Сказ о добром молодце и трёхглавом змее

В тридевятом царстве, за семью лесами да семью реками, жил добрый молодец — Иван;свет. Кузнец ему сковал сапоги из стали, и по весне отправился он в путь далёкий — туда, где поток живой воды протекает, чтобы пропавшую царевну вернуть.

Кузнец мне сковал сапоги из стали,
И по весне я отправился в путь,
Туда, где поток живой воды протекает,
Чтобы пропавшую царевну вернуть.

Медленно камень точит подковы
Верного гнедого коня…

Долго ли, коротко ли ехал Иван — миновал леса дремучие, переплыл реки быстрые, поднялся на горы высокие. На краю глухого леса встретил он избушку на курьих ножках, а в ней — старуху;ведьму, что судьбы людские по звёздам читала.

Старуха на святки судьбу мне гадала,
Я видел себя в тихом танце свечи.
Скрипнула дверь, и свеча запорхала,
Упала слеза с горячей щеки…

Разложила старуха карты старинные, бросила в огонь травы волшебные. Видит Иван: вот он бьётся со змеем, меч в руке дрожит, а за спиной — пропасть бездонная. Но в последний миг вспыхивает свет, и видит он поток живой воды, что силу ему даст.

— Путь твой тяжёл, — молвила ведьма. — Змей силён, хитёр да коварен. Но если сердце твоё чисто, а воля крепка, одолеешь ты чудище. Помни: не силой одной побеждаешь, а мудростью да верой.

Поблагодарил Иван старуху и двинулся дальше.

Медленно ветер следы заметает,
Будто не бывало меня…
Сухою рукою солёные хлебные
Крохи смахну я со стола.
Глотком раскалённого солнца вечернего
Запрёт свои двери изба на столбах.

Дни шли за днями. Усталость накатывала, глаза застилала пелена, но он шёл вперёд.

Воском густым глаза застилает,
Век моих узор кружевной…
Босыми ногами, походкой усталою
Иду, где пылает огонь над водой.
За этим мостом видно зарево алое,
На том берегу кто;то машет рукой.
Дай же мне сил найти переправу,
Коль не вернуться домой…

Наконец достиг Иван логова змеиного — высокой скалы у самого потока живой воды. Там, в пещере тёмной, томилась царевна Марья. А перед входом — сам змей трёхглавый, огнём дышит, хвостом землю взрывает.

Вышел Иван вперёд, поднял меч:
— Отдай царевну по;доброму, змей! Не губи душ невинных!

Захохотал змей страшным голосом:
— Ха! Да кто ты такой, чтобы мне указывать? Покажи силу свою, молодец!

Началась битва не на жизнь, а на смерть. Иван махал мечом, уворачивался от огненных струй, отбивался от ударов хвоста. Но змей был силён. Вот уже меч в руке Ивана дрогнул, силы начали покидать его.

Котел готов,
В нём закипает твоя печень,
Сердце, кровь и всё, что было человечьего…
Из жил струна вопьётся в дерево,
И заиграет эта песня древняя.

— Голову свою склони в смирении, — шипел змей. — Полной грудью вдохни огонь! Эту принцессу не спасти из пленения, не заплатив своею душой!

Меч в руке Ивана вдруг превратился в лужу, растаял, как лёд на солнце. Понял молодец: не силой взять, а жертвой. Боль притупилась и стала слабеть — просто нечему больше болеть.

— Уж сними эту голову с плеч, — сказал он змею. — Пусть огонь кости сгложет, но царевну освободи!

Котел бурлит,
И внутренности покрывает золото.
К концу подходит этот ритуал.
Из жил струна вопьётся в дерево,
И заиграет эта песня древняя.

Забрал змей душу Иванову, а тело его сам занял. Открыл добрый молодец глаза — а они золотом полыхают, будто две звезды в ночи. Потрогал грудь — а там внутри всё по;другому стало: не бьётся сердце, не течёт кровь, а огонь мерцает.

Ощупал себя Иван — тело его, да не его. Движения чужие, шаги непривычные. Пошёл он вперёд, сам не зная куда, а ноги будто сами дорогу выбирали.

А в родном селе тем временем ждала его любимая — Марьюшка. День и ночь у окошка сидела, в поле глядела, звала, убивалась горем.

Выйду я во поле чистое,
Горюшком разольюсь по лесам:
«Почто оставил ты меня сиротинушкой?»
Горькая;горькая катится слеза…
Не смирюсь, не успокоюсь я,
Буду звать тебя, дозываться,
Сердце кровью обливается:
«Родненькая ты моя душа!»

Плакала Марьюшка, песни печальные пела, а ветер подхватывал их и нёс далеко;далеко, через леса и поля, прямо к Ивану. Услышал он голос любимый — и что;то дрогнуло в его новом сердце. Вспомнил он дом родной, глаза Марьюшкины, смех её звонкий.

И пошёл Иван, ведомый голосом Марьюшки, что всё звучал в ушах — тихим плачем, песней печальной, шёпотом ветра. Ноги сами несли его через леса дремучие, через реки быстрые, через поля широкие — туда, где дом родной стоял, где у окошка его ждали.

Вышел он к родной деревне на рассвете. Видит — стоит Марьюшка у калитки, смотрит вдаль, платок в руках мнёт. Увидела его — вскрикнула, руки к нему протянула, да так и бросилась навстречу. Плакала от счастья девица, слёзы радости на землю роняла, прижалась к груди его, шепчет:

— Вернулся… вернулся мой родной! А я уж думала — не дождусь, сгинул ты в дальних краях…

Обнял её Иван, гладит по волосам, а сам молчит — слов не надо. Идут они к дому рука об руку, а Марьюшка всё улыбается сквозь слёзы, на любимого глядит. Только потом она заметила: глаза у любимого не голубые, как прежде, а золотые — будто солнце в них застыло, мерцает тёплым светом.

Замерла Марьюшка на миг, всмотрелась пристальнее. Лицо родное, улыбка та же, а вот взгляд… иной стал. Глубокий, мудрый, будто видел он то, чего ей не дано.

— Что с тобой, Ваня? — тихо спросила она. — Глаза твои… другие.

— Всё хорошо, Марьюшка, — ответил Иван, и голос его звучал ровно, спокойно. — Просто путь был далёк, много чего повидал. Но теперь я дома, с тобой.

И зажили они в своём доме. Построили жизнь заново: Иван работал в поле, помогал соседям, чинил заборы, а Марьюшка вела хозяйство, пекла хлеб, вышивала узоры на полотенцах. Вечерами сидели на крыльце, смотрели на закат, разговаривали о пустяках и о важном.

Но только Марьюшка замечала, что изменился её любимый. Стал непохожим на себя. Прежде шутил он часто, смеялся звонко, песни пел за работой. А теперь говорил мало, задумчиво смотрел вдаль, будто слушал что;то, чего она не слышала. Бывало, встанет посреди дела, засмотрится на небо или на ручей — и стоит так долго;долго, а глаза его золотые мерцают, отражая свет невидимый.

Однажды спросила Марьюшка:

— Ваня, скажи мне правду. Что с тобой случилось там, в дальних краях? Почему глаза твои золотом горят?

Вздохнул Иван, взял её за руки, посмотрел прямо в глаза.

— Было со мной многое, Марьюшка. Путь тяжкий прошёл, через смерть и тьму шёл. Душа моя чуть не сгинула, но любовь твоя меня позвала обратно. Я не тот, что прежде, — да, изменился. Но сердце моё по;прежнему твоё, и душа, хоть и прошла через испытание, всё равно тебя любит.

Прижалась Марьюшка к нему, заплакала тихо.

— Мне всё равно, какой ты, — прошептала она. — Лишь бы рядом был. Пусть глаза золотые, пусть молчишь подолгу — лишь бы живой, лишь бы со мной.

Улыбнулся Иван, обнял её крепко. В тот миг глаза его на мгновение вспыхнули ярче, а потом снова стали спокойными, тёплыми.

С тех пор Марьюшка больше не тревожилась. Понимала: изменился её Ваня, но не душой, а лишь оболочкой. Любовь его осталась прежней — крепкой, верной, светлой. А золотые глаза… что ж, может, это знак того,