В сумраке мглистом. 6. Мила

В библиотеке, углубившись в изучение книг, он долго оставался один. Леля и Маша о чем-то шептались возле кафедры с библиотекаршей.

Это была Мила. Ей около тридцати. На первый взгляд, в ней нет ничего примечательного: длинный нос, змеиная линия тонких губ, сильно выступающие скулы - а очки, которые она надевала, чтоб прочитать мелкий текст, только портили и без того простое лицо, где за стеклами затаились два пугливых пушистых зверька, что должно было бы, если не отталкивать разборчивых мужчин, то оставаться им безразличными, что одно и тоже; но Мила никого не оставляла равнодушным к своей особе, и  необыкновенно легко окручивала самых красивых, самых молодых, у которых ум спит, а чувства вспыхивают, как спичка. О ней ходила плохая слава. Она поменяла нескольких мужей, и все они, как говорили злые языки, умерли не своей смертью. Их смертям она находила наивно-простое объяснение. Ее последний муж увлекался подводной охотой. Она всем рассказывала, что, когда они  отдыхали на море, он, ныряя с лодки, однажды, в то время как она, глядя поверх волн, любовалась резвящимися дельфинами, не рассчитав вес груза, утонул. Никто ей не верил. Все были уверены, что это она его утопила. Более того, нашелся благожелатель, который написал заявление в прокуратуру, где изложил свою версию его смерти, не потому что хотел посадить ее в тюрьму, как кто-то уже подумал, а потому что беспокоился о ней, о ее душевном здоровье. Было расследование, но оно ни к чему не привело. Завистники решили, что и на этот раз ей все сошло с рук. Она уехала из райцентра в село рядом с совхозом, где работала библиотекарем. Тогда же она познакомилась с Козиным и согласилась жить со своей маленькой дочкой в большом доме, который достался ему от родителей, но с условием, что  она ничего ему не должна, о котором он тут же забыл: они часто ссорились из-за того, что ее подозрительный сожитель, зная о том, что она с готовностью отвечает на любую влюбленность, не давал ей проходу, требуя от нее отчет о каждой минуте, когда они были не вместе.

Поправляя челку, Мила следила за учителем. Она отметила про себя, что у него тонкая, длинная шея и длинные ресницы, что делало его похожим на девушку. «Вообще, если рассматривать его по отдельности, то в нем ничего такого нет, - разговаривала сама с собой Мила. – Ну, длинные ресницы, маленький нос совсем не маленький, а очень короткий, как бы обрезанный, какой-то обрубок, а не нос».

Книг так много, что глаза разбегались. Он и мечтать не мог о таком богатстве: на деревянных некрашеных стеллажах в пыли  целую вечность они оставались невостребованным грузом… «Ах книги! – воскликнет поэт. - Книги лучше роз». Башкин дрожащими пальцами водил по тускнеющим  тиснениям на корешках известных романов. Здесь  были светло-коричневые томики Э. Золя, красный В. Скотт, зеленые книжки 24-томного собрания сочинений Бальзака, четыре тома Хемингуэя с потрескавшимися корешками, на которых с трудом удалось разобрать имя автора, но еще нечитанные,  30-томник Горького (Башкин с особой нежностью провел ладошкой по этим книжкам), томики Жюль Верна, толщиною с кирпич с золотыми тиснениями на фиолетовом фоне, Джон Голсуорси, которого легко узнать по обилию серебра на корешках. Обнаружив на нижней полке, у самого пола, собрание сочинений Дюма, он обрадовался не меньше, а даже больше, чем авторам, которые были перечислены выше, хотя и не был поклонником необычайно плодовитого романиста, а, наоборот, считал его пустым писателем, которого читать интеллигентному человеку стыдно; а обрадовался, потому что его приятель Ночевкин давно хотел прочитать «Королеву Марго», но она ему все никак не попадалась. Себе он выбрал книгу А.Платонова. Он прочитал начало первого рассказа: «Каждый вечер после ужина, когда его маленькие братья ложились спать, он зажигал железную лампу и садился думать». Как просто – «и садился думать»! И как глубоко: «разве ты знаешь в мире что-нибудь лучше, чем знаешь себя»! Это рассказ об ожидании чуда  как возрождении, прежде всего себя, о понимании себя, а значит, понимании в себе вселенной, что, как казалось Башкину, близко и ему. И шестерни со шкивами здесь были ни при чем.

-Уже выбрали, Сергей Юрьевич? - спросила Башкина Мила, когда он подошел к кафедре.

-Выбрал, - сказал он, продолжая оглядываться на стеллажи, которые не отпускали, еще тянули к себе, правда, уже не так сильно - как магнит, который оторвали от железа, но он находится еще на недостаточном от него расстоянии, чтоб не испытывать притяжения.

-Ага! Дюма! Вам нравится Дюма?– оторвав взгляд от формуляра, спросила его Мила и посмотрела на него так, как будто она восхищена им и почти  влюблена в него, как погладила.
 
Башкин решил, видимо, что отвечать на этот вопрос необязательно, и промолчал. Он, вопрос, казался ему дурацким. Как может нравиться Дюма!? Разве может ему нравиться Дюма! Ни за что! Никогда! Ведь Дюма - не писатель, а так. Что касается взглядов, которые бросала в его сторону Мила, то он решил, что ему показалось, а если не показалось, и она все-таки посмотрела на него пару раз, то это случайно, нет, не случайно, а, скорее, по ошибке.

Не дождавшись ответа, Мила кокетливо опустила глазки и, наклонившись над кафедрой, начала выводить круглые буквы на серой грубой бумаге.

Леля, решив, что, поскольку она не одна, а их много: и Мила, и Мочалкина, - и никто не заметит, что она смотрит на учителя, начала его разглядывать. «Он красивый, - решила она. – А если красивый, значит, хороший». Какой смысл она вкладывала в слово «хороший»? И почему раз красивый – значит хороший? А если некрасивый, значит, нехороший? И еще вопрос: действительно ли он красивый. Ведь Миле он не понравился. Правда, не то, чтобы не понравился, но она не нашла в нем ничего необычного.

Когда Мила, заполняя формуляр, наклонилась над кафедрой, учитель увидел в лифе ее черного платья прежде скрытую от его взгляда маленькую грудь, из-за чего вдруг вспыхнул, как факел, и торопливо, чтоб та не подумала, что он подглядывает, поднял глаза, и тут же, мучимый понятным желанием, расстроился, что из-за излишней стеснительности не насладился в полной мере картиной, которая не могла его не восхитить, как, впрочем, и любого другого мужчину. Но и того, что он успел увидеть, было достаточно для того, чтоб у учителя перехватило дыхание.

У него горели щеки и уши.

Маленькие ушки Милы тоже загорелись, как японские бумажные фонарики: ей было приятно, потому что она наклонилась неслучайно, уловка, к которой она прибегла, чтобы привлечь к себе внимание Сергея Юрьевича,  удалась и теперь, будоража воображение юноши, она, как ей казалось, имела над ним власть.

-Вы так и не ответили на мой вопрос, - не поднимая глаз, заметила Мила.

-Какой вопрос? – еле слышно спросил Башкин.

-Вам нравится Дюма? – повторила она. А спросила она о нем, для того, чтоб обратить на себя внимание. (Но это раньше). Теперь же она хотела посмотреть, как он справится с чувствами, и сможет ли говорить, если перехватило дыхание и не хватает воздуха.
 
-Не так, чтоб сильно, но, вообще-то, да, - уже громче ответил Башкин.

С этого момента между ними установилась некая связь; теперь после того случая, при встрече с ней у него в груди возникал приятный холодок. Иногда он останавливался посреди дороги, чтоб посмотреть, как она поправляет платье, или, подставив для удобства круглое колено, вынимает из сумочки кошелек. Она же делала вид, что не замечает его нескромных взглядов. Однажды он заметил, что и она наблюдает за ним. Но этот взгляд, в отличие от внимательных взглядов, которыми он нередко, осмелев, удостаивал не только ее, но и других женщин, был неожиданным, как «вдруг», о котором можно было догадаться по потухшим глазам, опущенным книзу, по изящному повороту стриженой головки, когда она небрежно поправляла рукой челку. Тем не менее, в глазах, которые всегда выражали озабоченность и беспокойство,  он заметил тень смущения и обрадовался этому обстоятельству, хотя ни о чем таком о Миле не думал. Но, тем не менее, ему было приятно осознавать, что она удостоила его своим вниманием. Нельзя с полной  уверенностью утверждать, что ее заинтересовал молодой учитель, хотя в тот вечер и Башкин, и Мила боялись встречаться взглядами. По всей видимости, Леля советовалась с Милой о Башкине и та поддержала ее в том смысле, что, мол, если он хочет, пускай приходит, а она уже оценит  его с точки женской точки зрения, но не только затем, чтоб поддержать девочку: ей и самой хотелось взглянуть на учителя.
 
После библиотеки девочки пошли провожать Башкина. Когда они вышли из библиотеки, Маша спросила Башкина:
-Не правда ли Мила - красивая?

-Что? – переспросил учитель.

-Вам понравилась Мила? – повторила Маша.

-В каком смысле? – спросил Башкин. Он никак не мог понять, к чему этот вопрос и что бы он значил, не значил ли он, что  девочки видели, как он разволновался перед Милой.

-Мила всем нравится, – обиженно надув губки, заметила Маша. – Да, Леля?

-Да, - согласилась с ней Леля.

-Ну, так как? Понравилась? – не отставала от него Маша.

-Что ты пристала к человеку: понравилась, не понравилась. Понравилась! И что с того? - сказала Леля и посмотрела на Башкина, взглядом требуя ответа: «Понравилась?»

-Понравилась, - сдавшись, безразлично проронил Башкин. И добавил, - Ну, и что?
«Ну, и что?» предназначалось Маше.

-Ничего, - ответила Маша. – Просто она всем нравится.
      
Они шли, избегая освещенных улиц, окольным путем, известным только девочкам, чтобы их никто не увидел. Обнаженные деревья плескались в темноте ночи. Когда кто-то из них ступал в лужу, и они все ступали в лужу, или же, когда их окликали, когда они вдруг увидели пьяного, который стоял на дороге, и испугались, они смеялись – за всем, что бы они ни делали, что бы ни видели, следовал дружный взрыв смеха, громким эхом отдающийся во влажном воздухе, над которым они тоже смеялись. Они веселились, но им казалось, что веселья недостаточно много, чтобы быть веселыми.

Под конец пути, когда скованность и робость исчезли, не скрывая радости от ночной прогулки, Леля осмелела и выхватила из рук учителя книжку с романом злополучного Дюма:
-Эта книга интересная? – спросила она.

-Интересная, - односложно ответил Башкин, и подумал, что сегодня все задают ему вопросы, и все они дурацкие: Мила приставала к нему со своим Дюма, Мочалкина – с Милой, и вот теперь Леля. «Ей что, нужна эта книжка? Наверное, дело даже не в ней. Так в чем? Они все ко мне сегодня пристают, как будто имеют право на меня. И это все потому, что пошел в библиотеку, потому что заглянул в лиф платья, потому что кому-то кажется, что я не безразличен к ее подруге, или потому что ее подруга без ума от меня. Что им всем надо? Я не хочу ни о чем говорить. Если я молчу или не умею поддержать разговор, то это не значит, что так, таким образом, задавая глупые вопросы, меня можно расшевелить. Расшевелить – вряд ли, а вот,  разозлить можно».

-О чем она? – не отставала Леля.

-Прочитай, узнаешь, - не без раздражения посоветовал ей Башкин.

-А если не читать? – не потому  что ее мучило любопытство, а потому что ей тоже, как Миле, хотелось, чтоб он обратил на нее внимание, спросила его Леля.

-Ну, она о Варфоломеевской ночи. Слышала о такой? И о… - начал нудным голосом объяснять учитель.

Но не успел он закончить, как девочка нетерпеливо прервала его:
-Это из истории?

-Да, - ответил Башкин.

-Тогда слышала. Скучно, - о том, что книга скучная, она сказала, смеясь. Она смеялась даже тогда, когда они расставались, хотя, ей, наверное, должно было быть грустно, потому что прекрасный вечер заканчивался и неизвестно, повторится ли он еще когда-нибудь.