Василий

 
     Этот случай произошёл глубокой осенью 2002 года в селе Мичурино, что в 20 километрах от Павлодара, с одним местным жителем по имени Александр.
Осень выдалась холодная и промозглая. В конце октября Иртыш уже стал свинцовым, тяжелым, готовым вот-вот схватиться первым ледком. Мы с Саньком рыбачили на протоке Малайка — это за левым берегом, куда только на лодке. Клевало неважно, мелочь одна, и мы решили на ночь выставить сети. Договорились с местными парнями, чтоб подвезли снасти на правый берег, к старой совхозной пасеке.
Уже в сумерках парни сгрузили нам сети, мокрые, ледяные, от которых руки сразу коченели.
— Темнеет уже, — сказал один из них, поглядывая на небо. — Оно вам надо? Рыбы все равно нет. Ехали бы обратно.
     Санёк глянул на меня, я пожал плечами. И правда, чего тащиться? Решили выставиться здесь, а утром снять сети. Парни уехали, звук мотора стих вдалеке, и нас накрыла тишина. Только вода плещет да ветер шевелит кусты.
Чтобы не мерзнуть, покурили и пропустили по пятьдесят. Присели в лодку, нос на песке. Ветер крепчал, по воде уже побежала рябь.
    И тут краем глаза я заметил движение. На берегу стоял человек.
Крупный, широкий в плечах мужик, в темном ватнике, каких сейчас уже не встретишь. Стоял неподвижно, лицом к воде, будто ждал кого-то. Я похолодел. Мы же только что видели — ни одной лодки вокруг, пешком сюда не добраться, кругом протоки да старицы. Откуда он?
Санёк тоже увидел. Севшим голосом он окликнул:
— Эй, мужик! Ты кто?
    Тишина. Фигура даже не шелохнулась. И тут до меня дошло: от него не падало тени. Совсем. Хотя от нашей лодки тянулась длинная полоса в свете последних отблесков заката.
— Эй, ты кто? — повторил Санёк громче.
Фигура медленно, очень медленно повернула голову. Лица не разобрать — сплошной черный провал. Но голос пришел. Глухой, будто из-под воды, будто сквозь толщу льда:
— Я... Василий.
Санёк дернулся так, что чуть не вывалился из лодки. Рванул шнур мотора — тот взревел с полуоборота, будто сам испугался. Я оттолкнулся веслом, лодка прыгнула в темноту.
И тут началось…
    Ветер обрушился стеной, Иртыш вскипел, волны – холодные, тяжелые – начали швырять нас, как щепку. Вода хлестала через борт, а Санёк вел лодку, вцепившись в румпель мертвой хваткой. Оба молчали, боясь обернуться.
Мы влетели в протоку, что вела к Санькиному дому. Лодка мягко ткнулась в прибрежный песок, мы вывалились, трясущиеся, мокрые до нитки. Зубы стучали так, что сводило челюсть.
В доме горел свет. Санькина мать, тетя Валя, открыла дверь, всплеснув руками:
— Господи, живы?! На Иртыше-то какой шторм! Я уж думала... Проходите быстро!
Мы зашли, встали в прихожей, с нас текло. Тетя Валя метнулась к буфету, достала бутылку, налила полные рюмки:
— Пейте! Согревайтесь!
    Мы выпили залпом, не чувствуя вкуса. Санёк присел на табуретку, уставился в пол. Мать молча глядела на сына, ждала, что он скажет.
— Мам, — наконец выговорил он. — А помнишь, ты как-то рассказывала про дядьку Василия?
Та побледнела, рука с полотенцем замерла.
— Помню... Брат мой старший. Царствие небесное... — Она перекрестилась. — В восьмидесятом еще утонул, под лед ушел. С трактором. Сено перевозил, лед был тонкий, весна ведь... Трактор вытащили, а его искали, искали… Водолазы даже приезжали. Нету. Как сквозь землю... или как сквозь воду. А что ты, вдруг вспомнил?
— А какой он с виду был? — спросил я тихо.
Мать принесла старый альбом, раскрыла. Черно-белая фотография, пожелтевшая по краям. Молодой мужик в ватнике, широкоплечий, стоит у трактора, улыбается. Я глянул — и мороз продрал до костей.
Тот же разворот плеч. Та же фигура.
– Так это… мать, мы его кажется сейчас видели, – произнес Саня.
– Как видели? Где?
– На Малайке в протоке, на берегу стоял.
– Господь с вами, да что вы, что вы, – тетя Валя начала усердно креститься. – На ночь глядя такое…
Помолчали. Переглянулись.
— Он... он, бывало, частенько на берег приходил, — после паузы задумчиво начала Санькина мать. — При жизни-то. Любил у воды посидеть, подумать о чем-то. А после смерти... — она осеклась, — в общем бабка моя говорила: коли человек в воде пропал без вести, душа его не успокоится, пока не попрощается. Или пока не дождется кого.
— А кого дождется? — спросил Санёк.
Мать посмотрела на него долгим взглядом.
— А ты подумай. Он в восьмидесятом году утонул. А ты в восемьдесят первом родился. Он тебя и не видел никогда. Может, ждал, чтоб хоть одним глазом на племянника взглянуть?
В комнате повисла тишина. Только ветер выл за окном, да вода в трубах гудела.
Я снова посмотрел на фотографию. Мужик стоял, улыбаясь и щурясь от солнца.  Живой. А теперь стоит на том берегу, в темноте, и смотрит на воду. Ждет кого-то…
— Сань, — сказал я тихо. — А ведь он нам ничего плохого так-то не сделал. Просто назвал имя.
— Ну да, — кивнул Санёк. — Просто назвал, а волна поднялась тут же, как мы отчалили. Может, он не хотел, чтоб мы уходили? Может, он только и ждал двадцать лет, чтоб с родным человеком... поговорить? А?
Мать перекрестилась снова, налила еще по полной рюмке.
— Не думайте об этом, мальчики. Спите. А завтра сходите к батюшке, свечку поставьте. За упокой души Василия.
Мы легли, но я не спал до рассвета. Все чудилось: на улице, в темноте стоит широкоплечий силуэт и смотрит в окно.
А может, он и сейчас там стоит. На том берегу. Ждет, когда снова приедут.