Крик и шепот хулиганов

Спасибо Елене Новичевской, чей отклик на «Остров Буян» добавил еще одну грань образу (http://stihi.ru/2026/02/26/5157).

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

И снова — гвозди, Буян, хулиганы. Для тех, кто читает подряд, — да, опять. Для тех, кто зашёл впервые, — знакомство с тем, что уже стало основой нескольких разговоров.

В «Острове Буяна» была метафора: хулиганы — гвозди, торчащие из доски. Живые, острые, неудобные. Те, о кого можно пораниться.

А Буян — это ещё и буй, скала, выступающая из воды. Твёрдая порода среди хаоса. Остров, который не смыть.

И тут есть нюанс: одно дело — торчать из доски. Другое — торчать из воды. В первом случае тебя можно загнуть, забить, утопить. Во втором — ты уже часть ландшафта, с тобой считаются. Но и там и там — ты не как все. Ты — выступ, бугор, аномалия.

Так и с хулиганами: можно торчать гвоздём — остро, опасно, но уязвимо. А можно скалой — основательно, навсегда, но до тебя ещё доплыть надо.

Про эти два типа остроты и будет разговор.

НАРОДНОЕ ХУЛИГАНСТВО: ПОНЯТНО ВСЕМ

Народное хулиганство — это когда художник (поэт, певец, режиссёр) ломает шаблоны, но говорит на языке, который понятен каждому. Его острота — в правде, в нерве, в узнаваемости. Он бьёт в грудь, и грудь отзывается.

Высоцкий — один из самых ярких в этом ряду.

Его не надо было объяснять. Его включали — и сразу попадали. Он пел про то, что болит у всех. Про войну, где «нет ни одной персональной судьбы — все судьбы в единую слиты». Про друзей, которые уходят потихоньку. Про нерв, про совесть, про правду, которую не принято произносить вслух.

Высоцкий писал монологи от персонажей — людей, даже неживых предметов — и делал их живыми, реальными. Он внёс в поэзию разговорную речь и опоэтизировал её, раскрыл рвущуюся душу. Официальная критика называла его «голосом распоясавшихся хулиганов». И была права — ровно наполовину. Распоясавшихся — да. Но хулиганов ли в том смысле, который вкладывали?

Высоцкий хулиганил не ради хулиганства. Он ломал не форму, а фальшь. Его песни казались опасными, потому что в них была правда. Но правда эта была понятна всем. Она была про всех.

Он умел говорить от лица общего — от лица штрафного батальона, спортивной команды, уличной компании. Его «я» всегда было «мы». Даже когда он пел от первого лица, это лицо оказывалось собирательным.

Есенин — из той же компании.

«Отговорила роща золотая». Слова простые, каждый знает. А за ними — такая глубина, что сто лет читают и плачут. И дело не в сложности, а в точности. Слова ложатся в ритм так естественно, будто сами собой. Как дыхание, как шаги, как стук сердца. Это не техника — это совпадение формы и содержания на таком уровне, что одно без другого уже не существует.

Есенин тоже хулиганил — и по жизни, и в стихах. Мог в трактире дебош устроить, мог в поэме такое завернуть, что цензоры хватались за сердце. Но его хулиганство всегда было про боль, про любовь, про русскую тоску. Понятную всем. Близкую каждому.

Шукшин — народный хулиган в кино и прозе.

Его герои — чудики, которые не вписываются. Которые ищут правду, а находят стену. Шукшин не морализировал, он показывал. И в этом показе была такая сила, что зритель узнавал себя. Даже если сам никогда не гнал самогон и не ночевал на вокзалах.

Народное хулиганство — это всегда про «наших». Про тех, кого узнаёшь. Про боль, которая понятна без перевода.

ЭЛИТАРНОЕ ХУЛИГАНСТВО: ДЛЯ ТЕХ, КТО ГОТОВ

Элитарное хулиганство — другой полюс.

Здесь художник тоже ломает шаблоны, но языком сложным, требующим подготовки. Его острота — в интеллектуальном вызове, в игре с формой, в непонятности для непосвящённых. Он бьёт в голову, и голова начинает работать.

Бродский — один из самых ярких в этом ряду.

Его не включали — в него вслушивались. Его не пели — его читали и перечитывали. Его не понимали с первого раза — в него входили, как в холодную воду, привыкали, начинали чувствовать.

В 1963 году Бродского арестовали за тунеядство. На суде спросили: «А кто это признал, что вы поэт?» Он ответил: «Никто. А кто причислил меня к роду человеческому?»

Это и есть элитарное хулиганство. Ответить судье так, что судья не найдётся что сказать. Не матом, не криком, а формулировкой, которая станет легендой.

Бродский сумел подвинуть искусство стихосложения на новый уровень, другую ступень музыкального слога, не отрываясь от реальности и той же рифмы. И сделал это не специально, а как рождалось, как вытекало из души — верный признак истинного таланта. Для советского суда это была «несусветная чушь». Для тех, кто слышал, — поэзия нового уровня.

Бродский не старался быть понятным всем. Он писал так, как вытекало из души — а душа у него была устроена сложно. И в этой сложности, в этой элитарности, в этой неспешной глубине — тоже был хулиганский вызов. Вызов серости, вызов тупости, вызов тем, кто меряет всё понятностью.

Довлатов — элитарный хулиган, которого полюбили почти все, но не совсем за то.

Внешне Довлатов прост. Короткие фразы, бытовые сюжеты, узнаваемые герои. Кажется — вот он, народный писатель. Но это обманка.

Довлатовская простота — как у Модильяни. За ней — сложнейшая работа со словом, ирония, самоирония, игра с читателем на том уровне, который замечает не каждый. Его «Зону» можно читать как тюремные байки. А можно — как экзистенциальную притчу о свободе внутри несвободы.

Довлатов хулиганил тем, что был честен до цинизма. В советское время, когда все врали, он писал правду. Но правду такую, что её можно было напечатать — и не придраться.

Малевич — хулиган, которого до сих пор делят на два лагеря: одни считают гением, другие — шарлатаном. Элитарное хулиганство всегда так работает: оно не для всех, оно раскалывает аудиторию. Для народа «Чёрный квадрат» — издевательство. Для посвящённых — манифест, с которого началось новое искусство.

ЧЕМ ОТЛИЧАЮТСЯ

Разница Бродского и Высоцкого — в том, что Бродский о себе и про себя. Он интроверт. А Высоцкий шире — он о других, даже о нелюдях (о земле, о времени, о вещах). Он экстраверт.

Высоцкий ближе к народу — и это не недостаток. Бродский ближе к элите — и это не достоинство. Просто два полюса.

Народное хулиганство бьёт в сердце. Элитарное — в голову.

Народное можно любить, не понимаю. Элитарное без понимания не работает.

И то и другое — хулиганство. Потому что и то и другое — против течения. Против серости, против фальши, против того, что принято и одобрено.
Тут важно не перепутать хулиганство с талантом. Можно быть хулиганом, но бездарным — ломать, эпатировать, удивлять, но за душой ничего. А можно быть талантливым, но тихим — не высовываться, делать своё дело, но никого не задевать. Гениальный хулиган — это когда одно без другого не работает. Когда талант не может не хулиганить, потому что иначе задохнётся. И когда хулиганство без таланта — просто пустой звук.

КТО ИХ СУДИТ

Тут выходит на сцену тот, о ком мы говорили в «Мёртвых душах культуры», — критики, искусствоведы, прочие -веды.

Школу выпендрежа молодёжь проходит не столько в спецвузах, сколько отслеживая, какие работы отмечают на конкурсах и фестивалях. А там заевшиеся критики отмечают то, что выпадает из ряда вон, то, что они называют «новацией». Кто сумел удивить критиков чем-то новеньким, бросить кость для обсуждения, устроить движуху — тот и снискал успех, а с ним и деньги, и заграницу (для тех, кого туда пускали).

Про заграницу отдельный разговор. Для советского человека заграница была не просто местом, а символом свободы, успеха, признания. Те, кого там хвалили, автоматически становились выше критики дома. Эта привычка осталась — до сих пор оглядываемся на Запад, даже когда он уже сам не знает, куда идёт. И до сих пор успех «там» считается главным критерием: если приняли в Европе, значит, ты состоялся. А своих экспертов как бы и нет.

Начинаем угождать вкусам «взрослых дядь», переходим все границы. Хотя эти дяди на поверку — живые мертвецы: до какого дна дошли их поиски в изо и театре, уже видно. Сейчас даже в Европе наелись инсталляций так, что идут к нашему ещё живому реализму как к чистому роднику.

ЧТО В ИТОГЕ

Так в чём гениальность? В том, чтобы напоить чистой водой из собственной чаши. И непременно из собственной, неповторимой, высокохудожественной чаши.

Чехов — циник, а значит, реалист. Он не приукрашивал, не морализировал, не строил иллюзий. Он просто показывал жизнь такой, какая она есть, — но не в лоб, а через правду своих героев. В этом и есть его хулиганство: он разрушал шаблоны, не выходя за рамки реализма. Его «мечты» — не розовые слоны, а та самая внутренняя правда, которую человек носит в себе, даже когда врёт.

«Надо изображать жизнь не такою, как она есть, и не такою, как должна быть, а такою, как она представляется в мечтах», — писал Чехов в «Чайке». Это не призыв к иллюзиям. Это призыв к честности: показывать не голый факт и не идеальную картинку, а ту правду, которая живёт в человеке, — со всей её болью, надеждой и самообманом. Изображать жизнь не как она есть (натурализм) и не как должна быть (морализаторство), а как она видится тому, кто живёт, — значит быть честным до конца. Это и есть высший реализм. А высший реализм — всегда хулиганство, потому что он бьёт по фальши, не щадя ничьих иллюзий.

Вот эти чаши и есть те буйки-ориентиры, что не дают осесть на мель и утонуть в пучине всяческих исканий. Только не у каждого она есть — порой приносят битые горшки.

Хулиганство бывает разное.

Бывает — горлом, на всю страну, чтобы дошло до каждого. Бывает — шёпотом, на ухо, чтобы дошло до избранных.

Бывает — гвоздём, торчащим из доски. Бывает — скалой, выступающей из воды.

И там и там — хулиганы. И там и там — буяны. Потому что и те и другие торчат оттуда, где все остальные лежат пластом. Только одних видно сразу, а других — только тем, кто готов подплыть поближе и захочет разглядеть.

Остров Буян — он для всех. Но добираются до него по-разному.