыть окно и проветрить. Влага пропитывала тяжелую  материю, и ламбрекены некрасиво обвисали. Портьеры устали от людских драм, равно как и от радостей, и давно мечтали о том, чтобы их хорошенько почистили и пустили на чехлы для диванных подушек в холле — на них никто не обращает внимание, лежат себе, раскинувшись в неге, и ничем не пахнут

Соль и одуванчики (L’eau D’Issey Pure Issey Miyake)

Если бы одуванчики росли у моря! Как положено, после долгих часов внутренних процессов медленно превращались бы под пение волн их пахучие желтые трещащие от витальных соков головки в эфемерные подвижные пушистые шары. Совершая ежедневные циклы, солнце каталось бы по горизонту справа налево, прогревая песчаную почву. И однажды утром  одуванчики, наконец, полностью переоделись бы все как один в хлопковые круглые шапочки и встали бы белоснежной цветочной толпой. И вот тогда получилось бы невдалеке от кромки прибоя настоящее чудо, а рокот пенных волн и резкий аромат высыхающей на горячем камне морской соли обрамляли бы его в картину столь совершенную, что будто инопланетную. И где-то позади звенел бы звук остролистого кустарника, нарушая тихую инвенцию прибрежных ароматов пронзительными нотами. И на столе в пляжном кафе ему подпевали бы лилии, постукивая крепкими  стеблями по дну хрустальной вазы. И каждый порыв ветра с моря поднимал и поднимал бы раз за разом одуванчиковую метель, пока не остались бы на цветках лишь голые и горькие шишечки. Они иссушались бы под светилом, до тех пор, когда ночной июльский шторм не намочил бы их так, что они пали вниз, не имея больше сил сопротивляться притяжению, а под землей  продолжали бы биться их цветочные сырые сердца в ожидании другого года. Но ведь так не бывает — одуванчики не растут у моря, и чудо заперто навек в стеклянном простеньком флаконе...

Сердечная тайна (Moonlight Patchouli Van Cleef & Arpels)

Вокруг дикого лесного озера всегда много обитателей, и сейчас, когда закончился вечерний  дождь, крошечный народец постепенно выползает из своих нор и расщелин, чтобы, потерев лапки, очистив крылышки и брюшки, побежать по своим прерванным делам. Остро пахнет мокрой корой и взбитой ударами небесных вод почвой. Безмятежность майской ночи постепенно опускается на древний лес. И все уже входит в привычные ритмы, зажигаются то тут то там желтые глаза сов, и запоздалые лесные мыши осторожными перебежками спешат добраться в норы. Шуршат травы, распевают лягушки, предвкушая брачные игры в лунном свете. Как вдруг слышатся в чаще тихие шаги. И букашки тут же в страхе попрятались вновь, а ночные птицы замерли на ветках. Ведь даже волки да барсуки стараются не подходит к озеру, а тем более не пить его воды, чтобы ненароком не забыть дороги домой, а людей и в помине мелкие прибрежные жители на своем коротком веку здесь не видали, лишь слышали страшные истории о них. Но явственно показалась среди деревьев  фигура в темном плаще, низ которого змеиным шуршанием стелился по траве. Изящная поступь могла принадлежать только женщине, высокой и статной, чью опущенную голову скрывал капюшон. Она села на влажный пень, вокруг которого белели куски опят, поломанных дождем, и достала из-за пазухи темный цветок с тяжелыми изогнутыми лепестками. Невероятный нежный, как крем на королевской меренге, трепетный аромат поплыл по ночному воздуху, так, что на цветочной поляне беспокойно завозились во сне спящие в чашечках бесхитростных лесных цветов шмели. Женщина медленно встала и подошла к озеру, вода в котором уже чуть подсвечивалась от отражения звезд на освободившемся от туч небе. Она бросила цветок в воду, и он поплыл, покачиваясь, прочь от земли. Женщина отвернулась так резко, что две слезинки отлетели от ее невидимого лица, хрустально блеснув напоследок, и исчезла тихо в чаще. Лишь старожилы – совы да вороны – знали, что каждый год в майскую ночь приходит к озеру тайком сама Старая Королева и дарит цветок тому, кто лежит на самом дне, когда-то юный, смелый и красивый... Вскоре поднялась на середину небосвода луна.

Два лета (Eau du Soir Sisley)

Одно лето уже ушло в прошлое так глубоко, что устарело даже само воспоминание о нем. Черно-белое поле  с огромными шахматными фигурами, даже если сильно упереться ладошками в бок одной из них – только разве что раскачаешь и тут же взлетишь наверх, ощущая подмышками горячие и большие руки. Так-то лучше. Отсюда видно все. Взрослые не играют в большие куклы – они передвигают их по полю с непонятной скучной логикой. Вместо того, чтобы сесть на коня и скакать на нем, как и полагается поступать с конем, мужчина обнимает его и переставляет  прямо, а потом немного  в бок. Из-за множества дырочек в шляпе, солнце попадает на его лицо в виде маленьких ярких пятнышек, и это смешно. С моря дует ветер, задевая растущие по периметру шахматного поля кусты, и приносит  запах их мелких белых цветов, настолько злой и сильный, что хочется плакать, слезы кататься по щекам, отдыхающие на шахматном поле оборачиваются на крик и почему-то улыбаются, складывают пальцы в «козу» и говорят: «нунуну». Тут подходит мама, и отец снимает ребенка с плеч. От мамы пахнет мамой. Когда спустя несколько лет девочка научится читать, она прочитает название на пустом давно флаконе, который отдан ей в игру, странное колючее  слово – «Сардоникс».               
Второе лето только на пути в небытие. От неожиданно сильной даже для этих мест жары кипарисы желтеют и теряют иглы: ими усеяны все ступени длинной белокаменной лестницы со скульптурными львами по бокам. С цитрусовой аллеи несется запах перегретой на солнце апельсиновой кожуры. После моря лениво и долго нужно подниматься обратно наверх, босоножки трепещут и болтаются в руках, мокрые ступни покалывают мягкие кипарисовые иглы. Еще не больно, но уже и не щекотно. Солнце стремительно катится  за горизонт, непросохшие после душа волосы рассыпаны по плечам, в зеркале белое платье сливается со стенами номера, загорелые лицо и руки  живут сами по себе, как будто разыгрывают пантомиму для невидимой публики. На террасе происходит своя тихая жизнь: фантазийными силуэтами падает вечерний свет сквозь резные фигуры балясин на шахматный пол. Из ресторана пахнет рыбой: повар в белом колпаке переворачивает перламутровые тельца на раскаленной решетке. Вокруг столпились люди с тарелками в руках. Но в баре пока пусто. «Un Gin Fizz, per favore». Рядом на высокий барный стул с трудом усаживается очень старая женщина, немка или австриячка. Медленно, тонкой струйкой в ноздри заползает аромат ее духов. По-нарастающей колотится сердце, лицо опускается в ладони: очень хочется плакать.

Законы варенья (Nin-Shar Jul et Mad)

Для приготовления варенья необходимо отбирать именно розовые сорта роз, в идеале – центифольные. Чем свежее розы, тем красивее и душистее будет готовое варенье. Бутоны должны быть упругими, полураскрывшимися и очень ароматными. Срезать розы надо непременно ранним утром, вскоре после восхода, когда цветки полноценно напитаны влагой и эфирными маслами. Сахарный сироп варить следует на воде, в которой до этого уже хорошенько протомились лепестки. Для сохранности яркого цвета в варенье рекомендуется осторожно влить сок бергамота, для сладких мечтаний добавить содержимое трех стручков таитянской ванили, для успокоенья мыслей – индийской пачульной эссенции, для томного настроения – густомахровый чубушник Лемуана, для неги и расслабления – несколько звездочек бадьяна, для отпугивания горьких воспоминаний – горсть сушеной полыни. После приготовления остудить, разложить по прогретым июльским солнцем стеклянным банкам и затянуть амарантовым бархатом. Хранить в чулане, применять по необходимости.

Что-то хорошее (Armani Mania Giorgio Armani)

Есть незамысловатые моменты жизни, которые сохраняются в памяти надолго, подобно звездному следу в черном космосе. Их сила с годами растет, и они подергивается радужной дымкой, все дальше удаляясь от реальности. Ну и что тут было особенного? Февральская лютая стужа десятилетней давности, а ты уже выбежала из подъезда, в нетерпении бросив застегивать тугие крючки на лисьей шубке. Длинный шарф накинут кое-как, ноги щупает мороз сквозь тонкие колготки. Он же только подъезжает, осторожно выворачивая по мерзлой дороге из-за угла длинного дома, еще целых 25 или 30 секунд до тех пор, как можно будет укрыться в теплом велюровом нутре автомобиля, где играет тихо джаз, и руки
тянутся обнять. Медленно подплывают фары, щеки стынут, на губах — восковая от холода помада и тихая улыбка, и не спрятать ее никак, не убрать, а вокруг золотистой аурой дрожит аромат, сладчайший, простой и горячий, пульсируя в такт сердечному ритму, и в нем есть все — лакированный паркет под босыми ногами, будущие летние аллеи, первый сваренный суп, обойный клей в эмалированном ведре, рассыпавшаяся в сумке пудра и электричество серьезной ссоры и розы в мокрой крафтовой бумаге и плоский мир после хлопком закрытой двери. И год за годом утекает, каруселью кружатся лица вокруг, то приближаясь, то растворяясь во времени, но каждый раз в одно мгновенье под крышкой оживает и свет слепящих фар и звездный след на небе.

Русалка (Aromatics Elixir Clinique)

Они  ведь в городе жили, приезжали только на лето. Мать была весела, а отец грустен. Мать растила детей  и пекла пироги, отец шел через поле к воде. Говорили ему – не ходи в лес  на русальной неделе, но не послушался он деревенских и поутру собрался  на лесном озерце порыбачить. Прошел через давно некошеный, одичавший  луг, где тихонько звенели, вытягиваясь к солнцу, рассветные травы, и сладкий медовый туман поднимался  от донниковых зарослей, и, через две поваленные  скрещенные сосны перешагнув, в лес  попал. Сразу потемнело, как будто солнце откатилось на пару часов назад, зашуршала под ногами опавшая хвоя, затрещали шишки,  и мшистый холод пополз от пней и коряг – затаившийся по низинам  влажный гнилостный запах явственно обозначил, что где-то здесь лежит болото. Тут вышел он на цветущую поляну всю в нивяниках и увидел ее в ромашковом венке, мелькнуло белое платье, и он удивился: откуда быть в чаще  девушке на самом рассвете, и пошел смотреть, может,  помощь нужна. Городской человек – ну не знал он, что это русалка была. А она забралась на изогнутый ствол ивы и косу расплетать стала и смотрит ему в глаза, не мигая, он спросил: «Кто ты, может, заблудилась ты»,  –  а она его рукой подманила, и медленно подошел он к ней, потянул за платья край,  и тут вся сила из него  и долой.  Очнулся уже на закате, бродил всю ночь, изранился и измарался, пока дорогу на село отыскал. И спал он после того три дня и с тех пор никогда он не смеялся, только улыбался краешком губ и совсем молчаливым стал.

Дыхание города (Dzing! L’Artisan Parfumeur)

После солнечного и теплого, как выпечка на прилавке кондитерской, дня на шумные улицы опускается вечер, окрашивающий всех участников уличной жизни, начиная от людей и заканчивая фонарными столбами, в призрачный дрожащий голубоватый цвет. Голубые блики ложатся на лица, тени растут и медленно гибнут в настигающей их темноте. Затем приходит ночь, особая летняя млечная ночь, что возможна только в густонаселенном городе, переполненном гарью и копотью, выхлопными газами и сигаретным дымом, ароматами духов и винными парами. Смешиваясь с природными запахами бульварной листвы, тополиного пуха, земли и асфальтовой персти, вся эта какофония рождает странное явление – дыхание города. Город дышит волнами, будто океан, в медленном укачивающем ритме.               
Городская пыль, бронзовый глобус ТАССа и обветшавшие кариатиды, цветущие кусты  и ванильные капкейки с легким привкусом монои – это Большая Никитская. Уличная афишная тумба при театре Маяковского – исчезающая примета давно ушедшего времени и первая зацепка на карте ленивых ночных передвижений. Можно вскарабкаться  по высоким скользким ступеням в кафе «Маяк», напоминающее храмовую залу с буфетными исповедальнями по кругу. С тех пор, как в заведениях запрещено курить, излишней концентрации сигаретного дыма в волосах не будет, а потому можно пару бокалов чего-то выпить совсем неспешно, а затем спуститься вниз, и, смешавшись с попутными запахами улицы, наполнить легкие тем, что выдохнул город и стать его частью, отставив, наконец, контроль. Представление начинается. Но не кипучая эта радость и не искрящееся цирковое веселье с резиновым шариком в одной и сладкой ватой в другой руке – это всегда непременно  падение. Падение из-под купола будничной жизни, стремительное и свистящее – прямо  в объятия летней московской ночи.

Это просто вода (Playing With The Devil By Kilian)

На небо поднимается луна, омываемая стремительными облаками, и ее дрожащий свет заполняет комнату, неприбранную и пыльную. Устало входит в дверь жилица – скидывает туфли, и сразу шаг теряет стать и легкость, спина скругляется, бессильно опускаются вниз руки. В мягкой лунной подсветке хорошо видно, что искусный было слой вечернего макияжа потрескался, будто средневековая гравюра маслом. Осыпалась тушь, на подбородке – пятнышко помады, скользит  с волос каштановый шиньон, несвеже пахнет платье. Сегодня вновь казалось, что за спиной тихой листвой шелестели смешки. Уже неясной, замутненной кажется по прошествии лет глобальная цель этих выходов: порой, сама себе она напоминает заводную куклу, выполняющую автоматические движения просто потому, что больше ничего и не умеет. В зеркало устремляется  тяжелый безрадостный взгляд, холодные руки смывают грим с лица, так, что вскоре остается лишь реальность – морщины разной степени длины и глубины и фиолетовые окружности под глазами, сетка курильщицы  вокруг обесцвеченных губ, мелкие козни и большая зависть, сплетни как рафинированное удовольствие и секс как искусство притворства. Усталость  накрывает душной шалью, и нет сил смотреть на себя, и нет сил отвести взгляд. Но медленным червем ворочается в голове сладкая темная мысль. Рука открывает старую шкатулку палисандрового дерева – там лежат, тесно прижавшись друг к другу, вдавленные в бархат два аптечных флакона-близнеца. В них подрагивают одинаковые с виду прозрачные жидкости, но какая-то из них – живая, а другая – мертвая: простая вода и вода с каплями тинктуры аконитина, обе ароматизированные эфиром апельсина.  Не страх, а возбуждение охватывает тело, стремительный упоительный восторг обладания властью над собственной плотью  и собственной душой. С легким хлопком выходит из горлышка круглая пробка. Пахучая жидкость неопределенных свойств льется тонкой струйкой на язык, глотка сжимается в спастическом усилии. В великом напряжении замирают все органы чувств, так, что в уши проникает шум лежащего где-то за горизонтом моря. Но постепенно тело обмякает, дыхание восстанавливается, обыденность раскрывает свои объятия – ничего, ничего, это просто вода.

О детка, почему ты не берешь трубку? (Chamade Guerlain edP, совр.)

В страшный душный майский вечер на самом краю города Москвы наконец полыхнула по краю неба молния, контуром напомнившая голую осеннюю ветвь, и спустя час все уже было кончено. Плыли, покачиваясь гордо, как фрегаты, по новообразовавшимся мутным лужам неопределенные бумажки, прибитая к земле молодая травка упрямо расправляла свои многочисленные вертикальные отростки. Гроза медленно шла на центр, но тамошним людям было все равно. Тамошние люди не знают забот, они пьют сухое игристое вино, клокочущее в горле, как любовный хрип, заедают влажным пекорино и с интересом глядят с безопасной крытой веранды на истерические небесные всполохи.
Она должна  была быть  затянута в  чёрное платье-футляр из декадентского бархата, но вместо – сложно скроенная синтетическая юбка и тонкая, будто лепесток, маечка. Шею должно было бы охватывать крупножемчужное ожерелье – но нет, оправленный в серебро безвестный камень болтается как маятник туда-сюда.  Обошлось и без красной помады: что-то, конечно, украшало этот безмятежный смеющийся рот, вот только стерлось, съелось и скурилось за долгий пятничный вечер. Это могло быть божество, Нут, Бабалон, Фрейя, но нет – просто женщина неопределенной профессии, кто их разберет – то ли дизайнер, то ли PR. Как и краска с  губ, стерся, размылся, ушёл в никуда тонкий тревожный аромат гиацинта  и разомлевших  в вечерней влаге листьев, старинной пудры в антикварной банке, прохладных женских плеч и постгреховного  равнодушия. Омыто тело под мягкими струями водопровода, вот-вот омоет душу уже близкая гроза. Плененные – всегда обуза.
А где-то далеко, на самом краю Москвы, уткнувшись лицом в пропахшую вчерашними духами подушку, еле слышно стонет в телефон отчаянный и злой шепот.

Советник короля (Gaiac M.Micallef)

Мне черный колдун приготовил настой, чтоб сердцем Принцессы я смог завладеть,
В хрустальном сосуде поставил его на тайном холме под луной полной зреть.
В нем первым идет, чтобы кровь разогреть, горячий живой бергамот,
Гвоздика, чтоб нрав непокорный смягчить, жасмин – чтоб навек приворот,
Горячий и дымный индийский гваяк Принцессе рассудок тотчас помутит,
Ветивер, чтоб страстью ко мне воспылать, и амбры щепоть, чтоб не видеть других…
Пусть стар я и дрях, но любовный недуг лишил меня сна, лишь она,
Всегда и везде в моих мыслях со мной, но как же она холодна!
При встречах случайных в дворцовых садах она норовит ускользнуть,
И в рыцаря Роз, говорят, влюблена, однако иной уготован ей путь...
Мой хитрый колдун измельчает ваниль, чтоб сладость настою придать,
Три капли всего в золоченый бокал – и будет меня лишь искать!
Я в опочивальне своей приказал шелкОвую простынь стелить…
Луна поднялась, ах, какого вина придется сегодня Принцессе испить!

Церковный нищий (L`orpheline Serge Lutens)

В церковь она всегда ходила лишь на воскресную службу. Еще бы – почти пол-города пешком пройти: мимо заброшенной фабрики, мимо субботнего рынка, мимо березового сквера, где уже с утра отдыхают компании – слышен развязный смех и звон бутылок, кто-то развел костер для тепла. В такой мороз  идти было вдвойне труднее, да и внутри оказалось не больше ноля, прихожане жались  поближе к кандилам. На выходе раскрыла ладонь, в которой лежала монетка для нищего – голова его в двух шапках, туловище в  тряпках да обмотках, раскачивается и скулит, босые ступни лежат на снегу как мертвые рыбы. Она звякнула в его кружку и, удовлетворенно вдохнув морозный воздух, пошла восвояси. Но, странное дело, пробормотав обыденные фразы молитвенных слов, он вдруг встал, оставив под собой влажное круглое место,  и увязался за ней бесформенным облаком ладана и грязной одежды, заношенной  до такой степени, что запах материи скис. Сначала она неловко пыталась делать вид, что не замечает его навязчивого преследования и не слышит неясного бормотанья, потом ускорила шаги. Тревога темным вихрем закружила в своих жестких руках. Свернув, не там, где надо, она получила из-за угла снежный ветреный удар в глаза, в нос, да так, что пришлось кашлять  и фыркать на бегу, как лошадь. Намокший от стекшего с лица снега шерстяной шарф прилип и стал кусать шею. От полученной в церкви благости не осталось и следа. Она перебежала темный двор, чувствуя, как тянутся позади к ее плечам поднятые в движении руки в темных отрепьях, слыша, как тихо хрустят по снегу разутые ноги. С бухающим в горле сердцем  проникла в подъезд, дрожащей ладонью нащупала ключ, и упала, наконец, в тепло  родного дома. Постояла, прижавшись лицом к висевшей на вешалке не убранной с осени куртке. Тихонько развернувшись, отодвинула язычок дверного глазка – никого. Но замерла: что-то было все-таки не так, не то  – осторожно, кудрявой тонкой струйкой пошел из замочной скважины запах уксусной кислоты и ладана, горящего медленным синим огнем, лишенного всякого смысла.