15. Публицистический дар

В 1862 году Катков и Леонтьев взяли в аренду газету "Московские ведомости". И здесь с полной силой проявился публицистический талант Каткова. Он обладал необычной глубиной ума и силой слова, которые ставили его в ряду знаменитейших деятелей всех времен и народов. Свойственна ему были и неутомимая самоотверженность, чтобы изо дня в день в течение 25 лет тяжко трудиться и несокрушимая никакими препятствиями твердость духа, благодаря которым он приобрел огромное влияние и могущество, которые простирались так далеко, что ему с большим правом, чем газете «Times», можно было бы приписать название «шестой державы»1

Его речь, кроме красоты и благородства, отличалась еще и редким качеством, столь полезным в борьбе с темными сторонами жизни – тонким сатирическим оттенком и оригинальным остроумием. Его ирония, его меткая насмешка служила ему едва ли не чаще и не вернее, чем серьезные доводы и громовые филиппики. Нередко достаточно
было ему одного слова, одного прозвища, чтобы отмеченное ими темное дело или глупое, но принарядившееся как следует мнение были потеряны. Эти природные свойства гения М. Н. Каткова не могли бы, однако, сделать его тем, чем он был, сами по себе, если бы он не поддержал и не развил их неустанным трудом. Он поступил по евангельской притче, как раб, получивший 5 талантов, и в этом отношении может быть назван образцом христианина и гражданина.

Выступив на поприще публициста, он видел, какое поле обширное и невозделанное предстояло обработать ему, и он не устрашился будущего труда и взял его на себя полностью. С того времени до кончины он не знал отдыха. Издание ежедневной газеты требовало от него, кроме постановки ее на первых порах во всех отношениях, шести
передовых статей в неделю от начала и до конца ведения им дела. Большинство их писалось им самим или же, как он сам заявлял, по его инициативе, с его поправками и переделками. Реже, очевидно, он и не мог писать при взятом на себя деле следить за положением России во всех направлениях, и на каждый вопрос сказать посильное слово. Нетрудно представить себе, сколько подготовки требовалось, чтобы становиться каждый раз так, как он, на высоте всякого из вопросов, возникавших
быстро один за другим и часто в одно и то же время, притом сколько энергии, но и торопливости и тревоги в то же время, когда жгучий вопрос должен был решиться скоро и надо было успеть разъяснить его, успеть высказаться достаточно сильно и общепонятно, чтобы отвратить гибельный исход его.

Такие дела, когда каждый день был дорог, не переводились, особенно для человека столь близко принимавшего к сердцу достояние и честь родины – вот его лихорадочная деятельность: получены вечерние известия – вечер и ночь посвящаются тому, чтобы их осмыслить и приготовить к следующему дню руководящую статью. Он
знал, что от его слова многое зависит, и потому был строг к себе и не дозволял себе утомления. 25 лет он нес эту службу Отечеству и силы его истощились: надо теперь удивляться только, что они горели в нем так долго, удивляться этой бодрости и энергии духа, несмотря на некрепкое физическое здоровье, не ослабевшее и при упадке сил в последние годы.
Он с полным правом мог бы сказать о себе словами поэта:

По жестким глыбам сорной нивы,
С утра до истощенья сил,
Довольно пахарь терпеливый
Я плуг тяжелый свой водил.
Стереть бы пот дневного зноя,
Стряхнуть бы груз дневных забот.
Безумец! Нет тебе покоя,
Нет отдыха, вперед, вперед.
Взгляни на нивы – пашни много
А дня немного впереди.
Вставай же, раб ленивый Бога,
Господь велит: иди, иди.
Не брошу плуга раб ленивый,
Не отойду я от него,
Покуда не прорежу нивы
Господь для сева твоего2

Леность не была знакома этому гиганту труда и таланта. С первого же выхода на поприще публициста ему пришлось вступить в жаркое дело. Разгорелся польский вопрос. Противники национального его решения были едва ли не сильнее в самой России, чем за границей. М. Н. способствовал всеми своими силами и энергией патриотическому обороту дел и сразу своими незаменимыми услугами выдвинулся на удивительную высоту, возбудив интерес и внимание к своему слову за границей и вызвав в России многочисленные и живейшие знаки сочувствия. Но этой же деятельностью он нажил себе и непримиримых врагов в тех, кому не по душе был русский исход вопроса, всего более, разумеется, в польских слоях, умевших затем приобрести обширное влияние на ход русской жизни, и вообще в недругах русской веры и народности. С неутомимой зоркостью следил затем его орлиный взор за всяким русским интересом. Горячо отзывался он на доброе и с беспощадной логикой, как требовала этого важность дела, раскрывал и казнил то, что таило в себе вред.

Непроницаемым туманом легло в то время на русские умы, опьяненные словом «свобода», множество разных теорий, желавших «освободить» отдельное лицо от всяких законов и границ. Смущение и разврат, овладевшие не только молодою,
но и зрелою частью общества, несомненно раздувались злонамеренными людьми, имевшими в том выгоду. Борьба с этой заразой, искавшей привести Россию к гибели, составляла одну из главных забот М. Н. до последних лет и вплела немало терний в его нелегкий путь. Совращению общества немало содействовали заграничные подпольные листки, издаваемые русскими перебежчиками, особенно «Колокол» Герцена,
привлекательный в качестве вещи запрещенной. Кто не помнит или не слыхал о блистательных разоблачениях «Московских Ведомостей», которые совершенно уничтожили в обществе обаяние этого листка.

Начало 60-х годов, когда стали выходить «Московские Ведомости» под редакцией Каткова, первые годы после великой реформы освобождения – было временем надежд и оживленных работ по преобразованиям в различных отраслях управления. Михаил Никифорович принес на помощь этому живому делу горячее убежденное слово, стараясь способствовать его успеху. Так с энтузиазмом приветствовал и защищал он новый суд. Когда впоследствии недостатки этого нового суда, его развращающее влияние заставили публициста столь же энергически требовать его изменения, он сделался целью подвергся упрекам в отступничестве со стороны лиц, которые не хотели видеть недостаток в том, что устроено по принципам милой им доктрины. Но он не подчинился слепо ходячим учениям; учился из жизни и мыслил самостоятельно, и видя с течением времени яснее, в чем правда и истинная польза, считал долгом говорить по своему убеждению – таково свойство умов независимых.

Несмотря на патриотическую направленность, газета неоднократно подвергалась цензурным взысканиям, главным образом за обвинения в адрес высшей бюрократии в потворстве либералам и революционерам. Так, в 1866 году издание газеты по распоряжению Министарства внутренних дел было на три месяцев приостановлено. Тютчев написал по этому поводу стихотворение:
"И в Божьем мире то ж бывает,
И в мае снег идет порой,
А все ж Весна не унывает
И говорит: «Черед за мной!..»
Бессильна, как она ни злися,
Несвоевременная дурь,
Метели, вьюги улеглися,
Уж близко время летних бурь".

В вопросах внешней политики Катков иногда вступал в прямую конфронтацию с МИДом, неоднократно вызывая недовольство императора Александра II. Полагал, что в условиях изменчивой международной обстановки у России не может быть постоянных союзников или противников. Эта прагматическая позиция вела к изменениям его внешнеполитических симпатий. Так, во время Польского восстания 1863-1864 годов Катков выступал против Франции как союзника повстанцев, однако затем настаивал на сближении России с Францией в противовес Великобритании.Герценовский "Колокол" в 1850-х годах гремел на всю Россию. Он звал народ к бунту. И удивительно: распространялось издание почти легально. Мещерский писал о популярности издания: "...в военно-учебных заведениях, высших того времени, брошюры Герцена читались, сваливаясь с неба".

М. Катков часто в своем журнале выступал очень решительно. Достаточно заметить, что в то время вследствие установившимся цензурным традициям сколько-нибудь свободное обсуждение вопросов внешней и внутренней политики составляло запретный плод. «Отечественным запискам» и «Русскому вестнику» разрешалось только перепечатывать политические известия из «Русского инвалида». Печать сама завоевала себе право обсуждения внутренних и внешних событий, и в этом деле Каткову, несомненно, принадлежит заслуга инициатора. Как мы видели, Катков в ответ на приглашение Я.И. Ростовцева оказать правительству содействие в вопросе об эмансипации крестьян ответил письмом, что при существующих цензурных условиях содействие печати немыслимо. Цензоры действительно были тогда поставлены в весьма затруднительное положение. Как известно, раз установленные административные приемы сохраняются иногда еще долго после того, как они признаны высшим правительством ненужными. Так было и в данном случае. Цензоры не знали, что дозволено и что воспрещено.

Катков старался уточнить этот вопрос и, когда имел столкновение с цензурой, посылал высшим властям длинные объяснительные записки, составленные иногда весьма дельно и всегда направленные к тому, чтобы расширить свободу обсуждения печатью разных текущих политических вопросов. В указанном уже нами труде г-н Любимов приводит две записки подобного рода. В первой из них он старается установить пределы духовной цензуры по отношению к светским органам; в другой;—;разъясняет вред официозной печати. В первой он подробно мотивирует, что духовной цензуре подлежат лишь сочинения, в которых излагаются догматы православной церкви. «Духовная цензура,— говорит Катков, - признает или не признает согласным излагаемое учение с установленным учением православной церкви — вот ее назначение, а всякое дальнейшее расширение ее пределов может только обратиться во вред как литературы, так и самой церкви. Православная церковь по своей сущности должна быть чужда всякого инквизиционного начала и полицейского духа; прививать к ней этот дух значит низводить ее на арену человеческих страстей и преходящих мнений, унижать ее достоинство, оскорблять ее характер, затемнять ее святую сущность и скоплять против нее напрасную горечь в умах. Внутренняя сущность нашей церкви достаточно обозначилась тою первоначальною чертою, которая стала чертою разделения между нею и римской церковью. В то время как римская церковь укрыла смысл Священного писания в формах мертвого и непонятного народу языка, православная церковь признала и благословила начала разумения, допустив все языки к прославлению Бога. Эта черта глубоко знаменательна».

"Cтражем церкви и царства" называли Михаила Никифоровича Каткова. Как редактор журнала "Русский вестник", он с начала 1860-х годов открыто поддерживал правительственные реформы. Особенно эта деятельность усилилась в 60-х годах, после царского указа об отмене крепостного права. По свидетельству современников в это время даже самый характер Каткова решительно переменился: «В шестидесятые годы Катков был уже не тот человек, каким мы его знали прежде, задумчивый, привыкший более слушать, чем говорить, лишь изредка принимавший горячее участие в беседе; теперь охватил его пламенный интерес к перевороту, совершавшемуся в России…» (Е. М. Феоктистов). Катков выступал за освобождение крестьян с землей за выкуп для создания "надежного класса" средних землевладельцев, считал необходимым введение местного самоуправления.Это время, по признанию Каткова, было "периодом возраставшего ослабления правительства, упадка государственного духа, революционной пропаганды, которая охватила своей сетью всю страну и стала властью, с которой спорить было нелегко". 

Не менее ревниво и неуклонно следила всеобъемлющая мысль Михаила Никифоровича Каткова и за внешней политикой и положением России среди государств Европы. С обычной проницательностью наблюдал он за всеми перипетиями политической жизни европейских стран, наглядно раскрывая их своим читателям и извлекая из этого всего поучение и убеждение в особой великой роли своего Отечества. И здесь
приходилось ему постоянно раскрывать интриги, направленные против достоинства и политической самостоятельности России. Западные недоброжелатели, борющиеся против русской прямоты обманом и ложью, рано почувствовали силу дальновидного противника, которого имели в М. Н., и научились ценить и бояться его. Он стал ценным союзником и опасным врагом. Во время последних замешательств на Востоке имя Каткова не сходило со страниц европейских газет. Целые столбцы наполнялись сообщениями о его словах и их обсуждением.

Когда в разгар кризиса М. Н. нашел нужным дать отпор зарвавшейся Германии и указать ей свое место, а вместе с тем высказал сочувствие Франции, это сочтено было событием и произвело озлобление в Германии и энтузиазм во Франции.

Почитатель гения и патриотизма Бисмарка, долгое время искавший для России его союза, М. Н., как скоро не осталось сомнения в непримиримой враждебности германской политики, стал зорко на страже русского дела, и последние годы берлинский канцлер имел в его лице дело с равным по силе политиком, обращавшим в ничто его хитрые планы.

Главная сила КАткова проистекала из того, что он сразу выступил органом русской народной культуры, как человек выросший из родной исторической почвы, верный вековым преданиям православия и самодержавия, полный убеждения в жизнедеятельности и спасительности этих начал, крепкий национальным самосознанием. Вот почему он сделался представителем тех исторических сил России, которыми двигали эти великие начала и которые составляют хотя скромную в своей требовательности, но тем не менее преобладающую часть ее населения, которою до сих пор определялась ее историческая роль – представителем и выразителем мыслей православного русского народа. Как древний мистический богатырь в борьбе получал силы, соприкасаясь с землей, так и Катков черпал свое могущество в этой верности своей земле, ее заветам и нуждам, в духовном единении с ней.

За границей хорошо поняли это значение его смелого голоса и только потому, конечно, и придавали ему такую важность. Там, правда, любят прикидываться непонимающими, выставлять его главою особой партии – «панславистов», этому приписывать его влияние и подчас удивляться его смелости, но это одна из обычных уловок западной науки обмана. Всем известно, что Катков никогда не принадлежал к
так называемым «партиям»; сам он неоднократно находил нужным заявлять, что выражает лишь свои личные убеждения. В этих убеждениях он сходился с большинством по-русски чувствующей России, и это была его партия. Катков говорил от лица настоящей России. Его великое значение заключается в том, что он явился в нужную минуту органом и поборником этой, безгласной всего чаще, России и впитал в свои речи ее скрытую силу и правду. Эта чувствуемая им и всеми опора его слова не дала ему пасть в борьбе. А вся деятельность его была неравная борьба одного с целой системой, с другой Россией, петербургской, тянувшей к западу, ненародной по стремлениям, а частью и по происхождению.

Первые шаги его были особенно трудны. Газета подвергалась гонению и запрещению. Русское дело встречало препятствия в среде лиц, облеченных властью. Но твердый сознанием правоты, он не побоялся говорить истину и смело ратовал против лиц, неверно служивших своему Государю или не понимавших русских интересов! Верный слуга Царя и народа, а не отдельных правительственных лиц, он сразу показал это и заставил уважать свое мнение; после первых опытов его изданию уже никогда не осмеливались делать даже предостережения и его свободная речь раздавалась громко и безбоязненно.

Историческое значение для России знаменитого деятеля еще усугубляется характером той эпохи, в которой он был выдвинут провидением. Время, которое отмечено деятельностью Каткова, было переходное и критическое. Делом великой важности было, какое направление примет жизнь государства, потрясенная в своих устоях. От этого зависело будущее России. Весь народ по царскому слову стал свободен.
Начиналась новая эра русской истории. Еще новый в свободе народ, как
нежный отрок, требовал о себе попечения. Нужна была большая осмотрительность, сдержанность и постепенность в примирении со старым нового начала. Вместо этого в образованных слоях, с восторгом приветствовавших реформу, находим совсем другое: не осторожность видим мы, а какой-то бешеный порыв вперед. Не смотря по сторонам, сломя голову несутся они, как будто желая вознаградить себя за народное освобождение и нахватать себе разных свобод с опасностью растащить государство на части. Освобождение было делом народным, без всяких подражаний чужому, небывалым блестящим проявлением чисто русских исторических условий жизни.

Либеральные провозвестники дальнейших реформ, долженствовавших дополнить первую, напротив, искали себе свободы на чужой лад, по европейской мерке – искали
конституции. Хотел ли идти к этому народ, ими не спрашивалось. Его намеревались вести не историческим, знакомым ему путем, – в такие басурманские дебри, в которые он не мог бы пойти добровольно. Но этот народ, получивший свободу, не мог оставаться безгласным. Как же он мог высказаться? Известно, что не весь народ обыкновенно делает события, а передовые люди, составляющие кость от кости его. Народу нужен был человек, который бы разделял его воззрения и верования и
умел бы заставить уважать их. Такой человек, стоявший далеко впереди людей своего века, нашелся. Важен был этот ясно сознающий свое право, сильный своим прошлым, гордый русский народный голос, раздавшийся из уст Каткова. Этот передовой человек народа воплотил в себе все то, что мог и хотел бы сказать за себя сам народ. В минуты пережитого нами шатания общественной мысли, поклонения иноземному кумиру, разочарования в старых народных идеалах – убежденная проповедь великого патриота сделала свое святое дело: поддержала угасавший огонь исторического величия России и не дала затоптать в грязь унаследованные ею от предков заветы.